страница №1

Портреты современников

С. МАКОВСКИЙ
ПОРТРЕТЫ СОВРЕМЕННИКОВ
Книги воспоминаний Портрета современников (Нью-Йорк, 1955) и На Парнасе
серебряного века (Мюнхен, 1962) Сергей Константинович Маковский (1877— 1962)
написал на закате жизни. Как рассказали его парижские друзья, он беспокоился,
увидит ли изданной книгу На Парнасе... (считал ее своим духовным завещанием),
а получив готовые экземпляры, стал энергично рассылать их во в"_е концы света.
Ибо до последнего дня, как и всю жизнь, он был человеком, вокруг которого
вращалась элита русской литературы и искусства — беллетристы, ri"_w-ты,
художники, философы, музыканты, выразившие своим творчеством русский культурный
подъем предреволюционной эпохи — серебряный век, по словам Маковского,
...мятежный, богоищущий, бредивший красотой.
Сын знаменитого живописца К Е. Маковского и Ю. П. Летковой, красавицы, много раз
появлявшейся на холстах мужа, и племянник не менее знаменитого художника
Владимира Маковского, С. К. Маковский начал печатать статьи по искусству уже в
1898 году. В 1905 году вышел его первый поэтический сборник Собрание стихов
(СПб), затем в 1906, 1908 и 1913-м — три книги под заглавием Страницы
художественной критики. Одна за другой следовали монографии: в 1915 году — В.
А. Серов (СПб), в 1922-м — Силуэты русских художники (на чешском языке,
Прага), в 1922-м — Последние итоги живописи (Берлин); в том же году, в
Берлине,— Графика М. В. Добужинского, в 1925-м, в Праге,—Народное искусство
Подкарпатской Руси. Для составления этой KHHI и С. Маковский в течение почти
года ходил по деревням Подкарпатья. В результате появилась не только книга, но и
была организована в Праге огромная выставка Искусство и быт Подкарпатской Руси
(1922). Он устраивал выставки русских художников еще с 1908 года, первая из них
— Салон, где рядом с Л. Бакстом, К. Рерихом, М. Врубелем были представлены
картины К. Петрова-Водкина и В. Кандинского.
В 1909 году С. Маковский основал художественный журнал Аполлон — свое любимое
детище, которым руководил до октября 1917 года. Журнал был тесно связан с
символизмом, позднее с акмеизмом, именно здесь публиковались декларации
акмеистов. В нем печатались И. Анненский, Вяч. Иванов, А. Блок, В. Брюсов, М.
Волошин, Н. Гумилев, Б. Томашевский, Г Чулков, Б. Эйхенбаум и другие. Одним из
славных событий, связанных с этим журналом, было появление в печати, по
настоянию С. Маковского, стихов Анны Ахматовой. Слишком скромная и неуверенная
в себе Ахматова долго колебалась, но после опубликования этого номера Аполлона
(№ 4, 1911 год.— Т. Д.-Д.) она сразу же привлекла к своей поэзии всеобщее
внимание...1,— писал Ю. Анненков. Однако поощряя новаторство, С. Ма1
См.: Ю. Анненков, Сергей Константинович Маковский.— Возрождение, 1962, №
126, с. 64.

ковский был в то же время ценителем, охранителем старины. Одно из доказательств
его универсализма — создание журнала, посвященного художественной старине,
Старые годы (редактировал его с 1907 по 1917 год). В 1913 году С. Маковский
основал журнал, посвященный русской иконе. Появилось всего несколько выпусков
этого издания, в котором приняли участие все виднейшие знатоки древнерусского
искусства; война 1914 года воспрепятствовала дальнейшему изданию журнала.
И все-таки поэзия занимала основное место в творческой деятельности С.
Маковского. Им были опубликованы сборники стихов (кроме первого, о котором уже
упоминалось) Вечер (Париж, 1940), Somnium Breve (Сновидение, Париж, 1948),
Год в усадьбе (Париж, 1949), Круг и тени (Париж, 1951), На пути земном
(Париж, 1953), В лесу (Мюнхен, 1956), Еще страницы (Париж, 1957)
Десятилетия прожил С. Маковский в эмиграции в Париже. Здесь он был одним из
редакторов русской газеты Возрождение, деятельным председателем Объе-т,инения
русских писателей в Париже, редактором сборника Встреча
В двух книгах воспоминаний С. Маковского (он сам писал, что На Парнасе
серебряного века— продолжение Портретов современников) много новых и ценных
биографических данных о людях, о которых он рассказал, некоторые из них были
ближайшие его сотрудники по Аполлону. Это прежде всего Иннокентий Анненский
(1855—1909), которого С. Маковский привлек к организации журнала и в котором он,
Анненский, на первых порах оказался одним из фактических редакторов. Это
Максимилиан Волошин (1877—1932), с которым С. Маковский, задумав издавать
Аполлон, поехал в один из мартовских дней 1909 года в Царское Село к
Иннокентию Анненскому приглашать того для участия в журнале Оба до этого лично
не знали И Анненского, но были убеждены, что знаток и ценитель античности,
переводчик Еврипида, обязательно должен быть привлечен к Аполлону. Со дня
основания Аполлона М. Волошин входил в его редакцию, но близость к журналу
оказалась непрочной. Непосредственным поводом к охлаждению отношений послужила
мистификация, разыгранная М. Волошиным и Е. И. Дмитриевой (в замужестве
Васильева, 1887—1928). Летом 1909 года в Коктебеле Е. Дмитриева вместе с М.
Волошиным придумала себе псевдоним Черубина де Габ-риак. Волошин помог ей
отобрать стихи, и она послала их С Маковскому в Апол-лон(впервые стихи
Черубины были напечатаны в № 2 Аполлона за 1909 год). Стихи, весь антураж
посланий Черубины де Габриак возбудили к ней необычайный интерес в кругу
журнала, особенно С. Маковского. Стихи высоко оценил даже И. Анненский
(Аполлон, 1909, № 3), однако все-таки усомнился в подлинности имени автора.

Имя Черубины де Габриак запомнилось современникам. Например, Марина Цветаева ее
короткую жизнь в литературе определила даже как эпоха Черубины де Габриак.
Однако неожиданно Черубина раскрыла свою тайну немецкому поэту и переводчику
Иоганнесу фон Гюнтеру, сотруднику Аполлона Вскоре мистификация с Черубиной
стала известна С Маковскому (ему обо всем рассказал М А Кузмин) Черубина свое
разоблачение переживала очень тяжело, М. Волошину писала, что я — художник,
умерла. Действительно, поэтесса Черубина де Габриак новые стихи с той поры не
печатала. Тем не менее в альбоме Э Ф. Голлербаха, который хранится в Отделе
рукописей Государственной публичной библиотеки им В И. Ленина, есть стихи Е
Дмитриевой (теперь Васильевой) лета 1922 года, подписанные именем Черубины де
Габриак: Под травой заснула мостовая и Это все оттого, что в России
(Сообщение В А. Мануйлова в книге Максимилиан Волошин. Лики творчества (серия
Литературные памятники), М., 1988, с. 759) Она увлеклась антропософией, вошла
в русское Антропософское общество, ездила по его делам в Германию, Швейцарию.
Но примерно в 1915 году Е. Васильева пишет новые лирические стихи (сборник ее
стихотворений вместе с Автобиографией составил поэт и литературовед Е. Я.
Архиппов, они опубликованы, многие впервые, в 1988 году в 12-м номере Нового
мира). Последние стихи — цикл Домик под грушевым деревом Е. Васильева
написала в ссылке в Ташкенте незадолго до смерти от имени заброшенного на
чужбину вымышленного поэта Ли Сян Цзы (см.: Новый мир, 1988, № 12, с. 168—
170).
В воспоминаниях С Маковского обращает внимание тот факт, что в обе книги он
включил очерки об Иннокентии Анненском. Конечно, это книги личных оценок

(как, впрочем, и всякая мемуарная литература), и не приходится полемизировать с
автором, находя его суждения субъективными. Однако немецкая исследовательница
творчества Иннокентия Анненского Барбара Конрад упрекает С. Маковского в том,
что в ряде его высказываний об И. Анненском ощущается фальшь и наигран-ность2. А
Кирилл Померанцев, один из парижских друзей С. Маковского, в некрологе Памяти
С. К. Маковского свидетельствует о другом. К. Померанцев рассказывает, что
Сергей Константинович не любил душевных излияний (поэтому многие находили его
сухим, даже черствым), они ...считал он, всегда поверхностны и редко искренны.
Сергей Константинович часто возвращался к этой теме, говоря о неискренности,
рисовке, сентиментальности вместо подлинного чувства, тщательно оберегая себя от
них. Но тех, кого он ценил и к кому привязывался — об этих людях он говорил
всегда с жаром и заботливо хранил их имена и память. Так, до смерти, бережно
сохранял он память о своем друге Иннокентии Анненском, как и о многих других
людях 3. (Примечательно, что персонально больше никто не назван.)
Анна Ахматова винила С. Маковского в том, что он способствовал скоропостижной
смерти И Анненского4. Она основывалась на двух последних письмах И. Анненского к
С. Маковскому (от 22 сентября 1909 года и 12 ноября того же года 5), в которых
речь шла о том, что С. Маковский, вопреки обещанию, отложил публикацию в
Аполлоне цикла стихотворений поэта, хотя они были уже сверстаны и даже набраны
во втором номере журнала. Решение свое С. Маковский объяснил тем, что ...вторую
книжку предназначают в редакции отдать молодым, т. е. Толстому, Кузмину etc.
Понимая несерьезность такой отписки, И. Анненский спрашивал в том же письме:
Если это так, то стоит ли вообще печатать мои стихотворения? Ахматова
полагала, что этот инцидент явился последней трагедией Анненского 6.
Шекспир писал: Будь самой горькой из моих потерь // Но только не последней
каплей горя. Были ли у Анненского в этот период другие горькие события? Да,
были. Некоторые из них прямо связаны с Аполлоном.
В первом (октябрьском) номере Аполлона появилось начало статьи И. Анненского
О современном лиризме— обзор достижений новой поэзии. Автор в необычной
манере, порой иронической, порой эксцентрической, писал о прошлом русского
символизма, его эволюции, своеобразно отзывался о творчестве К. Бальмонта, В.
Брюсова, Вяч. Иванова, Ф. Сологуба, а сочувственно — лишь об Александре Блоке.
И. И. Подольская, исследователь творчества И. Анненского, рассказала, что статья
эта вызвала обиду Ф. Сологуба, неприятие А. Волынского, не-удовольство Вяч.
Иванова, не говоря уже об издевательстве и травле в прессе от В. П. Буренина до
А. Т. Аверченко 7. С. Маковскому, который только определял свою позицию как
редактор-издатель журнала, видимо, статья Анненского тоже показалась
неудобной. Во всяком случае, Анненский, так много ожидавший от сотрудничества
с Маковским в Аполлоне, не встретил на этом этапе его полного понимания,
скорее, наоборот, Сергей Константинович проявил неделикатность, оттолкнув
Анненского от дела. М. Волошин вспоминал: С осени 1909 началось издание
Аполлона. Здесь было много уколов самолюбию Анненского. Иннокентий Федорович,
кажется, придал большее значение предложению С. К. Маковского, чем оно того,
может быть, заслуживало. В редакционной жизни Аполлона очень неприятно
действовала ускользающая политика С. К. Маковского и эстетская интригующая
обстановка. Создавался ряд недоразумений, на которые жалко было смотреть 8. .
2 См.: Барбара Конрад, Поэтические отражения Иннокентия Анненского, Мюнхен,
1976.
3 Мосты, Мюнхен, 1962, № 9, с. 385.
4 См.: Иннокентий Анненский, Книги отражений, М., 1979, с. 663, 667—668.
5 Т а м же, с. 491, 494.

6 Под таким названием А. Ахматова написала об этом статью, название это
зафиксировано в составленном ею списке утраченных произведений.— См.: Иннокентий
Анненский, Книги отражений, с. 663.
7 Т а м же, с. 662.
8 Т а м же, с 632.

После смерти И. Анненского (он умер от разрыва сердца 30 ноября 1909 года в
подъезде Царскосельского (ныне Витебского) вокзала в Петербурге) общественное
невнимание к его поэзии скоро сменилось экзальтированным культом. Постсимволисты
— Н Гумилев, А Ахматова, О. Мандельштам, Б. Пастернак, Г. Иванов, Г. Адамович и
другие называли И. Анненского своим учителем. Анна Ахматова писала: Он шел
одновременно по стольким дорогам! Он нес в себе столько нового, что все новаторы
оказывались ему сродни9.
Предлагаем вниманию читателей очерки С. К. Маковского Иннокентий Анненский,
Максимилиан Волошин, Черубина де Габриак Они печатаются полностью по
изданию: Сергей Маковский, Портреты современников, Нью-Йорк, 1955.
ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ
Известно, что мы плохо ценим и бережем наших больших людей,— как часто уходят
они почти незаметно, и только позже, когда их нет уже, спохватившись, мы
сплетаем венки на траурных годовщинах...
Одним из таких неузнанных при жизни был Иннокентий Федорович Анненский. В
области литературной он работал, можно сказать, в безвестности и лишь перед
самой смертью обратил на себя внимание, примкнув к кружку молодых поэтов,
зачинателей журнала, обязанного главным образом ему, Анненскому, первыми своими
удачами...
Зато и не пощадила его литературная чернь... Не одна чернь! Перед кем-кем, а
перед Анненским повинно всё русское общество,— ведь современники, за исключением
немногих друзей, мало что не оценили его, не увлеклись им в эти дни его
позднего, так много сулившего творческого подъема, но, обидев грубым
непониманием, подтолкнули в могилу.
Когда появилась в Аполлоне статья Анненского о нескольких избранных им русских
поэтах, под заглавием Они10, не только набросились на него газетные
борзописцы, упрекая меня, как редактора, за то, что я дал место в журнале
жалким упражнениям гимназиста старшего возраста " (это он-то,
пятидесятитрехлетний маститый ученый, переводчик Еврипида и автор лирических
трагедий, мудрец Книг отражений и Тихих песен!), забрюзжал кое-кто и из
разобранных им поэтов, обидясь на парадоксальный блеск его характеристик.
Пришлось даже напечатать его Письмо в редакцию '2 в свое оправдание. Анненский
ошело9
См.: Встречи с прошлым [вып. 3], М., 1978, с. 417
10 Речь идет о статье И. Анненского О современном лиризме, имеющей
подзаголовки: Они (Аполлон, 1909, № 1—2), Оне (Аполлон, 1909, № 3).
Анненский предполагал продолжить статью и в № 4 Аполлона за 1910 год
напечатать отрывок под заглавием Оно, т. е. искусство. Работу
оборвала скоропостижная смерть.
11 Так писал В. П. Буренин в статье Критические очерки.— Новое время,
1909, № 12082.
12 И Анненский понимал, что его статья О современном лиризме может быть
неверно истолкована. Поэтому он написал Письмо в редакцию, в котором объяснил,
что статья выражает его личную, а не редакционную точку зрения— См.: Аполлон,
1909, № 2. Под Письмом в редакцию была напечатана приписка С. Маковского, в
которой он сообщал, что согласен с тем, что сказано в Письме в редакцию И.
Анненского.

мил, испугал, раздражил и толпу непосвященную, и балованных писателей, ждавших
на страницах Аполлона одного фимиама. Метафорическая изысканность Анненского
была принята за вызов и аффектацию, смелость оборотов речи — за легкомысленное
щегольство...
Анненского мучило это непонимание. Критик благожелатель-• ный, миролюбивый,
несмотря на свою иронию, был задет за живое, нервничал, терзал себя, искал
опоры, одинокий и не умеющий приспособиться к ходячим мнениям,— можно с
уверенностью сказать, что волнения этих нескольких недель ускорили ход сердечной
болезни, которой он страдал давно.
Даже наиболее просвещенный читатель долго оставался чужд и его стихам, и
сущности его неоэллинизма, и критическому ясновидению. Он умер вот уже около
полувека тому назад, но многие ли и за эти годы, несмотря на то, что Анненский
признан передовой критикой большим поэтом, многие ли прислушались к нему,
почувствовали его как выразителя целой эпохи, мятущейся эпохи нашей на рубеже
двух миров — старой интеллигентской России, досказывавшей свое последнее слово с
Чеховым, и новой, родившейся в конце века,— той России, которая началась,
зараженная сумеречным Западом, декадентством в девяностые годы, пережила затем
бесчисленные измы европейских мод и погибла в бреду революционного
всесожженья...
В этом смысле Анненский трагическая фигура. Поэт глубоких духовных разладов,
мыслитель, осужденный на глухоту современников,— он трагичен, как жертва
исторической судьбы. Принадлежа к двум поколениям, к старшему возрастом и
бытовыми навыками, к младшему — духовной изощренностью, Анненский как бы
совмещал в себе итоги русской культуры, пропитавшейся в начале двадцатого века
тревогой противоречивых дерзаний и неутолимой мечтательности. Филолог-эллинист
по специальности, по профессии педагог (директор Царскосельской гимназии, а
затем инспектор Петербургского учебного округа13), всезнающий философ,
собеседник обворожительный в кругу друзей — наедине 'с собой он был поэтом,
обрекшим себя пытке богоборческого отрицания и призраку смерти, которую ждал
каждую минуту, не веря в потусторонний мир и терзаясь своим неверием... Явление
сложное и в этой сложности многозначительное, особенно для нас, свидетелей
национального светопреставления,— личность, одаренная свыше меры, и писательская
совесть, вкусившая от всех отрав европейского конца века и, вместе с тем,
столь русская! Сродни Гоголю, Лермонтову, Тютчеву, Достоевскому в томлении своем
по чуду...

Воспоминания мои об Иннокентии Федоровиче относятся к году для меня
знаменательному, 1909-му, когда начался Аполлон.
11 В 1896—1905 годах И Анненский был директором Николаевской гимназии в Царском
Селе, с 1898 года — входил в Ученый комитет Министерства народного просвещения

Первая книжка вышла в конце октября, с Анненским я познакомился в марте, а
скончался он 30 ноября того же года. Эти восемь месяцев общения с Иннокентием
Федоровичем и сотрудничества с ним, месяцы общей работы над объединением
писателей, художников, музыкантов и долгие вечера за чайным столом в Царском
Селе, где жил Анненский с семьей, скромно, старомодно, по-провинциальному,— все
это время родовых мук журнала, судьбою которого он горячо интересовался,
связало меня с ним одною из тех быстросозревающих дружб, о которых сердце помнит
с великой благодарностью.
Он был весь неповторим и пленителен. Таких очарователей ума — не подберу другого
определения — я не встречал и, вероятно, уж не встречу. Как мыслитель на
редкость общительный, он обладал высшим даром общения: умел говорить и слушать
одинаково чутко. Не будучи красноречив в обычном, ораторском, смысле, он
достигал, если можно так сказать, полноречия необычайного. Слово его было
непосредственно-остро и, однако, заранее обдуманно и взвешенно: вскрывало не
процесс мышления, а образные итоги мысли. Самое неожиданное замечание — да еще
облеченное в шутливую форму (вкус ирониста, каким он себя упорно называл,
удерживал его от серьезничания, хотя бы и по серьезнейшему поводу) — возникало
из глубины мироощущения. Мысль его звучала, как хорошая музыка: любая тема
обращалась в блестящую вариацию изысканным контрапунктом метафор самим
слуховым подбором слов. Вы никогда не знали, задавая вопрос, что он скажет, но
знали наперед, что сказанное будет ново и ценно, отметит грань, от других
скрытую, и в то же время отразит загадочную сущность его, Анненского
Проф. Ф. Ф. Зелинский в аполлоновском некрологе Анненскому замечает: Мало
сказать, что он был чрезвычайно тонким и чутким стилистом: он был стилистом
именно произносимого, а не читаемого слова, он заботился о тщательном подборе
выражений не только со стороны смысла, но и со стороны звука.
Высокий, сухой, он держался необыкновенно прямо (точно аршин проглотил).
Прямизна зависела отчасти от недостатка шейных позвонков, не позволявшего ему
свободно вращать головой. Будто припаянная к шее, она не сгибалась, и это
сказывалось в движениях: в манере ходить прямо и твердо, садиться навытяжку,
поджав ноги, и оборачиваться к собеседнику всем корпусом, что на людей, мало его
знавших, производило впечатление какой-то начальнической позы. Черты лица и весь
бытовой облик подчеркивали этот недостаток гибкости. Он постоянно носил сюртук,
черный шелковый галстук был завязан по-старомодному широким, двойным,
дипломатическим бантом. Очень высокие воротнички подпирали подбородок с
намеком на колючую бороду, и усы были подстриженные, прямо торчавшие над
припухлым, капризным ртом. С некоторой надменностью заострялся прямой, хотя и
по-русски неправильный нос; глубоко сидевшие глаза стального цвета смотрели
пристально, не меняя направления; на прекрасно
очерченный прямой лоб свисала густая прядь темных волос с проседью. Вид
бодрый, подтянутый. Но неестественный румянец и одутловатость щек (признак
сердечной болезни) придавали лицу оттенок старческой усталости,— минутами,
несмотря на моложавость и даже молодцеватость фигуры, он казался гораздо дряхлее
своих пятидесяти трех лет.
В манерах, в светскости обращения было, пожалуй, что-то от старинного века.
Необыкновенно внимательный к окружающим, он блистал воспитанностью не нашего
времени Это была не бюрократическая выправка и не чопорность, а романтическая
галантность, предупредительность не человека салонных навыков, а мечтателя,
тонко чувствующего ту эстетику вежливости, что ограждает души
благороднорожденные от вульгарного запанибратства Он принадлежал к породе
духовных принцев крови. Ни намека на интеллигента-разночинца. Но не было в нем и
наследственного барства. Совсем особенный с головы до пят — чуть-чуть сановник в
отставке и. вычитанный из переводного романа маркиз.
Красиво подавал он руку, вскакивал с места при появлении в комнате дамы, никогда
не перебивал собеседника, не горячился в самом горячем споре, уступая слабейшему
противнику с обезоруживающим благодушием Когда создавалась аудитория, любил
говорить и говорил отчетливо, властно, чеканил слова, точно докладывал, но и тут
остроумие преобладало над профессорской точностью, четкость привыкшего к кафедре
лектора сочеталась с непринужденной causerie14. А в дружеской беседе голос его,
ораторски не гибкий, окрашивался тончайшими оттенками чувства.
Этим волнующим голосом читал он нам, аполлоновцам, свои стихи. Они хранились,
переписанные его сыном (печатался под псевдонимом Кривич |5), в полированном
замыкающемся ларце из кипарисового дерева,— отсюда и название посмертного
сборника. Мы собирались у него на квартире в Царском Селе иногда днем, чаще
вечером
Просторен, хотя темноват, был рабочий кабинет Анненского: полки с
разнообразнейшими книгами, бюст Еврипида на шкафу, множество фотографических
портретов на свободной стене против окон... После наших просьб хозяин подходил к
столику, на котором стоял отдельно заветный ларец, бережно открывал его,
выбирал ту или другую пьесу (так называл он стихотворения), затем принимал
обычную для него в таких случаях позу: немного торжественно опирался обеими
руками на спинку поставленного перед собою стула. Пьеса лежала перед ним,
однако читал он всегда наизусть, не торопясь, скандируя стих, но стараясь
произносить
14 Беседой (франц )
15 В И Анненский (псевд Валентин Кривич, 1880—1936) — поэт,
прозаик, печатал небольшие рецензии в Аполлоне, изредка выступал
с от дельными стихотворениями, выпустил небольшую книжку стихов
Цвето-травы, 1912 До Октябрьской революции служил в
Министерстве путей сообщения, посте- в 1920 30-е годы, работал
в редакциях ведомственных газет

слова будничным тоном. В эти минуты древним, усталым, изможденным мыслью вещуном
казался Анненский, и мы слушали, не всегда понимая, но чувствуя, что ничто в
этих признаниях одиночества не плод изощрения, что тут взвешена сердцем каждая
буква, выстрадан каждый образ, иносказательно-прихотливый или недоговоренный,
или намеренно-прозаический.
И все же как обворожительно молод был он, молод умственной неутомимостью, жаждой
впечатлений, отзывчивостью к младшему поколению! Для нас, его друзей-учеников,
не было критика снисходительнее. Он согревал светом своим всякого, кто с ним
соприкасался. Потому что доброты, отечески-мудрой ласковости к людям было в нем
гораздо больше, чем он, быть может, сам хотел. Он хотел жалости к ближнему,
обреченному вместе с ним на призрачную голгофу жизни, но сердце его было
создано любящим и — как это свойственно людям глубоко чувствующим — стыдливоробким
в своей нежности. Сам он шутливо называл его сердцем лани:
К моему портрету
Игра природы в нем видна, Язык трибуна с сердцем лани, Воображенье без желаний И
сновидения без сил.
В этом четырехстишии каждое слово — свидетельство о самой сущности его
мироощущения. Для Анненского человек и, следовательно, он сам был только игрой
природы, эпизодом в цепи безбожного миротворения. Отсюда и противоположение
желаний (приятия жизни и ее смысла) фантазии (воображению), и — сна, т. е.
веры в иную, трансцендентную реальность, сновидениям, мечтам художника,
бесследно тающим, как облака на небе. Анненский усвоил до конца урок французских
poetes maudits 16. В посмертной статье своей Что такое поэзия?17 он говорит о
поэзии современной: Она дитя смерти и отчаяния. Недаром считал он себя прямым
последователем Малларме, Рембо, Верлена.
Анненский обосновал свою болезненно-горькую философию бытия и критической
прозой, и стихами. В моей тетради выписок я нашел отрывок из его статьи
Художественный идеализм...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7

Закладка в соц.сетях