Жанр: Мемуары
О жизни и творчестве николая гумилева
... нуждается в
советах, ему еще хочется быть учеником, и все, что говорит
его кумир, кажется справедливым, глубоким. Советы
— как поводырь...
Надо сказать, Брюсов не скупился на советы, и его
страсть поучать, наставлять реализуется здесь как
нельзя лучше: более терпеливого и благодарного ученика
ему не встретить больше никогда.
К конкретным советам Гумилев внимательно прислушивался
— ему все важно, любая мелочь кажется
откровением, — он не устает переделывать свои стихи,
не боится начинать все сначала. Он пишет в письме
2 октября 1906 года к В. И. Анненскому-Кривичу:
Вы
меня спрашиваете о моих стихах. Но ведь теперь осень,
самое горячее время для поэта, а я имею дерзость причислять
себя к хвосту таковых. Я пишу довольно много,
но совершенно не могу судить, хорошо или плохо.
Мое обыкновенье — принимать первое высказанное мне
мненье, а здешние русские ничего не говорят, кромез
Очень, очень звучно
, — или даже просто: Очень хорошо
.
Но я надеюсь получить от Вас более подробное
мнение о моих последних стихах
,
В Париже Гумилев увлекается оккультизмом. Ахматова
в 1925 году говорила Лукницкому, что Гумилев
поехал в Париж, чтобы заняться оккультизмом. Но это
не мешало ему посещать музеи и выставки, бывать во
Втором русском клубе художников, читать выходящие
книги русских и французских писателей, старинные
французские хроники и рыцарские романы. Кроме того,
он выписывает из России журнал
Весы
и книги.
Переписывается с родителями, с Брюсовым, а с октября
1906 года и с Анной Горенко.
Из дневника Лукницкого
12.01.1925
О письмах Николая Степановича к АА.
АА рассказывала мне их историю. Письма с 1906
по 1910 год Гумилев и АА после свадьбы сожгли. Письма
следующих лет вместе с различными бумагами АА
постепенно складывала в имевшийся у нее сундук.
Сундук постепенно заполнялся ими доверху. Уезжая из
Царского Села, АА оставила сундук на чердаке. Так
он там и оставался. Недели за три до смерти Гумилева
АА ездила в Царское Село. На чердаке сундука не
оказалось, а на полу были разбросаны груды писем и
бумаг. АА взяла из груды все письма к ней — те, что
у нее хранятся. Больше писем она не нашла. А остальные—
письма к отцу, к матери — АА по понятным соображениям
не считала себя вправе брать:
Николай
Степанович был жив, сама я — чужой человек там..
Конечно, если бы я поехала туда недели на три позже,
я бы их взяла
.
Гумилев записывает, побывав на Дягилевской выставке,
...религия управляет душой русского человека,
народа в значительной мере и теперь... Первым же великим
национальным художником был в России Александр
Иванов. Это — гениальный человек: не продал за
барские червонцы своей души и не писал в угоду сильным
мира сего в модном стиле... нет, он дал чистый
образ своей художественной душе.
Иванов явился выразителем трех элементов духовного
существа русского народа: религиозного, сказочного
и реалистического — они окислились в удивительные
образы, полные подъема и фантазии.
...Третий реалистический элемент воплотился в его
превосходных этюдах к картине Явление Мессии
. Это
не тот мелкий фотографический реализм, который заключается
в копировании мушиными насестами складочек,
а в понимании характера изображаемого, того
внутреннего кузнеца, который выковывает на каждом
лице свои морщины, складки и выпуклости, который
выглядывает из блестящих или тусклых глаз человека.
Борисов-Мусатов... по духу родной брат Нестерова
и вместе с ним — всех русских пейзажистов, все произведения
которых проникнуты этой грустью, как бесконечная
русская осень, тихая пора очарованья, одетая
в багрец и золото, как белая зима под темным небом,
как бледно-зеленая весна, шумящая ручьями между
пригорков, как жалостливо-улыбающееся короткое лето.
Эту природу нельзя скрыть, потому что она запечатлелась
навсегда в душе каждого русского художника.
Из письма Брюсову. 11.11.1906. Париж.
Прежде
всего спешу ответить на Ваш вопрос о влиянии Парижа
на мой внутренний мир. Я только после Вашего
письма задумался об этом и пришел вот к каким серьезным
выводам: он дал мне осознание глубины и серьезности
самых мелких вещей, самых коротких настроений.
Когда я уезжал из России, я думал заняться оккультизмом.
Теперь я вижу, что оригинально задуманный
галстук или удачно написанное стихотворение может
дать душе тот же рецепт, как и вызывание мертвецов,
о котором так некрасноречиво трактует Элифас
Леви
.
С каждым новым письмом — тон становится более
деловым, поклонение Брюсову уже сочетается с проблемами
практическими, житейскими. Он ищет источники
для заработка, денег не хватает. Страдает от отсутствия
солидных литературных знакомств.
Послал письмо Бальмонту. Ответа не получил.
Д. Мережковский и 3. Гиппиус приняли его, но обошлись
с ним откровенно издевательски.
На Дягилевской выставке познакомился с художниками
М. Фармаковским, А. Божеряновым, И. Щукиным.
Возникла идея pjccKoro журнала.
В 1906 году написано:
21 января в альбом Н. В. Анненской — стихотворение
В этом
альбоме писать надо длинные, длинные строки как нити...
.
В январе в альбом Н В. Анненской — стихотворение
Искатели
жемчуга
Не позднее чем к началу 1906 года — стихотворения:
Но не
будем таиться рыданья...
,
Я зажег на горах красный факел войл.
,
Мне надо мучиться и мучить .
,
Мой старый друг, мой
__ ерный дьявол...
,
Солнце бросило для нас..
,
Там, где похоронен
?етарый маг..
,
Лето
(
Лето было слишком знойно .
),
Кроко4дил
(
Мореплаватель Павзаний
)
Не позднее первой половины октября — стихотворения:
Императору
(
Призрак какой-то неведомой силы
),
Загадка
(
Му;9Ы,
рыдать перестаньте.
),
Каракалла
(
Император с профилем
'орлиным...
).
Во второй половине октября — стихотворения:
Мне было грустно,
думы обступили...
(впоследствии первая строка переделана так:
В мой мозг, в мой гордый мозг, забрались думы.
),
Он воздвигнул
свой храм на горе...
.
Пьеса
Шут короля Батиньоля
.
Набросаны планы статей:
Культура любви
,
Костюм будущего
,
Защита чести
.
В первой половине ноября — стихотворение
Сегодня у берега
нашего бросил.
Окончена статья
Культура любви
. (Вероятно, и две другие?)
Во второй половине ноября — стихотворение
Неоромантическая
сказка
.
В первой половине декабря — стихотворение
На горах розовеют
снега
.
Во второй половине декабря — стихотворения
Франции
(
О,
Франция, ты призрак сна...
) и первая часть повести
Гибели обреченные
.
Напечатано:
Стихотворения'
Счерти
и
Огонь
(сб.
Северная речь
, СПБ );
Крест
,
Лето
(
Лето было слишком знойно .
) (Литературный
понедельник, Приложение к газ.
Слово
, № 18, № 19);
Там, где
похоронен старый маг..
,
Мой старый друг, мой верный дьявол .",
Я зажег на горах красный факел войны
(Весы, № 6).
Несколько стихотворений — в газете Русь
О Гумилеве:
Рецензия С. Штейна на Путь конквистадоров
(Слово, № 360S
21 января).
1907
Мои мечты лишь вечному покорны.,
Новый год — новые хлопоты и новые планы.
Медленно, но настойчиво Гумилев осваивается в Париже,
отходит одиночество — появляются знакомства,
дружба, увлечения. Иногда встречи приносят разочарование...
Брюсову. 8.01.1907. Париж.
Многоуважаемый Валерий
Яковлевич! Очень, очень благодарю Вас за Ваши
письма, особенно за первое с рассуждениями о рифмах
и размерах. Оно сказало мне то, что я и раньше чувствовал,^но
йе мог применить на деле, потому что эти
мысли еще не проникли в мое сознание. Эзотерическая
тайна привела меня в восторг, и я ее принимаю вполне.
Мой демон нашептывает мне еще разные мелкие сомнения,
но я отложу их до нашего свидания, тем более
что, как я слышал, Вы собирались приехать в Париж
,
Близость с Мережковским и Гиппиус не состоялась.
Визит к ним был оскорбителен для поэта. Но ему было
не свойственно помнить зло, он считал, что высшая
гордость —зла не заметить и ответить на него добром.
И впоследствии никогда не позволял себе ни одного
грубого и резкого слова по поводу людей, унизивших
его. Раздражение и злость отбирают энергию, порабощают—
их нельзя допускать к своей душе. Впрочем, он
отомстил
, пишет Гумилев Брюсову 6 апреля 1908 года:
Не могу Вам не признаться в недавней мальчишеской
шутке. Я познакомился с одной барышней, m-lle
Богдановой, которая бывает у Бальмонтов и Мережковских,
и однажды в Cafe d'Harcourt она придумала
отнести мое стихотворение Андрогин
для отзыва
3. Н. Гиппиус, не говоря ни моего имени, ни моих литературных
заслуг. Стихотворение понравилось, было возвращено
с надписью очень хорошо
, v даже Мережковский
отнесся к нему благосклонно. М-lle Богданову
расспрашивали об авторе и просили его привести, но,
конечно, ей не удастся это сделать. Так что, если Андрогин
не будет в Весах
, для 3. Н. (Гиппиус. —
В. Л.) останется загадкой застенчивый
талант-метеор
(эпитет Образования)
.
И самая
страшная месть
— вторая,
Из дневника Лукницкого
10.10.1926
На собрании на Бассейной улице, где 3. Гиппиус
оказалась рядом с Николаем Степановичем, она очень
кокетливо и игриво просила у него беспрестанно огня.
Николай Степанович зажигал спичку, но не показал
вида, что узнает Гиппиус...
В конце 1906 года Гумилев энергично занялся
подготовкой издания русского журнала, привлек к сотрудничеству,
кроме М, Фармаковского и А. Божеряр^ова,
скульптора Николауса и художника Данишевекого,
и в первой половине января
Сириус
№ 1 увидел
свет. Почти все стихи и вся проза — это Гумилев
под разными псевдонимами. Некоторые из них он держал
в секрете даже от сотрудников журнала.
Написал также сам и обращение от редакции:
Издавая первый русский художественный журнал
в Париже, этой второй Александрии утонченности и
просвещения, мы считаем долгом познакомить читателей
с нашими планами и взглядами на искусство.
Мы дадим в нашем журнале новые ценности для
изысканного миропонимания и старые ценности в новом
аспекте.
Мы полюбим все, что даст эстетический трепет нашей
душе, будет ли это развратная, но роскошная Помпея,
или Новый Египет, где времена сплелись в безумьи
и пляске, или золотое средневековье, или наше время,
строгое и задумчивое.
Мы не будем поклоняться кумирам, искусство не
будет рабыней для домашних услуг. Ибо искусство так
разнообразно, что свести его к какой-либо цели, хотя
бы и для спасения человечества, есть мерзость перед
Господом
.
В этом же, первом, номере
Сириуса
Гумилев напечатал
стихи — его дань любимой стране;
ФРАНЦИИ
О, Франция, ты призрак сна,
Ты только образ, вечно милый,
Ты только слабая жена
Народов грубости и силы.
Твоя разряженная рать,
Твои мечи, твои знамена,
Они не в силах отражать
Тебе враждебные племена.
Когда примчалася война
С железной тучей иноземцев,
То ты была покорена
И ты была в плену у немцев.
И раньше... вспомни страдный год,
Когда слабел твой гордый идол,
Его испуганный народ
Врагу властительному выдал.
Заслыша тяжких ратей гром,
Ты трепетала, словно птица,—
И вот, на берегу глухом
Стоит великая гробница.
А твой веселый звонкий рог,
Победный рог завоеваний,
Теперь он беден и убог,
Он только яд твоих мечтаний.
И ты стоишь, обнажена,
На золотом роскошном троне,
Но красота твоя, жена,
Тебе спасительнее брони
Где пел Гюго, где жил Вольтер,
Страдал Бодлер, богов товарищ,
Там не посмеет изувер
Плясать на зареве пожарищ,
И если близок час войны
И ты осуждена паденью,
То вечно будут наши сны
С твоей блуждающею тенью
И нет, не нам, твоим жрецам,
Разбить в куски скрижаль закона
И бросить пламя в Notre Dame,
Разрушить стены Пантеона
Твоя война — для нас война,
Покинь же сумрачные станы —
Чтоб песней звонкой, как струна,
Полить запекшиеся раны
Что значит в битве злость губ?
Ты только сказка, отойди же,
Лишь через наш холодный труп
Пройдут враги, чтоб быть в Париже.
Через две недели примерно появился
Сириус
№ 2.
В феврале вышел
Сириус
№ 3. И — всё.
На обложке журнала было объявлено, что
открыта
подписка на три месяца на литературно-художественный
журнал „Сириус"
. Было обещано, что
подписчики
получат 6 нумеров, размером от одного до двух
печатных листов, с репродукциями на отдельных листах
.
Три тоненькие серые книжки, утонувшие в сложных
перипетиях судьбы и времени. Хрупкие, чуть пожелтевшие
листки...
В этом журнале все было впервые: и первые критические
опыты поэта, и его первая проза.
Из письма Брюсову. 14.01.1907. Париж.
Кстати,
о нашем журнале Сириус
. Дня через три я посылаю
кВам первый номер...
И дальше:
...у меня отсутствует
- чисто техническое уменье писать прозаические вещи.
Идей и сюжетов у меня много. С горячей любовью я
обдумываю какой-нибудь из них, все идет стройно и
красиво, но когда я подхожу к столу, чтобы записать
все те чудные вещи, которые только что были в моей
голове, на бумаге получаются только бессвязные отрывочные
фразы, поражающие своей какофонией. И я
опять спешу в библиотеки, стараясь выведать у мастеров
стиля, как можно победить роковую инертность
пера...
...Вообще, мне кажется, что я уже накануне просветления,
что вот-вот рухнет стена и я пойму, именно пойму,
а не научусь, как надо писать
.
Гумилев не умел отступать перед неудачами — они
распаляли его. Все горести, провалы, отчаянья он пытается
обратить сьбе на благо, все обогащает душу, и
поэтому неудач — нет, они — лишь барьер перед новой
высотой. И кроме того, работа спасает — не позволяет
отвлекаться на неприятности.
Из письма Брюсову. 24.03.1907. Париж.
Многоуважаемый
Валерий Яковлевич! Только вчера я получил
Ваше большое и милое письмо, где Вы разбираете мои
стихотворения. Тысячу раз благодарю Вас за него: благодаря
ему мои горизонты начинают проясняться и я
начинаю понимать, что мне надо делать, чтобы стать
поэтом. Вы, наверное, не можете представить, сколько
пользы принесло оно мне. Я в последнее время сильно
отвлекся от поэзии заботами о выработке прозаического
стиля, занятиями по оккультизму и размышлениями
о нем. Но Ваше письмо пробудило меня.
Я поверил, что если я мыслю образами, то эти образы
имеют некоторую ценность, и теперь все мои логические
построения начинают облекаться в одежду форм,
а доказательства превращаются в размеры и рифмы.
Одно меня мучает, и сильно, — это мое несовершенство
в технике стиха. Меня мало утешает, что мне только
21 год, и очень обескураживает, что я не могу прочитать
себе ни одно из моих стихотворений с таким же
удовольствием, как напр. Ваши Ахилл у алтаря
,
Маргерит
и др. или Песню Офелии
Ал. Блока. Не
радует меня также, что и у больших поэтов есть промахи,
свойственные мне. Я не сравниваю моих вещей
с чужими (может быть, во вред мне), я просто мечтаю
и хочу уметь писать стихи, каждая строчка которых заставляет
бледнеть щеки и гореть глаза...
По письмам Гумилева Брюсову 1907—1908 годов
видно, как настойчиво он учился, как целеустремленно
преодолевал трудности на пути к поэтическому мастерству.
В конце апреля Гумилев выезжает из Парижа в
Россию. Он должен отбывать воинскую повинность. Но
первым делом он устремляется в Киев, чтобы увидеть
Анну Горенко. Затем — в Царское. По дороге заезжает
в Москву на свое первое свидание с Брюсовым.
Вспоминает Валерий Брюсов:
15 мая. Приезжал
в Москву Н. Гумилев. Одет довольно изящно, но
неприятное впечатление производят гнилые зубы. Часто
упоминает о свете
. Сидел у меня в Скорпионе
,
потом я был у него в какой-то скверной гостинице,
близ вокзалов. Говорили о поэзии и оккультизме. Сведений
у него мало. Видимо, он находится в своем декадентском
периоде. Напомнил мне меня 1895 года
.
Вспоминает Н. И. Петровская (жена издателя
Грифа
С. А. Соколова-Кречетова. — В. Л.):
В приемной Скорпиона
и Весов
в деловые
часы стиль был строг и неизменен. Здесь более, чем
где-либо, одна половина существа Брюсова жила своей
подлинной жизнью.
Молодые поэты поднимались по лестнице с затаенным
сердцебиением. Здесь решалась их судьба — иногда
навсегда; здесь производилась строжайшая беспристрастная
оценка их дарований, знаний, возможностей,
сил. Здесь они становились перед мэтром, облеченным
властью решать, судить, приговаривать.
Не только для Москвы и Петербурга, но тогда и для
всей России две комнатки на чердаке Метрополя
приобрели значенье культурного центра, непоколебимость
гранитной скалы, о которую в конце концов разбились
в щепки завистничество и клевета ортодоксальной
критики.
Аристократизм Скорпиона
, суровая его замкнутость,
трудность доступа в святилище, охраняемое свирепым
цербером
(так говорили, конечно, шутя),—
все это вместе относилось исключительно на счет Брюсова,
и стена между ним и людьми росла.
...Для петербуржцев (да простится и это покойному
Брюсову) литературная Москва казалась царством
Брюсова, очень неприятной монархией
, царством
ежовой рукавицы
. А в Москве уже маститый, на всех
перекрестках признанный Брюсов, председатель художественного
кружка, член многочисленных обществ,
член суда чести, мэтр художественного вкуса, — считался
каким-то дальнобойным колоссальным крепостным
орудием официальной военной позиции и... консервированным,
замаринованным в строфах, томах, трудах—
сухарем. Жертв его никто не понимал и не принимал.
И его никто не любил.
Жизненные встречи его были лишь профессионально-социальными
отношениями, лучше сказать —
клише
отношений, семейная жизнь его — фикция, привычный
отель с мягкой постелью. Всю боль раздвоенности,
весь огонь чувств, всю трагедию свою он укрывал под
маской строгой
... Ну что общего у этого манекена
в черном сюртуке со
страстью
,
отчаяньем
,
безумием
,
алчбой
,
трепетами
и
гибелью
?
Они проговорили весь вечер. Брюсов поучал, Гумилев
почтительно внимал.
Из письма Брюсову. 15.08.1907.
...я люблю Вас.
Если бы мы писали до Р. X., я бы сказал Вам: Учитель,
поделись со мной мудростью, дарованной тебе
богами, которую ты не имеешь права скрывать от учеников.
В средние века я сказал бы: Maitre, научи меня
дивному искусству песнопенья, которым ты владеешь
в таком совершенстве. Теперь я могу сказать только:
Валерий Яковлевич, не прекращайте переписки со мной,
мне тяжело думать, что Вы на меня сердитесь...
В начале июля Гумилев снова уезжает в Париж. Но
сначала на две недели — в Севастополь, где Анна Горенко
проводит лето. Оттуда морем на пароходе
Олег
— до Марселя.
Написал цикл стихотворений, среди них —
Доктор
Эфир
, очевидно утраченное, Дело в том, что в Севастополе
Гумилев подарил Анне Горенко несколько стихотворений,
в числе которых было и это.
Первое путешествие морем его поразило невероятно.
Под сильным впечатлением писал с дороги письма и
стихи. И может быть, это было не только первое ощущение
моря, но и терзание по поводу нового разрыва
с любимой женщиной: Анна Горенко отказалась стать
его женой.
Из дневника Лукницкого
9.06.1925
АА рассказывала, что на даче у Шмидта у нее была
свинка и лицо ее было до глаз закрыто — чтоб не видно
было страшной опухоли... Николай Степанович просил
ее открыть лицо, говоря:
Тогда я вас разлюблю!
Анна Андреевна открывала лицо, показывала.
Но он
не переставал любить меня! Говорил только, что „вы
похожи на Екатерину П"
.
На даче Шмидта были разговоры, из которых Гумилеву
стало ясно, что АА не невинна. Эта новость,
боль от этого известия, довела Николая Степановича
до попыток самоубийства.
В Севастополе уничтожил пьесу
Шут короля Батиньоля
.
АА:
Сжег потому, что я не захотела ее слушать
на даче Шмидта
.
В другой раз Ахматова сказала Лукницкому, что
петербуржцы, и среди них А. Ремизов, слушали пьесу
в исполнении Гумилева в 1909 или 1910 годах. К сожалению,
она пока не обнаружена.
"..." О мимолетном романе
с какой-то гречанкой
...
АА смеется:
С какой-то!.. Во всяком случае,
Николай Степанович на том же пароходе уехал из
Смирны, потому что на письмах был знак того же парохода
.
Приехал в Париж и поселился в комнате на rue
Вага, 1.
От отчаяния не спасали ни новые знакомства, ни
легкие увлечения. Боль унижения не отступала, не отпускала.
Гумилев метался, не находил себе места. Отправился
в Нормандию, в Трувиль, к морю — топиться.
Но, на счастье, на пустынном берегу его задержали
проницательные блюстители порядка. Очевидно, вид
его внушал опасения. Ахматова выразилась:
en etat de
vagabondage
(как бродяга). Словом, в конце концов,
он вернулся в Париж.
Постепенно все пришло на круги своя: стихи, долгие
одинокие прогулки и снова — стихи. Осенью 1907 года
он пишет Брюсову:
С моей прозой дело как-то не выходит,
но зато стихи так и сыпятся... огонь моей предприимчивости
еще не погас, и я собираюсь писать все
в новые и новые журналы
. Но тем не менее:
Свой
сборник (Романтические цветы
. — В. Л.) я раздумал
издавать, во-первых, потому что я недоволен моими
стихами, а во-вторых, их слишком мало
.
...Я все хвораю, и настроение духа самое мрачное...
"..." Но, честное слово, все это время я был, по выражению
Гофмана... игралищем слепой судьбы
.
...В жизни бывают периоды, когда утрачивается
сознанье последовательности и цели, когда невозможно
представить своего завтра
и когда все кажется странным,
пожалуй даже утомительным сном. Все последнее
время я находился как раз в этом периоде...
В Париже Гумилев познакомился с поэтессой
Е. И. Дмитриевой, которая спустя два года под придуманным
именем Черубины де Габриак сыграет не слишком
изящную роль в судьбе двух русских поэтов —
Гумилева и Волошина.
Вспоминает Елизавета Дмитриева:
...В первый
раз я увидела Николая Степановича в июле 1907
года в Париже, в мастерской художника Себастьяна
Гуревича, который писал мой портрет. Он (Гумилев.—
В. Л.) был совсем еще мальчик, бледное, мрачное
лицо, шепелявый говор, в руках он держал небольшую
змейку из голубого бисера. Она меня больше всего поразила
Мы говорили о Царском Селе, Николай Степанович
читал стихи (из Романтических цветов
). Стихи
мне очень понравились. Через несколько дней мы опять
все втроем были в ночном кафе, я первый раз в моей
жизни. Маленькая цветочница продавала большие букеты
пушистых гвоздик, Николай Степанович купил
для меня такой букет, а уже поздно ночью мы все
втроем ходили вокруг Люксембургского сада, и Николай
Степанович говорил о Пресвятой Деве. Вот и все.
Больше я его не видела. Но запомнила, запомнил
и он
.
ПОМПЕИ У ПИРАТОВ
От кормы, изукрашенной красным,
Дорогие плывут ароматы
В трюм, где скрылись в волненье опасном
С угрожающим видом пираты.
С затаенною злобой боязни
Говорят, то храбрясь, то бледнея,
И вполголоса требуют казни,
Головы молодого Помпея.
Сколько дней они служат рабами,
То покорно, то с гневом напрасным,
И не смеют бродить под шатрами,
На корме, изукрашенной красным.
Слышен зов. Это голос Помпея,
Окруженного стаей голубок.
Он кричит:
Эй, собаки, живее!
Где вино? Высыхает мой кубок
.
И над морем седым и пустынным,
Приподнявшись лениво на локте,
Посыпает толченым рубином
Розоватые, длинные ногти.
И, оставив мечтанья о мести,
Умолкают смущенно пираты
И несут, раболепные, вместе
И вино, и цветы, и гранаты.
Из письма Брюсову. 9.10.1907 (нов. ст.) Париж.
Сегодня был у Гиля, и он мне понравился без всяких
оговорок. Это энергичный, насмешливый, очень тактичный
и действительно очень умный человек... Со мной он
был крайне приветлив и с каким-то особенным оттенком
дружеской фамильярности, что сразу сделало нашу
беседу непринужденной. Вообще, я был совершенно не
прав, когда боялся к нему идти, и теперь знаю, что
французские знаменитости много общительнее русских
(Вы знаете, о ком я говорю)
.
Гумилев познакомился с французским поэтом-символистом,
теоретиком
научной поэзии
Рене Гилем по
рекомендации Брюсова. Долго не решался нанести визит
Гилю из-за незаслуженно унизительного приема,
который ему оказали в Париже его соотечественники
Мережковский и Гиппиус в присутствии Белого.
И Фармаковский, и Курбатов, и .другие приятели
Гумилева старались развлечь его парижскими времяпрепровождениями:
играми в
тещу
и
бабку
, Посещал
Гумилев и салон Е. С. Кругликовой, сдружился
с поэтом Николаем Деникером, племянником Анненского
со стороны сестры, сыном известного французского
этнографа и антрополога, работавшего в библиотеке
музея
Jardin des Plantes
, а в скором времени в
Париж приехал брат Анны Горенко — Андрей и поселился
в квартире друга.
Весь парижский период Гумилева проходил под знаком
любви к Анне Горенко. Почти все стихотворения и
рассказы этого периода относятся к Анне Андреевне и
посвящены ей. И все время не прекращалась их пе:
реписка.
Из дневника Лукницкого
9.06.1925
АА: Николай Степанович рассказывал, что в Париже
так скучал в 1906—1908 годах, что ездил на другой
конец города специально, чтобы прочитать на углах
улицы:
Bd. Sebastopol
(Севастопольский бульвар).
Боль от отказов Анны Горенко, согласий и снова
отказов приводила в еще большее отчаяние Николая
Степановича, и не сдерживала ли эта боль его возвращение
домой? Он скучал по России. Не могло быть и
речи ни о каких пяти годах пребывания за границей,
о которых он писал в одном из первых писем Брюсову.
19.04.1925
АА много говорила о своих отношениях с Николаем
Степановичем. Из этих рассказов записываю:
На творчестве Николая Степановича сильно сказались
некоторые биографические особенности... У него
всюду девушка &m
...Закладка в соц.сетях
