Жанр: Мемуары
Тургенев
Юрий Владимирович Лебедев.
Тургенев
Книга доктора филологических наук, профессора Ю.В. Лебедева посвящена жизненному
пути и духовным исканиям великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева.
Эта биография написана с учетом новых, ранее неизвестных фактов жизни и
творчества писателя, которые подчас проливают неожиданный свет на личность
Тургенева, позволяют глубже понять его мир.
Тургенев
"Настали темные, тяжелые дни...
Свои болезни, недуги людей милых, холод и мрак старости... Все, что ты любил,
чему отдавался безвозвратно, - никнет и разрушается. Под гору пошла дорога.
Что же делать? Скорбеть? Горевать? Ни себе, ни другим ты этим не поможешь.
На засыхающем покоробленном дереве лист мельче и реже - но зелень его та же.
Сожмись и ты, уйди в себя, в свои воспоминанья, - и там, глубоко-глубоко, на
самом дне сосредоточенной души, твоя прежняя, тебе одному доступная жизнь
блеснет перед тобою своей пахучей, все еще свежей зеленью и лаской и силой
весны!" - так писал И. С. Тургенев в июле 1878 года в стихотворении в прозе
"Старик".
Прошло несколько лет, и в марте 1882 года он почувствовал первые признаки
нешуточной, роковой болезни.
Зиму Тургенев провел в Париже. А предыдущим летом жил в Спасском вместе с семьею
своего друга, русского поэта Я. П. Полонского. Теперь Спасское ему являлось
"каким-то приятным сном". Он мечтал о поездке в Россию летом 1882 года, но эта
мечта оказалась неосуществимой...
В конце мая его "частью перенесли, частью перевезли" в Буживаль на дачу Полины
Виардо. Здесь в усадьбе "Ясени", "на краюшке чужого гнезда", рядом с домом семьи
Виардо, вдали от родины и соотечественников догорала жизнь русского писателя...
Он еще не думал, что подступившая болезнь грозит смертью, он еще верил, что жить
с нею может много лет. "Надо лежать и ждать недели, месяцы и даже годы", -
успокоил знаменитый доктор Шарко, признавший у пациента грудную жабу. Что ж?
Остается примириться с безысходностью положения: живут же устрицы, прилепившись
к скале...
Но как горько быть осужденным на неподвижность, когда кругом все зелено, все
цветет, когда в голове столько планов литературных, когда тянет в родное
Спасское, а об этом нельзя и подумать...
"О мой сад, о заросшие дорожки возле мелкого пруда! о песчаное местечко под
дряхлой плотиной, где я ловил пескарей и гольцов! и вы, высокие березы, с
длинными висячими ветками, из-за которых с проселочной дороги, бывало, неслась
унылая песенка мужика, непрерывно прерываемая толчками телеги, - я посылаю вам
мое последнее прости!.. Расставаясь с жизнью, я к вам одним простираю мои руки.
Я бы хотел еще раз надышаться горькой свежестью полыни, сладким запахом сжатой
гречихи на полях моей родины; я бы хотел еще раз услышать издали скромное
тяканье надтреснутого колокола в приходской нашей церкви; еще раз полежать в
прохладной тени под дубовым кустом на скате знакомого оврага; еще раз проводить
глазами подвижный след ветра, темной струею бегущего по золотистой траве нашего
луга...".
Сбывались давние его предчувствия. 30 мая 1882 года Тургенев писал отъезжавшему
в гостеприимное Спасское Полонскому: "Когда вы будете в Спасском, поклонитесь от
меня дому, саду, моему молодому дубу, родине поклонитесь, которую я уже вероятно
никогда не увижу".
Однако в июле наступило облегчение: Тургенев получил возможность стоять и ходить
в течение десяти минут, спокойно спать по ночам, спускаться в сад. Появилась
надежда уехать зимой в Петербург, а лето провести в Спасском. И даже
"литературная жилка" в нем "зашевелилась", а вместе с нею пришли и встали
воспоминания... Не только "пахучей, свежей зеленью" веяло от них. Воскресала в
памяти жизнь живая и сложная, а в ней, как в капле воды, отражались суровые
исторические судьбы России - далекой, милой и горькой Родины. Как случилось, что
признанный миром певец женской любви умирает на чужбине, в одиночестве, так и не
свив для себя теплого семейного гнезда? Почему жизнь оторвала его от родных
берегов, подмыв вековые корни, и, как река в половодье, унесла в неведомую даль
и прибила к чужому берегу, к чужой стране и чужой семье? Кто виноват в этом, он
сам или исторические обстоятельства? Вероятно, и то и другое. Тургенев верил в
судьбу, но по-своему, без фатализма. "У каждого человека есть своя судьба! "..."
Как облака сперва слагаются из паров земли, восстают из недр ее, потом
отделяются, отчуждаются от нее и несут ей, наконец, благодать или гибель, так
около каждого из нас же самих образуется... род стихии, которая потом
разрушительно или спасительно действует на нас же. Эту-то стихию я называю
судьбой... Другими словами и говоря просто: каждый делает свою судьбу, и каждого
она делает..."
"Всякий человек сам себя воспитать должен - ну хоть как я, например... А что
касается до времени - отчего я от него зависеть буду? Пускай же лучше оно
зависит от меня", - самоуверенно заявлял его Базаров. Дерзкий юноша, он забывал
о силе традиций, о зависимости человека от исторического прошлого. Человек -
хозяин своей судьбы, но он еще и наследник отцов, дедов и прадедов с их
культурой, с их деяниями, с их нравственными достоинствами и недостатками.
Сколько поколений создавали то "облако", которое грозит обрушиться на человека
или благодатным дождем, или разрушительной бурей?
И в памяти всплывали стихи поэта, которого Тургенев всю жизнь боготворил, чей
локон волос носил в медальоне на своей груди до самого смертного часа. Шепотом
повторял он строки пушкинского "Воспоминания":
Когда для смертного умолкнет шумный день
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень
И сон, дневных трудов награда,
В то время для меня влачатся в тишине
Часы томительного бденья:
В бездействии ночном живей горят во мне
Змеи сердечной угрызенья;
Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,
Теснится тяжких дум избыток;
Воспоминание безмолвно предо мной
Свой длинный развивает свиток...
Спасское гнездо
По материнской линии он принадлежал к старинному дворянскому роду Лутовиновых,
коренных русаков, в самой фамилии которых слышатся отголоски среднерусского их
происхождения: "лутошка" - ободранная липка, без коры. В старой народной сказке
жили-были дед да баба, у них не было детей, и вот взял старик липовое полено и
вырезал из него мальчика по имени Лутонюшка... Липовые леса, липовые аллеи
дворянских парков... В изобилии росло это дерево тургеневского детства и в
Спасском саду, и в Чаплыгинском лесу, и на просторах плодородного подстепья
Орловской губернии.
Жили Лутовиновы домоседами, на государственной службе себя не прославили, в
русские летописи не вошли. Предание говорило о Марке Тимофеевиче Лутовинове,
которому царь Алексей Михайлович в 1669 году вручил ключи от города Мценска,
сделав его мценским воеводою. А затем родовая семейная память цеплялась за имя
тургеневского прадеда по матери, Ивана Андреевича Лутовинова, который имел трех
сыновей и пять дочерей. Два сына, Алексей и Иван, прожили жизнь холостыми,
третий, Петр, был женат на Екатерине Ивановне Лавровой. Усадьбы Ивана и Петра
располагались по соседству друг с другом при деревнях, названных по именам их
владельцев - Ивановское и Петровское.
Оба брата были рачительными хозяевами. Петр Иванович увлекался садоводством и
научил крестьян прививать сортовые яблони и груши к лесным дичкам. Тургенев
помнил, что в Чаплыгинском лесу, среди вековых дубов и ясеней, кленов и лип,
росли яблони с плодами самого отменного вкуса. В изобилии водились тут орехи и
черемуха, калина и рябина, малина и земляника. На расчищенной поляне заведена
была пасека: запах душистого липового меда наполнял весь лес, а с легким летним
ветерком доносился до самого Петровского.
Иван Иванович Лутовинов получил прекрасное по тем временам образование: он
учился в Пажеском корпусе вместе с А. Н. Радищевым. Выпускников этого
привилегированного учебного заведения ожидала блестящая карьера. Но что-то не
заладилось у Ивана Ивановича на государственной службе. Рано вышел он в
отставку, вернулся в село Ивановское и занялся хозяйством. Началось
строительство новой усадьбы. В стороне от Ивановского, на вершине пологого
холма, выросла каменная церковь Спаса Преображения с приделом в честь святого
мученика Никиты, возведен был огромный барский дом в форме подковы, в верхней
части которой располагался главный корпус, построенный из вековых дубовых бревен
с просторным залом в два света: размер верхних окон в нем достигал трехметровой
высоты. От основного корпуса двумя полукружьями расходились каменные галереи и
завершались расположенными симметрично друг против друга большими флигелями с
мезонинами.
На склоне холма Иван Иванович разбил новый спасский сад: на фоне лип, дубов,
кленов и ясеней красовались в нем стройные группы хвойных деревьев: высоких
елей, сосен и пихт. Иван Иванович пересадил их из старого Ивановского парка:
выкорчеванные деревья весом до двух тонн перевозились в вертикальном положении
на специально устроенных повозках, в которые впрягалось несколько лошадей.
"Много, много было хлопот и трудов! - рассказывали старожилы Ивану Сергеевичу и
с гордостью добавляли: - А нашему барину все по силам!"
"Вот она, старая-то Русь!" - писал впоследствии Тургенев. Солоно обходились
мужикам широкие барские затеи, трещали крестьянские спины, надрывались от
непосильного труда ивановские лошаденки, выросшие на тощих мужицких кормах. Да
уж и крут был Иван Иванович в обращении с подвластным ему деревенским людом.
Чуть что не по нем - розги на конюшне, это в лучшем случае, а то подведет и под
красную шапку - отправит в солдатскую службу на 25 лет вые очереди или сошлет в
дальнюю деревню на самые что ни есть тяжелые работы. Но вот привыкли,
обтерпелись, научились относиться к барскому гневу и немилости как к стихийному
природному бедствию. Сердись на непогоду, грози небу кулаком - а что толку! У
природы свои законы, и к ропоту людскому она равнодушна. Так и барин - чем
строже взыщет, тем милее мужику...
Вспоминал Тургенев о своих предках Лутовиновых, когда писал "Записки охотника",
когда работал над рассказом "Два помещика". Мардарий Аполлонович Стегунов,
дворянин старого патриархального покроя, попивал на веранде чаек и,
прислушиваясь к ударам розог на конюшне, добродушно приговаривал в такт: "Чюкичюки-чюк!
Чюки-чюк! Чюки-чюк!" А спустя четверть часа после этой экзекуции
потерпевший буфетчик Василий так отзывался о своем барине: "А поделом, батюшка,
поделом. У нас по пустякам не наказывают; такого заведенья у нас нету - ни, ни.
У нас барин не такой; у нас барин... такого барина в целой губернии не сыщешь".
Часто всматривался Тургенев в портрет Ивана Ивановича в спасской фамильной
галерее: бледно-русые волосы, высокий открытый лоб с глубокой волевой морщиной
между бровей, а в углах рта - две складки, придающие лицу и надменное, и какоето
нервное выражение. Сразу виден характер - энергичный и жесткий. Художник
изобразил его сидящим за столом, с рукою, положенною на счеты.
Всю жизнь он подчинил накопительству и обогащению. Используя высокое положение в
кругах мелкого провинциального дворянства, Иван Иванович правдами и неправдами
расширял границы своих владений, а под старость лет вообще превратился в Скупого
рыцаря. Особое пристрастие питал он к жемчугу, который складывал в специально
сшитые мешочки. Случалось, что он брал вещь втридорога, заметив в ней жемчужные
зерна, и, вынув дорогие жемчужины, возвращал ее владельцу. Ивана Ивановича
Лутовинова имел в виду Тургенев в повести "Три портрета", где старик-скупец
пересчитывает палочкой кульки с деньгами.
Скопидомство и жестокость уживались в нем с довольно широкой образованностью и
начитанностью. Из Пажеского корпуса Иван Иванович вынес знание французского и
латинского языков, в Спасском он собрал великолепную библиотеку из сочинений
русских и французских классиков XVIII века. Вряд ли предполагал суровый старик,
кому послужат верой и правдой именно эти, подлинные его сокровища.
И хоть восхищалась старая крестьянская Русь энергией и силой, размашистой
предприимчивостью своего барина, недобрую славу оставил он о себе в народе. Все
легенды об основателе спасской усадьбы неизменно окрашивались в какие-то
жутковатые тона. Погребен был Иван Иванович в фамильном склепе под часовней, им
самим сооруженной при въезде в усадьбу, в углу старого кладбища. С этой часовней
и расположенным невдалеке от нее Варнавицким оврагом связывали крестьяне
страшное поверье. Два эти места считались в народе нечистыми: неспокойно
лежалось усопшему барину в каменном склепе, мучила совесть, давила могила.
Говорили, что по ночам выходит он из часовни и бродит по зарослям глухого
Варнавицкого оврага и по плотине пруда в поисках разрыв-травы. Из поколения в
поколение передавалась эта легенда, и не случайно звучит она в устах
крестьянских ребят из "Бежина луга". Да и сам Тургенев еще мальчиком обегал это
проклятое народом место, а в 1881 году говорил гостившему у него в Спасском
Я. П. Полонскому: "Ни за что бы я не желал быть похороненным на нашем спасском
кладбище, в родовом нашем склепе. Раз я там был и никогда не забуду того
страшного впечатления, которое оттуда вынес..."
Другим проклятым урочищем считались остатки старой лутовиновской усадьбы на
Ивановском поле: канавы, служившие оградой барского дома, сада и парка,
пересохший пруд, затянутый илом и поросший болотной осокой, три одинокие ели из
бывшего сада, росшие близко одна от другой, в двадцати метрах от пруда, стройные
и такие высокие, что вершины были видны на горизонте чуть ли не за 60 верст от
Ивановского. Старожилы утверждали, что эти ели посажены при основании усадьбы и
в ясную погоду их можно рассмотреть даже из Орла. Не все по силам оказалось и
Ивану Ивановичу: выкопать с корнем эти вековые деревья и перевезти в спасскую
усадьбу он не смог. В 1847 году одна ель упала во время бури на вал канавы так,
что вершина ее осталась над землей и служила забавными качелями для крестьянских
ребят, пока однажды ель не скатилась и не захлестнула вершиной мальчика и
девочку.
С этими елями тоже связано было страшное предание. Рассказывали, что жил некогда
по соседству в сельце Губарево бедный помещик и служил главным управляющим
спасской вотчиной у богатых Лутовиновых. Часто он наказывал кнутом и розгами
спасских крестьянок. Наконец одна из них не выдержала, подстерегла жестокого
управляющего при выезде из Чаплыгина леса и убила толкачом в голову. Хватились
господа, стали искать, да так и не нашли и не узнали, куда исчез их верный
слуга. А крестьянка закопала его у Ивановского пруда под тремя елями.
Спасские легенды, художественно осмысленные Тургеневым, органически вошли в
роман "Рудин": "Авдюхин пруд, возле которого Наталья назначила свидание Рудину,
давно перестал быть прудом. Лет тридцать тому назад его прорвало, и с тех пор
его забросили. Только по ровному и плоскому дну оврага, некогда затянутому
жирным илом, да по остаткам плотины можно было догадаться, что здесь был пруд.
Тут же существовала усадьба. Она давным-давно исчезла. Две огромные сосны
напоминали о ней; ветер вечно шумел и угрюмо гудел в их высокой, тощей зелени...
В народе ходили таинственные слухи о страшном преступлении, будто бы совершенном
у их корня; поговаривали также, что ни одна из них не упадет, не причинив комунибудь
смерти; что тут прежде стояла третья сосна, которая в бурю повалилась и
задавила девочку. Все место около старого пруда считалось нечистым; пустое и
голое, но глухое и мрачное, даже в солнечный день, оно казалось мрачнее и глуше
от близости дряхлого дубового леса, давно вымершего и засохшего. Редкие серые
остовы громадных деревьев высились какими-то унылыми призраками над низкой
порослью кустов. Жутко было смотреть на них: казалось, злые старики сошлись и
замышляют что-то недоброе. Узкая, едва проторенная дорожка вилась в стороне. Без
особенной нужды никто не проходил мимо Авдюхина пруда".
Отшумела и ушла в небытие старая жизнь, но память о ней хранилась в народных
рассказах. Да и сама природа как бы излучала ее. Это излучение с детских лет
улавливала эстетически чуткая натура Тургенева. И о деде своем, Петре Ивановиче,
довелось услышать ему из уст спасских крестьян жуткие истории. Кроме
Петровского, владел он будто бы землей и усадьбой в селе Топки Ливенского уезда,
и была окружена эта усадьба соседями-однодворцами. Одна из тяжб с ними
закончилась кровопролитием. Собрал барин своих мужиков с дубьем, расставил в
засадах и послал сказать противникам своим, чтобы убирались со своей земли
подобру-поздорову. Сбежались однодворцы, началась брань, а потом страшное
побоище. Лутовинов выехал со всею охотой, напоенной допьяна и стрелявшей из
пистолетов. "Когда Лутовинов одолел, тогда собрал все мертвые тела и повез их в
город Ливны; едучи туда через селение противников, зажег оное с обеих концов и
кричал: "Я - бич ваш!" Приехавши в Лизны, он прямо доставил убитых в суд и
сказал судьям: "Вот, я управился". Его, разумеется, взяли, и он сидел в деревне
своей более 15 лет на поруках".
Таков рассказ одного из орловских старожилов, рассказ, как выяснилось в наши
дни, полулегендарный: в действительности такое бесчинство совершил не Петр, а
Алексей Иванович Лутовинов. Тургенев об этом не знал и заставил однодворца
Овсянникова из "Записок охотника" по-своему пересказать эту историю: "А хоть бы,
например, опять-таки скажу про вашего дедушку. Властный был человек! Обижал
нашего брата. Ведь вот вы, может, знаете, - да как вам своей земли не знать, -
клин-то, что идет от Чаплыгина к Малинину?.. Он у вас под овсом теперь... Ну,
ведь он наш, - весь как есть наш. Ваш дедушка у нас его отнял; выехал верхом,
показал рукой, говорит: "Мое владенье" - и завладел... Подите-ка, спросите у
своих мужиков: как, мол, эта земля прозывается? Дубовщиной она прозывается,
потому что дубьем отнята".
Широко и размашисто жили Лутовиновы, ни в чем себе не отказывая, ничем не
ограничивая властолюбивых и безудержных натур: сами творили свою судьбу,
исподволь становились жертвами собственных прихотей. Двоим из них так и не
удалось свить семейного гнезда. Впрочем, и Петру Ивановичу семейная жизнь была
заказана: женился он в 1786 году, а умер 2 ноября 1787 года[1 - Здесь и далее
даты приведены по старому стилю.], не дожив двух месяцев до рождения дочери
Варвары, появившейся на свет 30 декабря уже сиротой. До восьми лет жила девочка
в Петровском под присмотром своих теток: нелюбимое было чадо у матери. А потом
Екатерина Ивановна вышла замуж вторично за соседа по имению, дворянина Сомова,
тоже вдовца с двумя дочерьми, владельца села Холодова, в сорока верстах от
Спасского-Лутовинова.
Ревностно и недоверчиво встретили дочери Сомова Варвару: статные и красивые, с
презрением смотрели они на сутуловатую и рябоватую девочку с широким утиным
носом и острыми черными глазками, явившуюся непрошеной в их отцовский дом. А
мать, желая понравиться мужу, отдавала заботу и ласку чужим детям, совершенно
забыв о родной дочери. Со всех сторон оскорбленная и помыкаемая, сполна пережила
Варвара Петровна горькую долю падчерицы в чужом доме, среди равнодушных к ней
людей. Совершенно беззащитная, но по-лутовиновски гордая и своенравная, не могла
она ни покориться, ни открыто вступить в борьбу. В минуты унижений она
забивалась в угол, молча перенося очередную обиду, и только черные, сверлящие
обидчиков глаза полыхали гневом и ненавистью.
Шли годы, дочери Сомова вышли замуж, Екатерина Ивановна умерла, и
шестнадцатилетняя девочка оказалась в полной зависимости от разнузданного
пьяницы-старика, державшего ее в черном теле, запиравшего на ключ в маленькой
комнатке. Наконец, когда чаша терпения переполнилась, зимой 1810 года,
полуодетая, Варвара Петровна выскочила в окно и убежала к своему дядюшке Ивану
Ивановичу в Спасское-Лутовиново.
Он встретил племянницу без особой радости, но все-таки вошел в ее положение и
оставил при себе. Человек сухой и черствый, не знавший в своей одинокой жизни
теплых родственных чувств, Иван Иванович совершенно не заботился о своей
племяннице и не любил ее. Еще три года прошли для Варвары Петровны в полном
одиночестве и периодически повторявшихся стычках с выживающим из ума,
помешавшимся на своих богатствах стариком.
Да и время подошло суровое и тревожное. Летом 1812 года войска Наполеона
переправились через Неман и вторглись в русские пределы. Пришла "гроза
двенадцатого года"! Передовые круги орловского дворянства и купечества охватил
патриотический подъем, объявили сбор средств для создания Орловского народного
ополчения. Иван Иванович не мог ударить лицом в грязь, пришлось и ему
поступиться кое-какими правами при всей его феноменальной скупости. Вслед за
денежными пожертвованиями объявили рекрутский набор. Тележный скрип день и ночь
раздавался по лутовиновским селам и деревням, по орловским проселочным дорогам.
Уходили в ополчение мужики, сиротели крестьянские семьи...
Весь июль и август тянулись мимо Спасского по пыльной дороге войска,
направлявшиеся к Москве. Известие о Бородинской битве и сдаче Москвы Иван
Иванович воспринял как полное поражение. А между тем война разгоралась и
требовала от дворянства новых и новых жертв. Началась закупка лошадей по ценам
военного времени, на глазах у строптивого барина таял Спасский конный завод:
лучшие орловские рысаки отбирались для гусарских полков. Пустели хлебные амбары
и усадебные погреба. Для снабжения русских войск в октябре 1812 года отправился
из Орла обоз из 98 конных повозок, а в ноябре шестьдесят семь пехотных и
егерских батальонов промаршировали мимо Спасского в действующую армию. Война
принимала народный характер, начиналась величественная эпопея изгнания
французских полчищ из России.
Вскоре по приказу М. И. Кутузова в Орле организовали "Главный военный госпиталь
для раненых", под который заняли офицерский корпус, вице-губернаторский дом,
гимназию и более двадцати частных домов. Раненых везли через Спасское, и Варвара
Петровна помогала измученным долгим странствием офицерам, когда подводы
останавливались на отдых. Подобно большинству молодых дворянок, Варвара Петровна
испытывала в эти дни особое патриотическое воодушевление и уже открыто спорила с
дядюшкой. Ссора, которая случилась между ними 8 октября 1813 года, едва не
закончилась для девушки самым драматическим образом: Иван Иванович выгнал
племянницу из дома с угрозой поехать на следующий день в Мценский уезд и
отписать все свое состояние сестре, Елизавете Ивановне. Но в этот же день после
обеда барин вышел на балкон, уселся за блюдо с вишнями, поданными на десерт, и
вдруг поперхнулся, посинел, повалился на пол и скоропостижно скончался на руках
у верной ключницы Ольги Семеновны.
За Варварой Петровной послали нарочного, она незамедлительно вернулась и
приложила весь свой ум, хитрость и изворотливость для того, чтобы выиграть
процесс и удержать за собой право на наследство. Мценский уездный суд, после
долгого разбирательства, решил дело в пользу племянницы, не удовлетворив
притязаний ее тетки, Елизаветы Ивановны Аргамаковой, на основании того, что
Варвара Петровна оказалась прямой и единственной наследницей Ивана Ивановича по
мужской линии родства.
Ей было 26 лет, когда злая судьба, наконец, сжалилась над нею и неожиданно щедро
сделала ее единственной и полновластной хозяйкой огромного состояния: только в
орловских имениях насчитывалось 5 тысяч душ крепостных крестьян, а кроме
Орловской, были деревни еще и в Калужской, Тульской, Тамбовской, Курской
губерниях... Одной серебряной посуды в Спасском оказалось 60 пудов, а
скопленного Иваном Ивановичем капитала - 600 тысяч рублей.
Вместе с баснословным богатством получила Варвара Петровна полную свободу и
право делать все что угодно как с собой, так и с подвластными ей людьми. После
многолетнего и беспощадного подавления личности наступило опьянение
самовластием. У Тургенева в "Записках охотника" есть один эпизодический, но
весьма характерный образ любовницы графа Петра Ильича: "Акулиной ее называли;
теперь она покойница, - царство ей небесное! Девка была простая, ситовского
десятского дочь, да такая злющая! По щекам, бывало, графа бьет. Околдовала его
совсем. Племяннику моему лоб забрила: на новое платье щеколат ей обронил... и не
одному ему забрила лоб. Да..." Жертва крепостнического унижения и бесправия,
эмансипируясь, превращалась в деспотку и тиранку; и такое случалось не только с
людьми из господ, но сплошь и рядом - с людьми из народа. И скольким поколениям
русских людей придется изживать вековые недуги крепостничества, оставившие
глубокий след в национальной психологии!
Но когда после смерти матери, в 1850 году, Тургенев открыл ее дневник, среди
разного рода "художеств" капризной и своевольной барыни-крепостницы его
неожиданно прожгли своей искренностью и глубиною раскаяния следующие строки:
"Матушка, дети мои! Простите меня! И ты, о Боже, прости меня, ибо гордыня, этот
смертный грех, была всегда моим грехом".
Просто было осуждать мать в годы юности, когда жизнь виделась в розовом свете,
когда самонадеянному человеку казалось, что судьба в его руках и жизнь легко
переменить - стоит только захотеть! Теперь, подводя итоги прожитой жизни,
Тургенев думал иначе: прошлое вставало перед ним во всей полноте и сложности...
Подобно братьям Лутовиновым, Варвара Петровна на первых порах проявила
незаурядное хозяйственное рвение. Она хотела, чтобы дом ее был полной чашей, и
даже стремилась, чтобы мужикам ее жилось хорошо. Ведь крестьянское довольство
тоже входило в состав общепризнанных дворянских добродетелей, и владельцы
богатых имений добивались, чтоб и мужики у них были хозяйственные и крепкие - не
как у соседей. Варвара Петровна гордилась, что под ее неусыпным присмотром и
заботой крестьяне живут лучше, чем у тех дворян, которые проводят время за
границей, а управление имениями поручают иностранцам.
И нельзя не признать, что при всех крепостни
...Закладка в соц.сетях
