Жанр: Мемуары
Тургенев
...дворянок, воспитанниц Варвары Петровны, вспоминала: "До сих пор живо
представляется мне, как по дороге, ведущей к нашему дому, шагает гигант с сумкой
на шее, с такой же длинной палкой, как и он сам, в одной руке, а в другой - с
запиской от Варвары Петровны". Случилось что-нибудь? Как же! Госпожа соскучилась
по своей воспитаннице и пригласила ее к себе в гости, для чего барскому
скороходу пришлось проделать путь 60 верст в один конец. Бывали капризы и
поизощреннее: в 70 верстах от Спасского жила Авдотья Ивановна Лагривая. К ней
Андрея посылали периодически за горшочком гречневой каши: по мнению Варвары
Петровны, спасение повара гречневую кашу готовить не умели...
В московском доме на Остоженке немой находился в должности дворника. Об этом
периоде его жизни поведал Тургенев читателям в повести "Муму", назвав его
Герасимом. Повесть эта во всем достоверна, за исключением концовки: Андрей
действительно утопил бедную собачонку, но бросить госпожу и самовольно уйти в
родную деревню не решился.
Поступки Варвары Петровны чем далее, тем более становились непредсказуемыми: по
малейшему капризу любой крестьянин или дворовый человек мог быть
облагодетельствован ею или низведен до ничтожества, все зависело от ее
настроения. В произволе и кураже она доходила подчас до какой-то артистической
изощренности. Тургенев вспоминал, что его матушка очень боялась холеры (этот
страх сын от нее унаследовал). Однажды ей прочитали в газете, что холерная
эпидемия распространяется по воздуху через болезнетворных микробов. Тотчас
последовал приказ управляющему: "Устрой для меня что-нибудь такое, чтобы я,
гуляя, могла видеть все окружающие меня предметы, но не глотала бы зараженного
воздуха!" Долго ломали голову, но выход нашли: спасений столяр сделал носилки со
стеклянным колпаком в форме киота, в котором носили чудотворные иконы по
деревням. Барыня располагалась там в мягких креслах, а слуги носили ее по
окрестностям Спасского. Варвара Петровна осталась довольна таким изобретением,
столяр получил в награду золотой. Все шло хорошо, пока не произошел курьезный
случай. Встретил однажды странную процессию благочестивый странник-мужик, принял
носилки за киот, отвесил земной поклон и положил медный грош "на свечку".
Последовал взрыв безудержного гнева; привели пред грозные очи госпожи
несчастного столяра-изобретателя, всыпали изрядное количество плетей и сослали
на поселение.
В другой раз Варвара Петровна наблюдала по обычаю за кормлением спасских птиц.
Много ворон налетело, и казачок начал их отгонять. "Зачем?" - послышался грозный
окрик. Казачок был парень не промах, не растерялся и заявил: "Вороны-то не наши,
а господ Завадских". Ответ слуги так понравился барыне, что она тут же
распорядилась выдать казачку вольную и отпустить на свободу.
Все приближенные Варвары Петровны жили в постоянном страхе и трепете, потому что
от ее самодурного, эксцентрического характера можно было ожидать в любую минуту
все что угодно. Случился однажды пожар в деревне Сычи. Управляющий, полковник
Бакунин, прискакал на взмыленной лошади в Спасское, вбежал в барский кабинет.
Варвара Петровна, как бы не замечая его, задумчиво ходила по комнате.
- Варвара Петровна, матушка, Сычи сгорели!
Никакого внимания, никакой реакции.
- Варвара Петровна, беда: Сычи сгорели!! - повторил запыхавшийся Бакунин,
повышая голос. Гробовое молчание.
- Сычи сгорели!!! - в отчаянии вскричал Бакунин, сделав шаг по направлению к
госпоже.
Тогда Варвара Петровна быстро повернулась к управляющему и дала ему высочайшую
пощечину с гневным криком:
- Как ты смел мне мешать! Да ты знаешь, где я была? Я была в Париже!
В Сычах у Варвары Петровны существовал так называемый гремучий колодец: из
каменной горы на изрядной высоте бил источник; струя воды была настолько
сильной, что крутила небольшое мельничное колесо и с шумом падала на землю. Шум
от этого источника слышался на утренней заре верст за пять и однажды помешал сну
Варвары Петровны. Наутро разгневанная барыня позвала сычевского старосту и
приказала: "Законопать колодец!" Староста оторопел. Долго думал он наедине, что
делать: ведь в случае неудачи ждала его жестокая кара. Решил снова идти к
госпоже с просьбой отменить приказ, но Варвара Петровна при первом шаге старосты
через порог грозно взглянула на него, повернулась и вышла из комнаты. Староста
отвесил поклон в пустоту... Долго совещались доморощенные инженеры, как быть, и
в конце концов все-таки ухитрились гремучий колодец законопатить: вода из него
пробила ход в другом месте, близко к земле, и шум прекратился.
Господский произвол распространялся на все живое в доме, даже на домашнюю птицу.
Жил, например, в Спасском любимый Варварой Петровной голосистый петух. Раз она
увидела в окно, как этого петуха гоняет по двору индюк и клюет его в голову.
- Бенкендорф!!!
На крик явился "министр двора".
- Смотри! Видишь? - произнесла госпожа, указывая пальцем в окно. - Казнить
озорника достойным образом!
И вот "министр двора" вместе со слугами поймал индюка, вырыл на дворе яму и
живьем закопал провинившуюся птицу.
В домашнем быту своем и в управлении имением Варвара Петровна подражала царям.
Слугам давала она придворные звания: дворецкий назывался "министром двора" и
даже носил определенную барыней фамилию "Бенкендорф", мальчик лет 14 с
несколькими помощниками, занимавшийся получением писем и отправкой почтовых
корреспонденции, назывался "министром почт". Подчиненные не имели права
обращаться к Варваре Петровне по своей инициативе. Явившись на прием, они должны
были стоять у притолоки и ждать обращения к ним госпожи. Порой ждать приходилось
долго и уходить ни с чем.
Приезд почты сопровождался специально разработанным ритуалом. Раздавалось
несколько ударов большого спасского колокола, висевшего на высоком столбе
неподалеку от дома. Затем по коридорам пробегали почтальоны, звоня в маленькие
колокольчики. А "министр почт", одетый по форме, преподносил на серебряном
подносе газеты и письма госпоже. Во время этой церемонии играла музыка
крепостного флейтиста. Если на одном из конвертов была траурная кайма или черная
печать, звучала грустная музыка, чтобы предупредить Варвару Петровну о печальном
содержании письма. Если же печати были красные, флейтист наигрывал веселую
мелодию.
При спасском доме, в мезонине правого флигеля, находилась собственная господская
контора. Каждый день по утрам Варвара Петровна приходила в контору, занимала
место на "троне" и выслушивала донесение главного управляющего о выполнении
господских приказов, а затем писари заносили в книгу новые. Тургенев посвятил
этой стороне деятельности своей матушки специальный рассказ "Собственная
господская контора":
"Левой вынул из ящика своего стола голубую книжку с надписью на переплете:
"Заметки барыни", - раскрыл ее и принялся читать:
- "Понедельник, 11-го июня.
Во-первых: дворовым я желаю сделать другое распоряжение; хочу из дворовых
сделать колонистов; а колонисты мои будут делать разные работы, домашние и
прочие; построю им каменные флигеля; заведу фабрики, как швейные, так и
кружевные, - ткацкую, белильню - и доведу, до того, чтобы Введенские фабрики
были известны в России; а ненужных дворовых продам или отпущу по разным местам.
Начальник моих колонистов - Куприян Семенов". - Левой остановился.
- Какая по этому сделана отметка? - спросила барыня.
- "Принято к соображению. А насчет Куприяна - исполнено".
Сумасбродные распоряжения и фантастические прожекты госпожи Тургеневой причиняли
крепостному люду спасской усадьбы неисчислимые беды, калечили и коверкали
человеческие судьбы. Варвара Петровна не допускала, например, чтобы ее служанки
выходили замуж, произвольно изменяла их имена, преследовала и угнетала за каждую
мелочь. Главная горничная ее Александра Семеновна вспоминала: "Два раза,
батюшка, ссылала она меня на скотный двор в дальнюю деревню; один раз за то,
что, подавая чай, не доглядела, как попала муха в чашку с чаем, а другой раз я
не успела стереть пыль с рабочего столика".
При Спасском существовала своя "полиция" из отставных гвардейских солдат. К
"полиции" Варвара Петровна прибегала всякий раз, когда требовалось применение
силы. Суд и расправу госпожа чинила в особой комнате, прозванной ею "залом
суда". В назначенные дни она являлась в это судилище с хлыстом в руках, садилась
в кресло и творила приговоры, заставляя безотлагательно приводить в исполнение
свои наказания. Часто по малейшему, пустячному поводу разрушались семьи,
отнимались дети от матерей, люди ссылались в дальние деревни или отправлялись в
солдаты.
Однажды жертвой господской несправедливости оказался добрый друг Ванички
Тургенева Леонтий Серебряков... Уже сидя в телеге, обутый в лапти и старую
холщовую рубаху, почитатель Ломоносова и Хераскова обратился к молодому барчуку
с речью, которую Тургенев запомнил на всю жизнь и воспроизвел в повести "Пунин и
Бабурин": "Урок вам, молодой господин; помните нынышнее происшествие и, когда
вырастете, постарайтесь прекратить таковые несправедливости. Сердце у вас
доброе, характер пока еще не испорченный... Смотрите, берегитесь: этак ведь
нельзя!" Сквозь слезы, обильно струившиеся по моему носу, по губам, по
подбородку, я пролепетал, что буду... буду помнить, что обещаюсь... сделаю...
непременно... непременно..."
Мимо постылого дома, мимо ненавистных строений с надписями "конторка села
Спасского", "полиция села Спасского" бежал мальчик в самую глубь и глушь сада, в
то заветное, укромное место, где они с Леонтием упивались музыкой российского
стиха. А в ушах звучали наполненные конкретным, живым смыслом строки Державина:
Ваш долг - спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров,
От сильных защищать бессильных...
Исторгнуть бедных из оков!
О, трижды благословенный спасений сад! Он стал для будущего писателя
олицетворением простора, света и свободы, живых творческих сил его любимой
Родины. Потрясенный домашними бедами, здесь мальчик отходил душой и сердцем; по
контрасту с домашним адом острее воспринималась поэзия русской вольной природы,
живущей своей многообещающей и таинственной жизнью. Этот сад не походил на
чинный регулярный английский парк; деревья росли в нем в том неприхотливом
беспорядке, в каком растут они в лесу: клены вперемежку с березами, елями,
зарослями орешника, черемухи. Высокие купы вековых дубов и лип чередовались с
маленькими полянками, заросшими травой, в которой красными капельками проступала
лесная земляника. Сад "был очень стар и велик и заканчивался с одной стороны
проточным прудом, в котором не только водились караси и пескари, но даже гольцы
попадались, знаменитые, ныне почти везде исчезнувшие гольцы. В голове этого
пруда засел густой лозняк; дальше вверх, по обоим бокам косогора, шли сплошные
кусты орешника, бузины, жимолости, терна, проросшие снизу вереском и зорей. Лишь
кое-где между кустами выдавались крохотные полянки с изумрудно-зеленой,
шелковистой, тонкой травой, среди которой, забавно пестрея своими розовыми,
лиловыми, палевыми шапочками, выглядывали приземистые сыроежки и светлыми
пятнами загорались золотые шарики "куриной слепоты". Тут по вёснам певали
соловьи, свистали дрозды, куковали кукушки; тут и в летний зной стояла
прохлада", и маленький Тургенев "любил забиваться в эту глушь и чащу", где у
пего "были фаворитные, потаенные местечки", известные - так, по крайней мере, он
воображал! - только ему одному.
В саду судьба свела Тургенева с людьми из народа, чуткими к красоте родной
природы, знатоками и ценителями птичьего пения, людьми с доброй и вольной душой.
Об одной из таких встреч любовно рассказал писатель в повести "Пунин и Бабурин":
"Вышедши из бабушкиного кабинета, я прямо отправился в одно из тех местечек,
прозванное мною "Швейцарией". Но каково было мое изумление, когда, еще не
добравшись до "Швейцарии", я сквозь частый переплет полузасохших прутьев и
зеленых ветвей увидал, что кто-то открыл ее кроме меня! Какая-то длинная-длинная
фигура, в желтом фризовом балахоне и высоком картузе, стояла на самом
облюбленном мною местечке! Я подкрался поближе и разглядел лицо, совершенно мне
незнакомое, тоже предлинное, мягкое, с небольшими красноватыми глазками и
презабавным носом: вытянутый, как стручок, он точно повис над пухлыми губками; и
эти губки, изредка, вздрагивая и округляясь, издавали тонкий свист, между тем
как длинные пальцы костлявых рук, поставленные дружка против дружки на вышине
груди, проворно двигались круговращательным движением. Время от времени движение
рук замирало, губы переставали свистать и вздрагивать, голова наклонялась
вперед, как бы прислушиваясь. Я пододвинулся еще поближе, вгляделся еще
внимательнее... Незнакомец держал в каждой руке по небольшой плоской чашечке,
вроде тех, которыми дразнят и заставляют петь канареек. Сук хрустнул у меня под
ногою; незнакомец дрогнул, устремил свои слепые глазенки в чащу и попятился
было... да наткнулся на дерево, охнул и остановился.
Я вышел на полянку. Незнакомец улыбнулся.
- Здравствуйте, - промолвил я.
- Здравствуйте, барчук!
Мне не понравилось, что он меня назвал барчуком. Что за фамильярность!
- Что вы здесь делаете? - спросил я строго.
- А вот видите, - отвечал он, не переставая улыбаться. - Птичек на пение
вызываю. - Он показал мне свои чашечки. - Зяблики отлично ответствуют! Вас, по
младости ваших лет, пение пернатых должно услащать беспременно! Извольте
прислушать: я стану щебетать, а они за мною сейчас - как приятно!
Он начал тереть свои чашечки. Точно, зяблик отозвался на ближней рябине.
Незнакомец засмеялся беззвучно и подмигнул мне глазом".
К счастью, Варвара Петровна поощряла разбуженную в сыне дворовыми - хранителями
сада - любовь к природе. Головастый, большеглазый, рассудительный и не по годам
серьезный мальчик с любопытством слушал рассказы садовников, лесных сторожей,
охотников о жизни зверей и птиц. А потом он увлекся ловлей пернатых в западни,
силки и на клей; пойманных птичек он сажал в большую зеленую клетку, стоящую в
одной из комнат. Внимательно выслушивал Ваничка рассказы лесника об отличиях
птиц разных пород, об их повадках и образе жизни. Мальчик привязался к этому
добродушному и чуткому человеку, прозванному Борзым за свой высокий рост и худые
ноги. Варвара Петровна назначила его хранителем комнатных птиц, и Тургенев имел
возможность ежедневно общаться с Борзым, часами слушать его рассказы в саду, в
окрестных лесах или дома, в птичьей комнате.
На Благовещенье, 25 марта, по принятой на всей Руси традиции - Благовещенье -
птиц на волю отпущенье, - зеленую клетку выносили на балкон, и Ваничка, в
присутствии самой Варвары Петровны, выпускал пернатых пленниц на свободу,
любуясь, как они стремительно взмывают вверх и тают в небесной синеве. В этот
день лицо матери смягчалось, в глазах теплилась материнская ласка.
Ивана она действительно любила, как могла. Временами ему позволялись такие
вольности, какие были ни для кого в доме не допустимы. По утрам Варвара Петровна
составляла расписание занятий для всех домочадцев, в котором строго
регламентировался весь день. Расписание это переписывалось в нужном количестве
экземпляров на специальные листки-таблички и вручалось каждому члену семьи,
включая воспитанниц и приживалок. А Ваничку с раннего утра тянуло в сад, на
простор и приволье любимой природы. Забираясь в укромный уголок, он часами
просиживал там в одиночестве, всматриваясь и вслушиваясь в тайную жизнь, тихо
струившуюся вокруг. Окутанный свежестью и тенью, он иногда читал, обдумывая
прочитанное, а чаще "предавался тому ощущению полной тишины", "прелесть которого
состоит в едва сознательном, немотствующем подкарауливанье широкой жизненной
волны, непрерывно катящейся и кругом нас и в нас самих". Отступало все плохое и
горькое, широко и легко дышала грудь, и время, казалось, прекращало бег свой:
"расписание" забывалось, и только звуки большого спасского колокола, зовущие к
обеду, выводили мальчика из состояния блаженного оцепенения.
За обедом Варвара Петровна строго всматривалась в проясненное, одухотворенное
лицо своего сына и, тайно любуясь им, прощала "вольности и прегрешения". Но
материнское великодушие и снисходительные ласки не пробуждали в душе мальчика
тихой и теплой радости; подкатывал к горлу комок, все существо пронизывало
горькое чувство обиды, хотелось плакать, долго и неутешно. Было в этом
великодушии и в этих торопливых ласках что-то похожее на оскорбительную подачку:
слишком уж часто и круто сменялись они приступами ничем не оправданной
жестокости, торжеством злой и грубой силы. Присутствие в доме этой
нерассуждающей силы отравляло все существование и обесценивало легковесную
доброту.
Не довелось Ивану Сергеевичу испытать под кровом родного дома глубокого чувства
семьи и семейственности, охраняющей теплоты родственных уз, укрепляющей душу
материнской ласки и участия, поэзии семейных отношений. Он вышел в большой мир
незащищенным, личностно неукорененным, не имея в себе того внутреннего ядра, той
крепости и силы, которая оберегает личность в житейских драмах и испытаниях.
Это не значит, конечно, что в семейном быту обитателей Спасского царили только
произвол и деспотизм, что ничего светлого и доброго Тургенев от своих родителей
не унаследовал, не позаимствовал. Тургеневы на всю округу славились своим
хлебосольством и гостеприимством. Всякий раз после праздничной службы в Спасской
церкви толпы народа устремлялись к барскому дому поздравить господ. Дворецкий
приказывал накрывать столы, ставить горячие пироги, закуски и вина. Варвара
Петровна широко и радостно улыбалась, была на редкость щедра и добродушна.
Прояснялись лица спасских мужиков, расправлялись морщины, звучала веселая
плясовая, водились перед домом крестьянские хороводы.
А на храмовый праздник 15 сентября, в день святого Никиты, с вечера по длинным
аллеям, ведущим к дому, тянулись вереницы экипажей: гости собирались ко
всенощной. В эти дни Тургеневы не чинились, и в барские хоромы допускались по
древнему христианскому обычаю все - и богатые, и мелкопоместные, и даже
однодворцы. Равно желанными гостями были и богатый вельможа, и хромой инвалид, и
слепая старушка помещица.
В день праздника, по возвращении из церкви, садились за праздничные столы, потом
часть гостей разъезжалась по домам. Оставались в Спасском любители охоты: они
выходили на балкон, перед которым егеря устраивали смотр охотничьих собак и
лошадей. На другой день, ранним утром, едва начинала брезжить заря, охотники
съезжали со двора. Барыни тоже сопутствовали им в тяжелых четырехместных
каретах. Охотники со сворами собак рыскали по полям, а их жены и малые дети
останавливались на кромке озимого поля, у опушки леса, и поджидали, когда ктонибудь
из охотников для всеобщего удовольствия загонит зайца или лисицу под
самые дверцы кареты. В ожидании этой потехи дамы доставали из узелков пирожки и
конфеты, пряники, орехи и прочие лакомства, дети играли и резвились на свежем
осеннем воздухе.
С сумерками возвращались. Вдали уже виднелся ярко освещенный дом, а в нем
гремела музыка и ждал гостей богатый ужин. Начинался веселый бал с маскарадом,
устраивались интересные домашние спектакли. Одна из боковых галерей спасского
дома была приспособлена для театральных представлений. Участвовали в спектаклях
и сами господа, и их гости, приехавшие из дальних уездов. Замечательными
сценическими талантами обладал, например, Александр Алексеевич Плещеев. В своем
имении Чернь он устраивал спектакли, участниками которых были Н. М. Карамзин и
В. А. Жуковский. Плещеев вместе с Жуковским часто гостили в Спасском-Лутовинове,
и у Тургенева-ребенка остались смутные воспоминания о том, как на спасской сцене
Жуковский исполнял роль волшебника.
Варвара Петровна, следуя требованиям спартанской "педагогики", музыке детей не
учила, но музыку любила страстно, до конца дней своих. В Спасском имелся
прекрасный оркестр крепостных музыкантов, поэтому стихия музыки с детских лет
вошла в душу Тургенева и пленила ее. Впоследствии он не раз с упреком говорил
Варваре Петровне: "Била бы ты меня, маман, но и музыке выучила бы!" Содержали
Тургеневы и собственный балет из крепостных актрис, которые славились по всей
округе и часто сдавались внаем за определенную плату в богатые имения орловских
и тульских помещиков.
Супруги Тургеневы знали цену образования, были очень начитанными людьми,
регулярно пополняли спасскую библиотеку русской, французской, немецкой и
английской литературой. Отец внимательно следил за успехами своих детей в
науках. Он очень рано заболел неизлечимой тогда желчнокаменной болезнью и в
последние годы часто лечился за границей. Сыновья обязаны были писать ему письма
в форме "журналов" - подробных отчетов за каждый прожитый день. Сергей
Николаевич порой упрекал сыновей: "Вы всё мне пишете по-французски или понемецки,
- а за что пренебрегаете наш природный? Если вы в оном очень слабы, это
меня очень удивляет. Пора! Пора! Уметь хорошо не только на словах, но и на
письме объясняться по-русски - это необходимо. И для того вы можете писать ваши
журналы следующим образом: понедельник по-французски, вторник по-немецки, середа
по-русски и так далее в очередь".
Не без влияния родителей в сознание Тургенева с детских лет вошли раздумья о
судьбе опальных декабристов. Мальчику было семь лет, когда 14 декабря 1825 года
прогремели пушки на Сенатской площади. Восстание декабристов, следствие по их
делу и жестокий приговор Николая I были предметом самых заинтересованных
пересудов в кругах российского дворянства. По соседству с родовым имением отца,
селом Тургеневом, жил дальний его родственник Сергей Иванович Кривцов.
Причастный к заговору, он вместе с другими декабристами был сослан в Сибирь.
Отец и мать Тургенева глубоко сочувствовали несчастной судьбе Сергея Ивановича и
посылали в Сибирь вещи и деньги. Отец даже заказал копию с бестужевского
портрета С. И. Кривцова, который декабристы прислали из Читы. Тургенев-мальчик,
вероятно, знал об этом и не раз слышал беседы взрослых о положении ссыльных
дворян. Варвара Петровна в письмах к сыну в Берлин не случайно писала: "И ежели
бы ты был сослан в 1826 г. в Сибирь, я бы не осталась - с тобою, с тобою".
Конечно, Варвара Петровна, будучи убежденной крепостницей, не разделяла взглядов
передового дворянства, но человечески сочувствовала пострадавшим и считала своим
долгом помогать знакомым и близким из их числа, не боясь скомпрометировать свое
имя в светских и придворных кругах.
В доме Тургеневых жил молчаливый, глухой камердинер Варвары Петровны Михаил
Филиппович. Рассказывали, что в день 14 декабря 1825 года он был с солдатами на
Сенатской площади, видел страшную картину расстрела восставших. В Спасском
считали, что орудийные выстрелы явились причиной его глухоты. Эти
полулегендарные рассказы не могли не тревожить воображения впечатлительного
мальчика, не могли не рождать в его пытливом уме серьезных вопросов.
Из разговоров родителей Иван Сергеевич уже тогда мог узнать, что Николай I
относился ко всем Тургеневым настороженно и недоброжелательно. В 1832 году,
например, император лично приказал вести за Сергеем Николаевичем секретное
наблюдение, так как он был в отдаленном родстве с Николаем Ивановичем
Тургеневым, одним из самых крупных идеологов декабристского движения, а с его
братом, Александром Ивановичем, вел дружескую переписку и в 1832 году встречался
с ним в Париже. И отдаленное родство, и тесные дружеские связи с прогрессивно
мыслящими дворянами настораживали правительственные круги и заставляли Николая I
держать семью Тургеневых под особым наблюдением.
Так или иначе, но, по словам Тургенева, "ненависть к крепостному праву уже тогда
жила" в нем, "она, между прочим, была причиной тому, что" он, "выросший среди
побоев и истязаний, не осквернил руки своей ни одним ударом". Но до серьезного
осознания этих вопросов было еще далеко.
Годы учения
В начале 1827 года Тургеневы приобрели дом в Москве на Самотеке (ныне - СадовоСамотечная,
12), и все семейство переехало на новое место жительства: пришла
пора готовить детей к поступлению в высшие учебные заведения. В то время дворяне
гнушались отдавать своих сыновей в гимназию, где учились дети разночинцев.
Гимназический курс дворянские мальчики проходили, как правило, в благородных
пансионах. Николая и Ивана Тургеневых родители определили в частный пансион
Вейденгаммера на полное содержание и уехали за границу: тяжело больной отец
нуждался в длительном лечении. Наступила двухлетняя разлука Ванички Тургенева с
матерью и отцом.
Переход от домашнего к казенному воспитанию девятилетнему Тургеневу давался
нелегко. Он скучал о Спасском, об укромных уголках тенистого сада, о добрых
друзьях-охотниках, которые остались там, далеко-далеко... Трудно входил Тургенев
в пансионский ребяческий мир: докучливые школяры прознали об одной его слабости
- кость на темени у мальчика была так тонка, что при ударе по голове рукой он
терял сознание, впадая в полуобморочное состояние. Впоследствии, когда приятели
упрекали Тургенева в мягкотелости, он говорил:
- Да и какой ждать от меня силы воли, когда до сих пор даже череп мой срастись
не мог. Не мешало бы мне завещать его в музей академии... Чего тут ждать, когда
на самом темени провал. Приложи ладонь - и ты сам увидишь. Ох, плохо, плохо..."
Не обходилось и без сословных претензий со стороны самого Ванички Тургенева.
Вероятно, воспоминаниями пансионской жизни навеяны следующие строки из повести
"Яков Пасынков": "Я был очень самолюбивый и избалованный мальчик, вырос в
довольно богатом доме и потому, поступив в пансион, поспешил сблизиться с одним
князьком, предметом особенных попечений Винтеркеллера, да еще с двумя-тремя
маленькими аристократами, а со всеми другими важничал".
Тем не менее приходилось смиряться с суровыми пансионскими распорядками.
Еженедельно, по субботам, надзиратель отдавал Вейденгаммеру рапортички со
списками учеников
...Закладка в соц.сетях
