Жанр: Мемуары
Олимпио, или Жизнь Виктора Гюго
...с Ламенне, и на Гюго большое впечатление произвели его
поношенный сюртук, синие чулки из грубой шерсти, деревенские башмаки.
Ламенне стал для него не только духовником, но и другом, в котором он
любил его ворчливую прямоту. С Ламенне поэт познакомился еще в ту пору,
когда этот мыслитель был полон благожелательности и нежных чувств к людям;
вскоре, однако, преследования обратили его в существо "нервное и
раздражительное", каким Ламенне стал в тридцатые годы XIX века.
Ла-Рош-Гийон находился на берегу Сены, это был замок эпохи Возрождения,
с великолепными резными панелями на стенах и чудесными гобеленами. Хозяин
казался "божественно" любезным; несомненная доброта души сочеталась у него
с удивительным обаянием, но кое-что оставалось в нем от прежних его
аристократических повадок. Когда этот аббат смотрелся в зеркало,
приглаживая свои густые тонкие волосы, он иной раз не мог удержаться от
лукавого и кокетливого взгляда. Настоящий стендалевский епископ. Виктору
была отведена в замке великолепная комната, и прислуживала ему целая армия
угодливых слуг. Каким резким контрастом показалось ему парижское его
жилище, когда он, возвратившись из поездки, должен был съехать с квартиры
на улице Мезьер и поселиться на чердаке дома N_30 по улице Драгон вместе
со своим родственником, приехавшим из Нанта, - Адольфом Требюше. Три брата
Гюго, покинутые отцом, пытались сблизиться с родней по материнской линии.
Абель, Эжен и Виктор написали коллективное письмо своему дяде, господину
Требюше: "Дорогой дядюшка, разрешите вашим парижским родственникам
присоединить свои наилучшие пожелания к тем, которые выразят ваши близкие
в Нанте, и поздравить вас с днем рождения вместе со всеми вашими детьми...
Мы знаем вас по Адольфу и живо чувствуем, как нам не хватает вас в часы
наших удовольствий... Адольф такой славный, такой веселый, такой любезный
юноша. Счастливы отцы, которые, подобно вам, могут гордиться добрыми
качествами своих детей".
Виктор Гюго и его двоюродный брат "сняли сообща мансарду из двух
комнат. Одна была их гостиной; вся роскошь ее состояла в мраморном камине,
над которым висела на стене Золотая лилия - премия, полученная на
Литературном конкурсе в Тулузе. Вторая комната - узенькая полутемная
кишка, в которой с трудом поместились две койки, - служила спальней...
Платяной шкаф был один на двоих - больше чем достаточно для Виктора, так
как у него имелось только три рубашки".
Позднее Гюго изобразил под именем Мариуса того юношу, каким он был сам
на улице Драгон:
"Высокий и умный лоб, глубоко вырезанные и раздувающиеся ноздри, облик
искренний и спокойный, что-то надменное, задумчивое и невинное в выражении
лица... В обращении он был сдержан, холоден, вежлив и замкнут... Нищета
держала его в своих лапах. Было такое время в жизни Мариуса, когда он
подметал лестничную площадку перед своей дверью, покупал в зеленной на
одно су сыру бри... Одной отбивной котлетой, которую он жарил сам, он
питался три дня: в первый день он съедал мясо, во второй день съедал жир,
на третий день обгладывал косточку..."
[Виктор Гюго, "Отверженные"]
Но и в дни нищеты Гюго сохранял строгое достоинство, уважал себя и
внушал другим уважение к себе. Будучи монархистом, он, однако, без
колебаний предложил убежище молодому своему приятелю, республиканцу
Делону, которого искала полиция. Покойная мать научила его
покровительствовать преследуемым.
Все было бы сносным, будь он счастлив в любви, но между ним и невестой
вновь начались ссоры в духе размолвок мольеровских влюбленных. Адель
обижалась из-за пустяков, воображала, что он "презирает" ее; Виктор
вспыхивал при каждом слове, пробуждавшем у него ревность. Он вдруг
принялся нападать на Жюли Дювидаль де Монферье, подругу Адели,
преподававшую рисование, очень талантливую художницу, и в его яростных
нападках сказывались предрассудки, которые внушила ему мать.
Виктор Гюго - Адели Фуше, 3 февраля 1822 года:
"Эта молодая особа имела несчастье стать художницей - обстоятельство
вполне достаточное, чтобы погубить ее репутацию. Стоит ли женщине отдать
себя во власть публики в каком-нибудь одном отношении, и публика решит,
что эта женщина ей принадлежит во всем. Да и как можно предполагать, чтобы
молодая девушка сохранила чистоту воображения и, следовательно,
нравственную чистоту после тех учебных этюдов, которых требует живопись,
этюдов, для которых надо прежде всего отречься от стыдливости?.. А кроме
того, подобает ли женщине опуститься и войти в артистический мир, в тот
мир, где так же, как она, находят себе место и актрисы и танцовщицы?.."
Подобная суровость удручала бедняжку Адель. "Смилуйся надо мной, -
писала она, - люби меня мирно, спокойно, - так, как ты и должен любить
свою жену". И она пишет также: "Страсть - это нечто излишнее, она
недолговечна; так я по крайней мере слышала от людей..." Высказывания
милые и забавные, но у Виктора Гюго не было ни малейшего чувства юмора.
Юноша серьезный, торжественный, он в ответ прочел невесте целый курс о
роли страсти в любви.
Виктор Гюго - Алели Фуше, 20 октября 1821 года:
"Любовь, по мнению света, - это плотское вожделение или смутная
склонность, которую обладание гасит, а разлука уничтожает. Вот почему ты и
слышала, при столь странном понимании этих слов, что страсти недолговечны.
Увы, Адель! Знаешь ли ты, что и слово страсти означает - страдания? И
неужели ты искренне веришь, что в обычной любви мужчин, столь бурной с
виду и столь слабой в действительности, есть хоть сколько-нибудь
страдания? Нет, любовь духовная длится вечно, ибо существо, испытывающее
ее, бессмертно. Любовь - это влечение души, а не тела. Заметь, что тут
ничего нельзя доводить до крайности. Я вовсе не говорю, что тело не имеет
никакого значения в главнейшей из всех привязанностей, а иначе для чего бы
существовала разница между полами и что мешало бы, например, двум мужчинам
пылать друг к другу страстью?"
Адель, в сущности, была довольна, что жених обожает ее, но тревожилась
за будущее. Справится ли она с ролью великой возлюбленной, которую он ей
предназначил? "Виктор, я должна тебе сказать, что напрасно ты полагаешь,
будто я стою выше других женщин..." В самом деле, напрасно страстно
влюбленные мужчины возносят любимую женщину на недоступную ей вершину, -
при таком положении у нее может закружиться голова, и она упадет. Что
касается родителей невесты, они иной раз тоже пугались бурных чувств
жениха. Как-то раз вечером на улице Шерш-Миди, куда Адель умолила
пригласить Виктора, зашел разговор об адюльтере, и тут в словах Гюго
прозвучала настоящая свирепость. Он утверждал, что обманутый муж должен
убить или покончить с собой. Адель возмутилась: "Какая нетерпимость! Ты бы
сам стал палачом, если бы его не нашлось... Что за участь меня ждет?
Право, уж не знаю... Не скрою от тебя: все мои родные испугались...
Когда-нибудь мне придется трепетать перед тобой..." Он подтверждает свою
точку зрения:
"Я спросил себя, прав ли я, и не только не мог осудить свою
недоверчивую ревность, но считаю, что в ней-то и есть самая суть той
целомудренной, исключительной, чистой любви, которую я питаю к тебе и
которую, боюсь, не сумел внушить тебе... Поверь - кто любит всех женщин,
не ревнует ни одну..."
А вот и еще разногласие между ними. Кроме любви, для Гюго значение имел
только его труд, и он пытался привлечь к нему любимую. Но она откровенно
говорила, что ничего не понимает в поэзии: "Признаюсь тебе, твой ум и
талант, который, возможно, есть у тебя и который я, к несчастью, не умею
ценить, не производят на меня ни малейшего впечатления..." Эти слова
вызывали у него улыбку: "Ты говоришь, Адель, что когда-нибудь я замечу,
как мало ты знаешь, и почувствую эту пустоту... Ты мне однажды уже сказала
с очаровательной простотой, что ничего не смыслишь в поэзии... А что такое
поэзия, Адель? Определю в двух словах: поэзия - это отражение добродетели;
прекрасная душа и прекрасный талант почти всегда нераздельны. Ну и вот, ты
должна понимать поэзию, она исходит из души, она может проявляться и в
прекрасном поступке, и в прекрасных стихах..." Пусть же Адель, уничижая
себя, не заставляет его защищать свою будущую жену от нее самой. "Ты
уверяешь, что я понимаю поэзию, - писала она, - но ведь я никогда не могла
написать ни одного стихотворения. А разве стихи не поэзия?.." На это он
терпеливо отвечает: "Когда я сказал, что твоя душа понимает поэзию, я лишь
открыл тебе одно из небесных ее дарований. "Разве стихи не поэзия?" -
спрашиваешь ты. Стихи сами по себе еще не поэзия. Поэзия - в идеях; идеи
исходят из души. Стихотворная форма - это лишь изящная одежда, облекающая
прекрасное тело. Поэзия может быть выражена и прозой; она только
становится более совершенной благодаря прелести и величию стиха..."
Многообещающее начало назидательных уроков в будущие вечера семейной
жизни.
Ради своей любви он принес большую жертву: сблизился со своим отцом. А
ведь ему казалось, что таким образом он изменяет памяти обожаемой матери.
"Я робок и горд, а вынужден просить; я хотел возвысить литературу, а
работаю ради денег; я, любящий сын, чту память своей матери, а забываю
мать, ибо пишу отцу..." Однако при ближайшем знакомстве отец оказался
лучше, чем его рисовала оскорбленная "госпожа Требюше". Генерал Гюго был
очень славным человеком, к тому же он любил поэзию, сам писал новеллы и с
превеликой скромностью считал их недостойными опубликования. Поняв, что
сыновья, вопреки своим обещаниям, не занимаются юриспруденцией, он
милостиво согласился, чтобы они избрали чисто литературное поприще.
Генерал Гюго - сыну Виктору, 79 ноября 1821 года:
"Я прекрасно знал, что ни ты, ни Эжен не проявляете усердия в посещении
лекций, и все ждал, когда же вы мне сообщите причину вашего небрежения. Я
не могу все приписать даже той уважительной причине, какую вы приводите в
свое оправдание, и думаю, что надо искать ее в вашей прирожденной любви к
литературе, в твоей склонности к поэзии, Виктор, - склонности, за которую
я так бранил вашего дядю Жюста, ибо она отвращала его от обязанностей по
службе; склонность эта весьма часто овладевает и мною, но у тебя-то она
оправдана поистине превосходными стихами. Ты зачат не на Пинде, но на
одной из самых высоких вершин Вогезов, в пути из Люневиля в Безансон, и
как будто чувствуешь свое почти воздушное происхождение - твоя муза всегда
возвышенна в тех творениях, кои я видел..."
У Виктора Гюго вошло в привычку посылать отцу свои оды: генерал хвалил
их, делая, однако, наивные и педантические замечания о форме стихов. В
отношении денег он проявил щедрость и, оплакивая свои замки в Испании и
потерянную субсидию, все же оказывал сыновьям помощь в меру своих
возможностей. Возможности эти возросли бы, говорил он, если бы
правительство увеличило ему сумму пенсии, на что он имеет право, и Виктор,
друг Шатобриана, могущественного в те годы, должен в этом помочь отцу.
Итак, Виктор стал покровителем отца, и вскоре отношения их сделались
такими сердечными, что генерал пригласил его приехать поработать в Блуа,
где он купил совместно с женой просторный загородный дом - бывшее владение
монастыря Сен-Лазар. Но чтобы воспользоваться приглашением, следовало
признать своей родственницей вторую жену генерала Гюго, а сыновья от
первой жены еще не были согласны на это.
Так же как и отца, Виктора Гюго очень тревожило здоровье Эжена.
Насколько Абель был юношей спокойным и положительным, настолько Эжен давно
был подвержен приступам ярости. Несомненно, что в их роду были характеры
буйные, с болезненным воображением, видевшим вокруг всякие ужасы. Но у
Эжена, особенно после смерти матери, эти опасные черты развились так
сильно, что вызывали беспокойство. Стихи своего брата он критиковал с
такой завистливой злобой, что это коробило Феликса Бискара. Он где-то
пропадал целыми днями, не проявлял больше ни малейшей привязанности к
братьям, писал отцу гнусные письма, которые Виктор старался как-то
извинить: "Подождем судить, дорогой папа. У Эжена доброе сердце, он
признает свою вину..."
А истина была в том, что Эжен сходил с ума от ревности и в поисках
облегчения давал волю приступам бешенства. Он не мог перенести мысли, что
в скором времени его брат женится на Адели, и доходил до того, что говорил
Виктору ужасные вещи о его невесте.
Виктор Гюго - Адели Фуше, 30 ноября 1821 года:
"В отвратительном свете предстал передо мной характер человека,
которому я еще вчера был глубоко предан, человека, ради будущности
которого я отчасти пожертвовал своей будущностью, человека, которому я
отдавал плоды своего труда и бессонных ночей, хотя должен был считать их
твоим достоянием. До сей поры я все ему прощал, в его низкой зависти, в
его злобных и подлых выходках я видел лишь неприятные странности желчной
натуры... Боже мой! Если б я сказал тебе, какого имени он заслуживает!
Нет, я этого не скажу тебе, я не хотел бы и самому себе это сказать... Ты
не понимаешь меня, моя Адель, ты удивляешься, что твой Виктор охвачен
таким бурным негодованием и так неумолим к проступку брата. Адель, ты не
знаешь, что он мне сделал. Я все ему прощал и впредь прощал бы, - все,
кроме этого. Лучше уж он зарезал бы меня во сне. На свете есть только одно
существо, в отношении которого я не могу простить ни малейшего оскорбления
и даже намерения оскорбить, - и конечно, я говорю не о себе! Как посмел
этот негодяй коснуться самого дорогого, самого святого для меня? Зачем
вздумал он отнять у меня мое достояние, мою жизнь, единственное мое
сокровище? Ах, если бы это был чужой мне человек!.."
И все же он простил. Справедливость не позволила ему считать брата
вполне ответственным за его выходки, - ведь порою казалось, что Эжен сам
не сознает, что он говорит.
5. ХОТЕТЬ - ЭТО МОЧЬ
Пора мечтаний, и силы, и благодарения!..
Быть чистым, быть сильным, быть возвышенным
и верить в чистоту людей...
Виктор Гюго
Больше шести месяцев прошло со времени помолвки в Дре, и вокруг
семейства Фуше опять пошли сплетни. Дядюшка невесты, господин Асселин,
человек неблагожелательный, старший брат Фуше - Виктор, приятели и кумушки
говорили, что Адель серьезно компрометирует себя, принимая ухаживания
юноши, который ничего не делает, не умеет заработать на жизнь и даже не
может добиться согласия своего отца. Невеста прониклась всякими
сомнениями, стала настойчивой: "Я вижу, Виктор, когда рассуждаю не в
шутку, что у нас очень мало оснований считать нашу женитьбу возможной.
Пойми положение моих родителей: они не видят ничего определенного..."
Жалобы Адели были кроткими и носили мещанский характер; Виктор по самому
складу своей натуры вставал в таких случаях в позу гордого испанца: "Я
пойду к твоим родителям и скажу им: "Прощайте, вы увидите меня, лишь когда
я добьюсь независимого положения и согласия моего отца, или не увидите
вовсе..." Затем он описывал с горечью, что должно за сим последовать. Он
умрет, и "когда-нибудь, Адель, ты встанешь с постели женою другого; тогда
ты возьмешь все мои письма и сожжешь их, чтобы не сохранилось никакого
следа, оставленного моей душой на земле". И тотчас Адель с упорством
практичной женщины возвращала его на землю: "Какие огромные препятствия
стоят перед нашей любовью, особенно если ты намерен предоставить событиям
идти своим чередом..." А в другом письме она говорит: "Да, друг мой, я
довольна, что ты работал... Пожалуй, я еще более была бы довольна, если бы
видела в твоей работе больше последовательности. Мне кажется, что, за
исключением иных случаев, которые нельзя предвидеть, не следует начинать
новую вещь, пока не окончена та, над которой ты уже трудишься. Вот я какая
придира!.."
Все эти сомнения вызвали в нем вспышку гордости.
Виктор Гюго - Адели Фуше, 8 января 1822 года:
"Не спрашивай меня, дорогая Адель, отчего я так уверен, что создам себе
независимое существование, - ведь тогда ты заставишь меня заговорить о
некоем Викторе Гюго, которого ты не знаешь и с которым твой Виктор
нисколько не стремился познакомить тебя. У этого Виктора Гюго есть и
друзья и враги; военное звание отца дает ему право появляться всюду и быть
на равной ноге со всеми; нескольким своим опытам, хоть и слабым еще, он
обязан преимуществами и неудобствами ранней известности; во всех гостиных,
где он появляется чрезвычайно редко, люди, судя по его печальному и
холодному лицу, полагают, что он занят какими-то важными замыслами, меж
тем как он поглощен мечтами о юной девушке, кроткой, очаровательной,
добродетельной и, к счастью для нее, неизвестной в гостиных.
Мне очень часто говорили, да говорят еще и сейчас (чересчур смело,
конечно), что я призван к какой-то блистательной славе (повторяю эту
гиперболу в точности); а сам я полагаю, что создан я для семейного
счастья. Однако, если нужно пройти через известность, чтобы достичь этого
счастья, я видел бы в славе лишь средство, а не цель. Я жил бы вне этой
славы, хотя и относился бы к ней с почтением, как должно всегда относиться
к славе. Если она придет ко мне, как это предсказывают, скажу, что я не
надеялся на нее и не желал ее, ибо все мои надежды и желания я отдал тебе
одной..."
Но почему, спрашивается, их брак невозможен или еще очень далек?
Субсидия ведь обещана министром. "Очень возможно, друг мой, что через
несколько месяцев мне предоставят какое-то место с окладом в две-три
тысячи франков, и тогда с теми деньгами, которые принесет мне еще и
литература, разве мы не сможем жить тихо и мирно, в уверенности, что наши
доходы будут возрастать по мере того, как будет увеличиваться наша
семья?.." Согласие генерала Гюго? "Но скажи мне, почему отец, увидав, что
я достиг независимости, отказался бы сделать меня счастливым?.. Отец мой
челочек слабый, но, несомненно, добрый. Если сыновья выразят ему искреннюю
привязанность, они могут оказать на него большое влияние... Я надеюсь,
что, после того как отец сделал мою мать несчастной, он не захочет обречь
и меня на несчастную жизнь. Придет день, Адель, когда мы с тобою будем
жить под одной кровлей, в одной комнате, и ты будешь засыпать в моих
объятиях... Радости супружества станут нашим долгом и нашим правом..."
Мечты, чаровавшие пылкого юношу, который читал и создавал любовные
стихи, но жил в строжайшем целомудрии. Он хотел, чтобы это тоже стало
достоинством в главах его невесты: "Я счел бы заурядной женщиной (то есть
довольно ничтожным созданием) ту молодую девушку, которая вышла бы замуж
за молодого человека, не будучи убежденной и по его принципам, известным
ей, и по его характеру, что он не только человек благоразумный, но -
употреблю тут слово в полном его смысле - что он девственник, как
девственна она сама..." Но реакция со стороны Адели была неожиданной:
разве можно говорить о таких "необычайных вещах" с благовоспитанной
девушкой? Разумеется, можно, отвечал пылкий жених: "Я тебе доказал, как
велика твоя власть надо мной, ибо один лишь образ твой сильнее всех
волнений чувств, свойственных моему возрасту; я тебе сказал, что человек,
настолько бессовестный, что он, нечистый, испачканный, готов соединить
свою жизнь с чистой, непорочной девушкой, достоин презрения и
негодования... Будь я женщиной и если бы мой суженый сказал мне: "Ты была
мне оплотом против всех других женщин, ты первая женщина, кого я сжимал в
своих объятиях, единственная, кого я буду обнимать; я с наслаждением
привлекаю тебя к своей груди, я с ужасом и отвращением оттолкнул бы всякую
другую женщину", - мне кажется, Адель, что, будь я женщиной, подобные
признания любимого отнюдь не были бы мне неприятны. Но, может быть, ты не
любишь меня?.." Нет, она любила его - как истая дочь супругов Фуше, то
есть гораздо проще.
8 марта 1822 года, подхлестываемый ею, Гюго решился наконец просить у
своего отца согласия на брак. Письмо он показал невесте, и та нашла, что
оно написано очень хорошо. За исключением ее портрета, ибо Виктор
изобразил ее сущим ангелом: "Во мне же нет ничего ангельского, выкинь,
пожалуйста, эту мысль из своей головы, я - земная". О, чудесный реализм
женщин! Затем она попыталась объяснить ему, что для нее счастье дороже
славы: "Как ты можешь говорить мне, что я должна считать мой брак с тобой
лестным для себя только по тем соображениям, что твой отец имеет высокий
ранг? Ужасное заблуждение с твоей стороны! Какое мне дело до всяких рангов
и званий?.. Заявляю тебе, что это твое важнейшее соображение для меня
самое последнее. Помни, мне все равно, стану ли я женой академика, лишь бы
я была твоей женой, и пойми - имеет ли для меня значение, что я буду
снохой генерала..."
Прошло несколько дней тревожного ожидания. Влюбленные говорили, что
если отец не даст согласия, они убегут и поженятся в какой-нибудь чужой
стране. На этот раз благовоспитанная девица с улицы Шерш-Миди поднялась до
высоты страсти. Напрасные дерзновения: в ответе генерала Гюго, в общем
благоразумном, дано было согласие с определенными оговорками. Он совсем не
порицал привязанность сына к Адели Фуше: "общественный ранг" супругов
Фуше, старых его друзей, он считал вполне достаточным; куда больше его
беспокоило то, что ни у жениха, ни у невесты нет никакого состояния. Ах,
если б у него были те миллионы реалов, которые обещал ему Жозеф Бонапарт!
Но у него ничего не было. "Из сего следует, что прежде чем думать о
женитьбе, тебе надо приобрести профессию или получить должность, а я не
считаю таковыми литературное поприще, как бы ни были блестящи твои первые
на нем шаги. Когда ты выполнишь то или другое условие, я охотно помогу
тебе осуществить твое желание, коему я нисколько не противлюсь..." В этом
послании было только одно темное облачко: генерал настойчиво говорил о
"теперешней своей супруге". Чтобы сохранить его благоволение, необходимо
было признать его второй брак, что Виктор Гюго и сделал с большим тактом и
обычным своим достоинством.
Наступило лето, а в летнюю пору Фуше обычно уезжали из Парижа. Было
решено, что они снимут дом в Жантильи и что Виктор Гюго, теперь уже
признанный жених, будет туда приглашен, но для приличия его поместят на
голубятне. Госпожа Фуше ждала тогда четвертого ребенка, "поздний плод
супружеской любви", и беременность эту переносила тяжело.
Адель - Виктору:
"Если мама подарит нам братца, должна ли я уговаривать ее, чтобы она
сама его кормила?.. Мама уже в таком возрасте, что не может одна ухаживать
за малюткой, и мне придется пробыть в семье еще года два по меньшей мере.
Если ты полагаешь, что я обязана остаться дома на это время, тогда я
посоветую маме не отдавать его кормилице... Скажи откровенно, как ты
думаешь. Нас всех кормили дома, и я хотела бы, чтобы так было и с этим
крошкой... Это во многом зависит от меня. Я хочу, чтобы ты выразил свою
волю..."
Что ответил Гюго на этот вопрос, нам неизвестно; вероятно, он не имел
никаких возражений против того, чтобы его будущего шурина отдали
кормилице.
Адель - Виктору:
"Так, значит, ты приедешь в Жантильи! Какое счастье!.. Буду видеть тебя
каждый день, каждый день буду говорить с тобой. Если мы поспорим из-за
чего-нибудь, то размолвка наша будет короткой. Когда я выйду утром в сад,
а ты будешь у себя на голубятне, мы поздороваемся друг с другом. Но гулять
нам вдвоем в саду без мамы нельзя. Так приказано... Придется уважить
родителей, они наложили запрет, полагая, что так должно быть..."
Виктор Гюго выразил в ответном письме свою радость, затем вспомнил свою
замечательную, мать: "Соединив нас, она-то уж не вздумала бы ставить между
нами такие странные и почти что оскорбительные преграды. Уважая нас обоих,
она считала бы унизительным для себя стеснять нашу свободу. Наоборот, она
пожелала бы, чтобы в возвышенных задушевных беседах мы оба готовились к
святой близости в браке... Как было бы мне сладостно наедине с тобой
бродить в вечернем сумраке, вдали от всякого шума, под деревьями, среди
лужаек. Ведь в такие минуты душе открываются чувства, неведомые
большинству людей..."
Несмотря на то что вечера приходилось проводить и кругу семьи, "в
постоянном стеснении", он с наслаждением "вкушает счастье в Жантильи", дни
покоя, упоения и тайн, когда Адель украдкой навещала жениха на его башне и
дозволяла ему сорвать поцелуй с ее уст, обнять ее. Ах, почему двое любящих
не могут провести жизнь в объятиях друг друга? Но для того чтобы упрочить
счастье Жантильи, надо было преуспеть. И вот Виктор Гюго торопил издание
своих "Од" отдельным томом. Сборник был напечатан на средства щедрого
Абеля и был доверен для продажи книжной лавке Пелисье, находившейся на
площади Пале-Рояль, причем Абель сделал брату деликатный сюрприз, послав
ему оттиски корректуры. Томик появился в июне, в зеленовато-серой обложке,
тиражом в полторы тысячи экземпляров. Автору причиталось по пятидесяти
сантимов с экземпляра, то есть семьсот пятьдесят франков за все издание.
Первый экземпляр,
...Закладка в соц.сетях
