Жанр: Мемуары
Портреты современников
...я ответа не было, но вскоре сама поэтесса позвонила по телефону62.-
Голос у нее оказался удивительным: никогда, кажется, не слышал я более
обвораживающего голоса. Не менее привлекательна была и вся немного картавая,
затушеванная речь: так разговаривают женщины очень кокетливые, привыкшие
нравиться, уверенные в своей неотразимости.
Я обещал прочесть стихи и дать ответ после того, как посоветуюсь с членами
редакции. Это было моим правилом: хоть я и являлся единоличным редактором, но
ничего не сдавал в печать без одобрения ближайших сотрудников; к ним
принадлежали в первую очередь Иннокентий Анненский и Вячеслав Иванов, также —
Максимилиан Волошин, Гумилев, Михаил Кузмин.
Промелькнуло несколько дней — опять письмо: та же траурная почтовая бумага и
новые стихи, переложенные на этот
62 М. Волошин рассказал в воспоминаниях о Черубине де Габриак, записанных с его
слов Т. Б. Шанько:
...Лиля [так звали Е. Дмитриеву в домашнем кругу] позвонила
Маковскому. Он был болен, скучал, ему не хотелось класть трубку, и он, вместо
того, чтобы кончать разговор, сказал: Знаете, я умею определять судьбу и
характер человека по его почерку. Хотите, я расскажу Вам всё, что узнал по
Вашему?
И он рассказал, что отец Черубины — француз из Южной Франции, мать —
русская, что она воспитывалась в монастыре в Толедо и т. д. Лиле оставалось
только изумляться, откуда он все это мог узнать, и таким образом мы получили ряд
ценных сведений из биографии Черубины, которых впоследствии и придерживались
(
Новый мир
, 1988, № 12, с. 145. Здесь воспоминания М. Волошина опубликованы
впервые полностью по тексту, подаренному Т. Шанько Владимиру Глоцеру).
160
раз другой травкой, не то диким овсом, не то метелкой (и позже — сколько писем,
столько и травок, по-видимому из заранее подобранного гербария).
Вторая пачка стихов показалась мне еще любопытнее, и на них я обратил внимание
моих друзей по журналу. Хвалили все хором, сразу решено было: печатать. Но
больше, чем стихи, конечно, заинтересовала и удивила загадочная, необычайная
девушка, скрывавшаяся под несколько претенциозным псевдонимом
Черубины
(разумеется от херувима63, херуба, а всё-таки — безвкусно).
Еще после нескольких писем и телефонных бесед с таинственной Черубиной
выяснилось: у нее рыжеватые, бронзовые кудри, цвет лица совсем бледный, ни
кровинки, но ярко очерченные губы со слегка опущенными углами, а походка чуть
прихрамывающая, как полагается колдуньям. От стихов, действительно, веяло
немножко шабашем; но сердце девушки отдано рыцарю,
обагрившему кровью меч в
дверях пещеры Вифлеема
. Она называла себя юкже
иифгжгой
и жаловалась на
безысходное одиночество, от которого не спасал и
Снятой Грааль, в себя
принявший скорби мира
.
Вот стансы с эпиграфом:
Ego vox ejus 64.
В слепые ночи новолунья Глухой тревогою полна, Завороженная колдунья, Стою у
темного окна.
Стеклом удвоенные свечи
И предо мною и за мной,
И облик комнаты иной
Грозит возможностями встречи.
В темно-зеленых зеркалах Обледенелых ветхих окон Не мой, а чей-то бледный локон
Чуть отражен, и смутный страх
63 М. Волошин вспоминал:
Габриак был морской черт, найденный в Коктебеле на
берегу против мыса Мальчин. Он был выточен волнами из корня виноградной
лозы и имел одну руку, одну ногу и собачью морду с добродушным выражением лица.
Он жил у меня в кабинете, на полке с французскими поэтами... Имя ему было дано в
Коктебеле. Мы долго рылись в чертовских святцах (Демонология
Бодена)
[Демономания
французского социолога Жана Бодена (1530—1596)] и, наконец,
остановились на имени Габриах
. Это был бес, защищающий от злых духов
(
Новый
мир
, 1988, № 12, с. 141). Марина Цветаева в воспоминаниях
Живое о живом
рассказала о своем разговоре с Волошиным:
А Черубина откуда?
—
Керубина, т.
е. женское от Херувим, только мы К заменили Ч, чтобы не совсем от Херувима. Я,
впадая: — Понимаю. От черного Херувима
(М. Цветаева, Сочинения в двух томах,
т. 2, М., 1984, с. 188).
64 Я — его голос (лат.).
6 Серебряный век
Мне сердце алой нитью вяжет. Что, если дальняя гроза В стекле мне близкий
лик покажет И отразит ее глаза'
Что, если я сейчас увижу Углы опущенного рта, И предо мною встанет та, Кого так
сладко ненавижу?
Но окон темная вода В своей безгласности застыла И с той, что душу
истомила, Не повстречаюсь никогда
С особым азартом восхищался Черубиной Максимилиан Волошин, посещавший меня
усердно в дни моей болезни и вообще обнаруживший горячий интерес к Аполлону
и
ко всему, что лично меня трогало. Особенно увлекательны были разговоры с ним о
Черубине де Габриак, которая продолжала от времени до времени посылать стихи,
упорно отказываясь, однако, открыть свою тайну
. Мы недоумевали: кто она?
почему так прячется? когда же, наконец, зайдет в редакцию? Нет, она решительно
уклонялась от личного знакомства, настаивала на том, что сотрудничество ее в
Аполлоне
(против всех правил) должно оставаться анонимным, из-за сложных и
неразборчивых
семейных обстоятельств
..
После долгих усилий мне удалось-таки кое-что выпытать у
инфанты
: она и впрямь
испанка родом, к тому же ревностная католичка: ей всего осьмнадцать лет,
воспитывалась в монастыре, с детства немного страдает грудью. Проговорилась она
еще о каких-то посольских приемах в особняке
на Островах
и о строжайшем
надзоре со стороны отца-деспота (мать давно умерла) и некоего монаха-иезуита, ее
исповедника... В то же время письма, сопровождавшие стихи (были письма и без
стихов), сквозили тоской одиночества, желанием довериться кому-нибудь, пойти
навстречу зовам сердца... Наши беседы стали ежедневны. Я ждал с нетерпением
часа, когда — раз, а то' и два в день — она вызывала меня по телефону.
Уж я совсем поправился, начал бывать в помещении журнала на Мойке, вышла и
первая книга
Аполлона
(в начале октября). Интерес к Черубине не только не
ослабевал, а разрастался, вся редакция вместе со мной
переживала
обаяние
инфанты
, наследницы крестоносцев, заявлявшей не без гордости:
Червленый щит в моем гербе, И знака нет на светлом поле. Но вверен он моей
судьбе, Последней — в роде дерзких волей... [
Наш герб
]
Влюбились в нее все
аполлоновцы
поголовно, никто не сомневался в том, что она
несказанно прекрасна, и положительно требовали от меня — те, что были помоложе,—
чтобы я непременно
разъяснил
обольстительную
незнакомку
. Не надо забывать,
что от запавших в сердце стихов Блока, обращенных к
Прекрасной Даме
, отделяло
Черубину всего каких-нибудь три-четыре года: время было насквозь провеяно
романтикой. Убежденный в своей непобедимости Гумилев (еще совсем юный тогда) уж
предчувствовал день, когда он покорит эту бронзово-кудрую колдунью; Вячеслав
Иванов восторгался ее искушенностью в
мистическом эросе
; о Волошине и говорить
нечего. Барон Николай Николаевич Врангель"1, закадычный мой друг в ту пору,
решил во что бы то ни стало вывести Черубину на чистую воду:
Если уж так
хороша, зачем же прячет себя?
Но всех нетерпеливее
переживал
Черубину обычно
такой сдержанный Константин Сомов. Ему нравилась
до бессонницы
, как он
признавался, воображаемая внешность удивительной девушки.
Скажите ей,—
настаивал Сомов,— что я готов с повязкой на глазах ездить к ней на Острова в
карете, чтобы писать ее портрет, дав ей честное слово не злоупотреблять
доверием, не узнавать, кто она и где живет
Черубина отклонила и это предложение, а спустя недолгое время вдруг известила
письмом о своем отъезде за границу месяца на два, по требованию врачей. Затем
позвонила ко мне другая незнакомка, назвавшая себя двоюродной сестрой Черубины,
и обещала изредка давать о ней вести в этот промежуток. Кстати, эта кузина
патетически рассказывала мне о внезапной болезни Черубины: бедняжка молилась всю
ночь исступленно, утром нашли ее перед распятьем без чувств, на полу спальни
Признаюсь, рассказ кузины меня встревожил не на шутку. Только тут понял я, до
какой степени я связан с ней, с Черубиной, с ее волшебным голосом и
недоговоренными жалобами06..
Ее отъезд разволновал и остальных
черубинистов
. Самый предприимчивый из них,
барон Врангель,' решился даже на подвиг — дежурить в течение нескольких дней на
Варшавском вокзале при отходе заграничных поездов.
Ее не трудно будет отличить,
— уверял он,— если не урод какой-нибудь. А там уже сумею завязать знакомство
.
Забавнее всего было то, что милейший Кока Врангель довел предприятие до конца,
хоть и безуспешно. А именно: заметив на второй или на третий день своего
дежурства какую-то красивую рыжеволосую девушку среди отъезжавших, он подскочил
65 Н Н Врангель (1880—1915) —историк иск"сства и художественный критик
66 По свидетельству М. Волошина:
В отсутствие Черубины Маковский
так страдал, что Иннокентий Федорович Анненский говорил ему: Сергей
Константинович, да нельзя же так мучиться Ну, поезжайте за
ней. Истратьте сто,— ну двести рублей, оставьте редакцию на меня... Отыщите ее
в Париже
. Однако Сергей Константинович не поехал
(
Новый мир
, 1988, № 12,
с 149).
6*
к ней и представился в качестве моего друга, к великому изумлению родителей
девушки, вежливо, но твердо указавших Врангелю на его ошибку. Так и уехала
Черубина неузнанной.
Она уехала, а я убедился окончательно, что давно уже увлекаюсь Черубиной вовсе
не только как поэтессой,— я убедился, что все чаще и взволнованнее мечтаю о ее
дружбе, о близости к ней, о звучащей в ее речах и письмах печальной ласке. Слов
влюбленности между нами еще не было произнесено, но во всех интонациях наших
бесед они подразумевались, и было несколько писем от нее, которые я знал
наизусть... Я поклялся добиться свидания, как только она вернется в Петербург.
Тем временем в передовых литературных кружках стали ходить о загадочной Черубине
всякие слухи. Среди сотрудников
Аполлона
начались даже раздоры. Одни были за
нее, другие — против нее. Особенно издевалась над ней и ее мистическими стихами
(не мистификация ли?) некая поэтесса Елизавета Ивановна Димитриева (рожденная
Васильева),67 у которой часто собирались к вечернему чаю писатели из
Аполлона
.
Она сочиняла очень меткие пародии на Черубину и этими проказами пера выводила из
себя поклонников Черубины. У Димитриевой я не бывал и даже не заметил ее среди
литературных дам и девиц, посещавших собрания
Аполлона
, но пародии на Черубину
этой Черубининой ненавистницы и клеветницы попадались мне на глаза, и я не мог
отказать им в остроумии.
Она вернулась раньше, чем все мы ждали — вскоре после выхода в свет первой
книжки
Аполлона
и разразившейся тогда же
семейной драмы
в редакции журнала.
Я разумею дуэль Максимилиана Волошина с Гумилевым.
Как произошла эта в достаточной мере фантастическая литературная дуэль? и по
какому поводу? 68
67 С Маковский пишет
Димитриева
, имея в виду Е И
Дмитриеву, фамилию Васильева она стала носить после того, как в
1911 году вышла замуж за инженера-мелиоратора В Н Васильева В первых
номерах
Аполлон
постоянно анонсировал стихи Е Дмитриевой, в № 2
(1909 год) —одновременно со стихами Черубины де Габриак, где, кстати, была
напечатана большая подборка стихотворений Черубины
68 Теперь стало известно, что рассказал об этой дуэли один из ее участников М
Волошин
Неожиданной во всей этой истории явилась моя дуэль с Гумилевым
Он знал Лилю давно и давно уже предлагал ей помочь напечатать ее
стихи, однако о Черубине он не подозревал истины За год до этого в 1909 году
летом, будучи в Коктебеле вместе с Лилей, он делал ей предложение
В то время, когда Лиля разоблачила себя, в редакционных кругах стали расти
сплетни
Лиля, обычно, бывала в редакции одна, так как жених ее, Воля Васильев, бывать с
ней не мог Он отбывал воинскую повинность Никого из мужчин в редакции она не
знала Одному немецкому поэту, Ганцу Гюнтеру, который забавлялся оккультизмом,
удалось завладеть доверием Лили Она была в то время в очень нервном возбужденном
состоянии Очевидно, Гюнтер добился от нее каких-нибудь признаний Он стал
рассказывать, что Гумилев говорит о том, как у них с Лилей в Коктебеле был
большой роман Все это в грубых выражениях Гюнтер даже устроил Лиле очную
ставку
с Гумилевым, котоВот
чему я лично был свидетелем. Ближайшие сотрудники Аполлона
часто навещали
в те дни А. Я. Головина в его декоративной мастерской на самой вышке Мариинского
театра. Головин собирался писать большой групповой портрет аполло-новцев:
человек десять-двенадцать писателей и художников. Между ними, конечно, должны
были фигурировать и Гумилев с Волошиным. Головин еще только присматривался к ним
и мысленно рассаживал группой за столом.
Хозяин куда-то вышел. В ожидании его возвращения мы разбрелись попарно в его
круглой поместительной чердачной
мастерской, где ковром лежали на полу
очередные декорации, помнится — к Орфею
Глюка. Я прогуливался с Волошиным, I
Гумилев шел впереди с кем-то из писателей. Волошин казался взволнованным, не
разжимал рта и только посапывал. Вдруг, поравнявшись с Гумилевым, не произнеся
ни слова, он размахнулся и изо всей силы ударил его по лицу могучей своей
дланью. Сразу побагровела правая щека Гумилева и глаз припух. Он бросился было
на обидчика с кулаками. Но его оттащили — не допускать же рукопашной между хилым
Николаем Степановичем и таким силачом, как Волошин! Да это и не могло быть
ответом на тяжкое оскорбление.
Вызов на поединок произошел тут же. Секретарь редакции Евгений Александрович
Зноско-Боровский (известный шахматист) согласился быть секундантом Гумилева.
— Вы недовольны мною? — спросил Волошин, заметив, что меня покоробила
грубая расправа его с человеком, который до того считался ему
приятелем.
— Вы слишком великолепны физически, Максимилиан Александрович, чтобы наносить
удары с такой силой. В этих случаях
• достаточно ведь символического жеста...
Силач смутился, пробормотал сконфуженно:
— Да, я не соразмерил...
Дуэль состоялась — рано утром за городом, в Новой Деревне69, на том же пустыре,
где незадолго перед тем дрался с полковником Мясоедовым Александр Иванович
Гучков. Нелегко было найти дуэльные пистолеты. Их достали у Бориса Суворина. Это
были пистолеты с историей
, с гравированными фамилиями всех, дравшихся на них
раньше. Вторым секундантом Гумилева оказался Кузмин. Секундантами Волошина были
А. Толстой
рому она принуждена была сказать, что он лжет Гюнтер же был с Гумилевым на
ты
и, очевидно, на его стороне Я почувствовал себя ответственным
за все это и с разрешения Воли (который был вольноопределяющимся, в
ниж нем чине) после совета с Леманом [Б А Леман (псевд Б Дике,
1880— 1945) —поэт, критик, переводчик], одним из наших общих с
Лилей друзей, через два дня стрелялся с Гумилевым
(
Новый мир
, 1988, № 12,
с 151 —152) 69 М Волошин вспоминал
рано утром мы стрелялись за Новой
Деревней возле Черной речки, если не той самой парой пистолетов, которой
стрелялся Пушкин, то во всяком случае современной ему
(
Новый мир
,
1988, № 12, с 152)
и художник князь А. К Шервашидзе (ученик Головина по декорационной части).
Условия были выработаны мирно настроенными секундантами (совещавшимися очень
долго) самые легкие, несмотря на протесты Гумилева: один выстрел с места, на
расстоянии двадцати пяти шагов; стрелять по команде (раз-два-три) одновременно.
Вот как описывает эту дуэль один из секундантов Волошина
A. Н. Толстой (фельетон в газете
Последние новости
, 1921 г ) 70:
На рассвете наш автомобиль выехал за город по направлению к Новой Деревне. Дул
мокрый, морской ветер, и вдоль дороги свистели и мотались голые вербы. За
городом мы нагнали автомобиль противников, застрявший в снегу Мы позвали
дворников с лопатами и все, общими усилиями, вытащили машину из сугроба.
Гумилев, спокойный и серьезный, заложив руки в карманы, следил за нашей работой,
стоя в стороне.
Выехав за город, мы оставили на дороге автомобили и пошли на голое поле, где
были свалки, занесенные снегом. Противники стояли поодаль. Мы совещались, меня
выбрали распорядителем дуэли. Когда я стал отсчитывать шаги, Гумилев,
внимательно следивший за мной, просил мне передать, что я шагаю слишком
широко... Гумилеву я понес пистолет первому. Он стоял на кочке, длинным черным
силуэтом, различимый во мгле рассвета На нем был цилиндр и сюртук, шубу он
сбросил на снег Подбегая к нему, я провалился по пояс в яму с талой водой. Он
спокойно выжидал, когда я выберусь,— взял пистолет, и тогда только я заметил,
что он, не отрываясь, с ледяной ненавистью глядит на В., стоявшего, расставив
ноги, без шапки.
Передав второй пистолет В., я по правилам в последний раз предложил мириться. Но
Гумилев перебил меня, сказав глухо и недовольно: Я приехал драться, а не
мириться
. Тогда я попросил приготовиться и начал громко считать: Раз, два...
(Кузмин, не в силах стоять, сел на снег и заслонился цинковым хирургическим
ящиком. .) Три!
— крикнул я. У Гумилева блеснул красноватый свет и раздался
выстрел. Прошло несколько секунд. Второго выстрела не последовало. Тогда Гумилев
крикнул с бешенством: Я требую, чтобы этот господин стрелял...
B. проговорил в волнении: У меня была осечка
. Пускай он
стреляет во второй раз,— крикнул опять Гумилев,— я требую этого.
В.
поднял пистолет, и я слышал, как щелкнул курок, но выстрела не было...
Я подбежал к нему, выдернул у него из дрожавшей руки пистолет и, уже в снег,
выстрелил. Гашеткой мне ободрало палец. Гумилев продолжал неподвижно стоять Я
требую третьего выстрела
,— упрямо проговорил он. Мы начали совещаться и
отказали. Гумилев поднял шубу, перекинул ее через руку и пошел к автомобилям
.
70 См А Н Толстой, Из дневника —
Последние новости
, 23 октября 1921
года
На следующее утро в меблированные комнаты на Театральной площади, где проживал
кн. Шервашидзе (письмом ко мне подтвердивший в общих чертах этот рассказ А
Толстого), явился квартальный надзиратель. Затем было что-то вроде суда, и
присуждено наказание — десятирублевый штраф с каждого из участников.
Много писалось в газетах о поединке
декадентов
, с зубоскальством и
преувеличениями. Репортеры
желтой прессы
воспользовались поводом для отместки
Аполлону
за дерзости литературного новаторства; всевозможные
вариации
разыгрывались на тему о застрявшей в глубоком снегу калоше одного из дуэлянтов.
Не потому ли укрепилось за Волошиным насмешливое прозвище
Вакс Калошин
3 Саша
Черный писалБоже,
что б\дет с моей популярнее п to,
БоЖС, ЧТО б\Д(Т С МинМ KOLllt IbKOM-1
Назовет меня Пиаьеы'и шкой бетирншлыо, A Вакс Ка юшин— разбитым тршком
На самом деле завязнувшая в снегу калоша принадлежала секунданту Гумилева
Зноско-Боровскому
От примирения поэты отказались Я не помню, чтобы и позже они протянули друг
другу руки71 Встречаясь в редакции или на заседаниях
Поэтической академии
,
просто не (амечали друг друга.
Причина увесистой пощечины Волошина так и осталась неразъясненной По крайней
мере — т,ля меня Ясно было как будто одно: Волошин счел нравственным долгом
своим
проВ
К Луыыцкая в статье Maiepua iu к бногрдфчи Н Гхмилсва-
оп\б ~ 1
, Кмшцкок) 01 W есчпября 107.' кма R ,1 ) рассказан
мне lm
ликопача выписку из дневника П
Я попросил ее (в.1,ов\ Во юшина о той всфече
1°21 юла
В т\ пор} она работ л ia фе 1ь иперицеп в (епевнс вбив
Феодосии
Мак Фсо
ГЧмнква КОТОРЫЙ бьп уже на борту, Бьп он в под\ военном - ч го то вро ie
симитиан Воъмоин се муж ж,п ц ли ыч и доме Аичс, ювского
ь
ДОС. И И
Из черевнн- принпа в Феодосию, к м\ж\ I\i ,IM сообщит что в порт прише i
военный иаро\од" • на котром п("ис\а т
какой то ,ic гербчр! скип поэт,
которыи спрашивал о Воюшине
Волошин поспешит в порт поюспел к самом) OIXOJN napoxoia
Это был не миноносец лто был просто пароход но военный скорее всего
транспорт
Расска1ала, что Во юшки срап узна потому то трап в згог момент \бира ш
френча Волошин НОТА мяв что " много во 1Ы утекю
i что Г\милев
не от ка жется теперь пожап" ем\ р\к\ noiovs ло очсш vж много
событии протсгло с того времени, пропы\ i [\\ык"5\ р\к" и
ekaiai K"a\vio ю фра \\ вроде Прошлое надо теперь !абьпь
Николаи I iiiKiiu-внч1:
и ГЧмнлев а ответ протянул свою, и—
ничею больше- не бы ю екаино ими noio\i\ что в г\ минут\
пароход стал отхочигь от пристани
— Вы не знаете, к\да \niei топа пароход В сторонч Бат\ма или в Гена стополь'
— Этого я не знаю \\акс был очень дово 1ен что они обменялись р\ко
пожатиями
(Николаи Гуми 1ев Сличи, петш Тбилиси 1988, с -И
учить Гумилева за оскорбление женщины, бывавшей у него, Волошина, на его
крымской даче в Коктебеле. Но кто была она?
Многие полагали, что она и есть, каким-то образом, та самая Черубина де Габриак,
что будто бы ее Гумилев и обидел... Волошину все это создавало ореол,
рыцаря
без страха и упрека
.
Беседы мои с Черубиной возобновились тотчас по ее возвращении. Вместо голоса
двоюродной сестры
опять зазвучал в телефонной трубке волшебный полушепот
инфанты
, и мне казалось, что он, этот милый голос, еще нервнее отзывался на
мое увлечение... Я стал нетерпеливо требовать встречи, и казалось мне, что
Черубина отклоняла ее менее решительно: видимо, ее пугала мысль, как бы в конце
концов не прекратились наши призрачные отношения. При этом она умела
необыкновенно по-женски хитро сдерживать мои порывы, отшучиваясь, чуть
иронизируя и над собой.и надо мной, убеждая меня потерпеть еще немного...
Давно уже перестал я делиться с приятелями по
Аполлону
моими впечатлениями о
Черубине. Чувство росло в ревнивом одиночестве. Происходило то, что Стендаль в
своей книге
О любви
определяет как
кристаллизацию
чувства. Тревожило меня и
здоровье Черубины. Удалось ли ей заграничное лечение? Ее успокоительным
заверениям не слишком верилось в юные годы (а ведь ей всего осьмнадцать)
легочные заболевания опасны, в конце концов — может быть, именно болезнь и
мешает ей открыться мне? Обреченная на роковую немощь, она не хочет искушать
счастья...
Ее стихами я занят был уже значительно меньше. И не я один. Стихи — как стихи,
не без риторических перепевов с чужого голоса, иногда — словно переводные,
выдуманные, не свои... Но важно то, что эти стихи всё же вскрывали душу существа
необычайного, она-то и овладела мной. Эта необыкновенная девушка становилась для
меня именно той, о которой так легко мечтается в молодые годы, той, кого
популярный тогда в кругу
Аполлона
Вилье де Лиль-Адан назвал — в своем
знаменитом романе—I'Eve future72, той, кому приписываешь все совершенства,
подсказанные еще не проученным жизнью воображением. И как верилось страданью
этой замученной
Христовой невесты
, скорбным и мятежным ее признаниям,
обращенным к Игнатию де Лойоле:
Мечтою близка я гордыни, Во мне есть соблазны греха, Не ведаю чистой .святыни..
Плоть Христова, освяти меня!
72 С. Маковский имел в виду Сару, героиню драмы
Аксель
писателя Вилье де ЛильАдана
(1838—1889), которую он назвал
будущей Евой
(франц.).
Как дева угасшей лампады, Отвергшая зов Жениха, Стою у небесной ограды...
Боль Христова, исцели меня!
И дерзкое будит раздумье Для павших безгласная дверь: Что, если за нею безумье?
Страсть Христова, укрепи меня!
Объятая трепетной дрожью — Понять не хочу я теперь, Что мудрость считала я
ложью... Кровь Христова, опьяни меня!
Иннокентий Анненский, которому я поверял свою романтическую тревогу (значительно
ее преуменьшая), один Анненский отнесся к Черубине де Габриак не то что
несочувственно, а недоверчиво, скептически, вчитываясь в ее стихи с тем
удивительным умением проникать в авторскую душу, каким он отличался от простых
смертных.
— Нет, воля ваша, что-то в ней не то. Не чистое это дело,— говорил он.
Однако это не помешало ему уделить Черубине несколько строк в своей статье о
поэтессах —
Оне
.
Но Анненский так и умер, не узнав
тайны
Черубины.
От царскосельского кладбища, после его похорон, я ехал на извозчике с Волошиным,
развивавшим мне свой взгляд на смерть и на мертвых.
— Воображаю, как он теперь удивляется в новой... обстановке.
— Кто
он
?
— Иннокентий Федорович.
— То есть, как? — недоумевал я и тут вспомнил, что Волошин убежденный
оккультист и что для него умершие души пребывают сначала в
астрале
, в некоем полубытии, параллельном земному, и лишь постепенно
из этого подобия жизни восходят в высшие миры...
Волошин продолжал своим вкрадчивым, улыбчивым голосом:
— Люди, умирающие скоропостижно (как Иннокентий Федорович), не успевши
приготовиться к иному существованию в другом измерении, бесконечно изумлены
в первое время, что всё вокруг них словно так, да не так... Вот спешит он
на лекцию и никак не может найти нужной книги (что часто бывает во сне),
и тело у него будто невесомое, наскв
...Закладка в соц.сетях
