Жанр: Мемуары
Тургенев
...ием, не
только не сгладившим, но усугубившим в ее характере припадки самовластья и
крепостнической вседозволенности. С первых месяцев совместной жизни с Сергеем
Николаевичем Тургеневым она поняла, что муж ее не любил, что брак их был и
останется простой коммерческой сделкой. На первых порах Варвара Петровна хотела
завоевать симпатии услужливым вниманием и усиленными ласками, пыталась сделать
жизнь супруга приятной, легкой и роскошной. Но молодой поручик оставался
равнодушным и непроницаемым. Холодом веяло на Варвару Петровну от его светлого
"русалочьего" взгляда. В полку, среди товарищей, Сергей Николаевич сделался не
только предметом тайной зависти, но и ядовитых насмешек, поводом для которых
явился его странный брак. Гордый и обидчивый, он замкнулся, ушел в себя, затаил
к жене и близким недоброжелательные чувства. Претензии Варвары Петровны его
раздражали, заботы ее казались назойливыми.
Оставался последний шанс привязать мужа к семье. В 1816 году у Тургеневых
появился на свет первенец - Николай, а затем в памятной книжке своей Варвара
Петровна записала: "1818 года, 28 октября, в понедельник, родился сын Иван,
роста 12 вершков, в Орле, в своем доме, в 12 часов утра". Однако с рождением
третьего сына, Сергея, к несчастьям Варвары Петровны как нелюбимой жены
добавились страдания материнские. У ребенка с раннего возраста начались припадки
эпилепсии, он мучился и мучил окружающих вплоть до самой смерти в
шестнадцатилетнем возрасте.
Какой-то рок витал над лутовиновской усадьбой и мстил за грехи отцов, дедов и
прадедов. А во искупление этих грехов послал он в гнездо Лутовиновых странного,
ни на кого из них не похожего ребенка. С раннего возраста очень беспокоил
Варвару Петровну ее Ваничка. И добр, и ласков, и смышлен, но уж очень прост и
правдив до бесхитростности: что на уме, то и на языке. Нанесла как-то в Спасское
визит светлейшая княгиня Голенищева-Кутузова-Смоленская, почтенная дама в
преклонном возрасте, внешности весьма экзотической. Подвели детей, представили.
Николай и Сергей, как воспитанные мальчики, скромно приложились к ручке и отошли
в сторону. А Ваничка уставился на княгиню широко открытыми глазами, остолбенел и
вдруг заявил во всеуслышание: "Ты очень похожа на... обезьяну!"
Больно высекла своего любимца матушка за эту странную откровенность, но порка не
произвела желаемого воздействия. Особенно настораживало Варвару Петровну в
Ваничкиной правдивости отсутствие обычного в ребяческом возрасте упрямства. Не
из упрямства, не назло он так делает - а по какому-то врожденному желанию, по
какой-то неосознанной потребности быть искренним во всем. Недели не прошло,
явился в дом Тургеневых баснописец, поэт Иван Иванович Дмитриев. Ваничка, как
самый способный в семье мальчик, знал наизусть некоторые из его басен. По
просьбе родителей он встал на середину залы и громко, выразительно прочел одну
из них. Старый писатель растаял от умиления. А Ваничка подошел к Ивану
Ивановичу, простодушно и доверчиво посмотрел ему в глаза и заявил: "Твои басни
хороши, а Ивана Андреевича Крылова - гораздо лучше". "Мать так рассердилась, -
рассказывал впоследствии Иван Сергеевич, - что высекла меня и этим закрепила во
мне воспоминание о свидании и знакомстве, первом по времени, - с русским
писателем".
Справедливости ради следует сказать, что родители заботились о воспитании
мальчиков. В 1821 году Сергей Николаевич бросил военную службу и вышел в
отставку в чине полковника. Тургеневы оставили Орел и перебрались на постоянное
жительство в Спасское-Лутовиново. Когда Тургеневу было четыре года, семейство
предприняло первое заграничное путешествие на собственных лошадях с фургоном.
Путь лежал через Берлин, Дрезден, Карлсбад, Цюрих и Берн на Париж. У Тургенева
от этого путешествия остались смутные воспоминания: застрял в памяти лишь один
случай, едва не кончившийся для него трагически. В Берне посещали зоопарк и, в
частности, знаменитую "яму", где жили медведи. Любознательный и впечатлительный
мальчик так увлекся наблюдением за ними, что переполз через барьер и юркнул
головой вниз, к ужасу публики. Спасла ребенка ловкость отца, успевшего схватить
его за ногу.
В Париже Тургеневы жили полгода, посещали театры и музыкальные концерты,
рассматривали живописные коллекции всемирно известного Лувра. При семействе
находился целый штат слуг и даже свой домашний доктор Андрей Евстафьевич Берс,
отец жены Л. Н. Толстого Софьи Андреевны. Во время путешествия Сергей Николаевич
специально заезжал в Швейцарию, чтобы подыскать детям хороших гувернеров.
Уже в детском возрасте Тургенев свободно говорил на трех европейских языках и
читал классиков немецкой, английской и французской литературы в оригинале. К
этому времени совершилось в его жизни важное событие - открытие и освоение
старой дедовской библиотеки. Тургенев сам рассказал об этом в одном из писем к
студенческим друзьям М. А. Бакунину и А. П. Ефремову:
"У нас в деревне был (прежде, теперь сгорел) огромный дом. Нам, детям, казался
он тогда целым городом. В нашей части (в нашей комнате) стояли запыленные шкафы
домашней работы черной краски с стеклянными дверцами: там хранились груды книг
70-х годов, в темно-бурых переплетах, кверху ногами, боком, плашмя, связанных
бечевками, покрытых пылью и вонявших мышами. Мне было лет 8 или 9. Я сговорился
с одним из наших людей, молодым человеком, даже стихоплетом, порыться в заветных
шкафах. Дело было ночью; мы взломали замок, и я, став на его плечи, исцарапавши
себе руки до крови, достал две громады: одну он тотчас унес к себе - а я другую
спрятал под лестницу и с биением сердца ожидал утра. На мою долю досталась
"Книга эмблем" и т. д., тиснения 80-х годов, претолстейшая: на каждой странице
были нарисованы 6 эмблем, а напротив изъяснения на четырех языках. Целый день я
перелистывал мою книжищу и лег спать с целым миром смутных образов в голове. Я
позабыл многие эмблемы; помню, например: "Рыкающий лев" - знаменует великую
силу; "Арап, едущий на единороге" - знаменует коварный умысл (почему?) и прочее.
Досталось же мне ночью! единороги, арапы, цари, солнцы, пирамиды, мечи, змеи
вихрем крутились в моей бедной головушке; я сам попадал в эмблемы, сам
"знаменовал" - освещался солнцем, повергался в мрак, сидел на дереве, сидел в
яме, сидел в облаках, сидел на колокольне и со всем моим сидением, лежанием,
беганием и стоянием чуть не схватил горячки. Человек пришел меня будить, а я
чуть-чуть его не спросил: "Ты что за эмблема?"
Верным другом тургеневского детства оказался упоминаемый в письме дворовый
человек Леонтий Серебряков, знаток и ценитель русского языка, доморощенный актер
и поэт. Ему досталась во время ночного набега на спасскую библиотеку "Россиада"
Хераскова. С этой "Россиады" все и началось. Серебряков оказался
непредусмотренным родителями, тайным воспитателем восьмилетнего мальчика. Именно
он привил ему любовь к русскому языку, к поэтическому слову и родной литературе.
Вот как рассказал Тургенев о счастливейшей поре своего детства в повести "Пунин
и Бабурин":
"Невозможно передать чувство, которое я испытывал, когда, улучив удобную минуту,
он внезапно, словно сказочный пустынник или добрый дух, появлялся передо мною с
увесистой книгой под мышкой и, украдкой кивая длинным кривым пальцем и
таинственно подмигивая, указывал головой, бровями, плечами, всем телом на глубь
и глушь сада, куда никто не мог проникнуть за нами и где невозможно было нас
отыскать! И вот удалось нам уйти незамеченными; вот мы благополучно достигли
одного из наших тайных местечек; вот мы сидим уже рядком, вот уже и книга
медленно раскрывается, издавая резкий, для меня тогда неизъяснимо приятный запах
плесени и старья! С каким трепетом, с каким волнением немотствующего ожидания
гляжу я в лицо, в губы Пунина - в эти губы, из которых вот-вот польется
сладостная речь! Раздаются наконец первые звуки чтения! Все вокруг исчезает...
нет, не исчезает, а становится далеким, заволакивается дымкой, оставляя за собою
одно лишь впечатление чего-то дружелюбного и покровительственного! Эти деревья,
эти зеленые листья, эти высокие травы заслоняют, укрывают нас от всего
остального мира; никто не знает, где мы, что мы - а с нами поэзия, мы
проникаемся, мы упиваемся ею, у нас происходит важное, великое, тайное дело...
Пунин преимущественно придерживался стихов - звонких, многошумных стихов: душу
свою он готов был положить за них! Он не читал, он выкрикивал их торжественно,
заливчато, закатисто, в нос, как опьянелый, как исступленный, как Пифия! И еще
вот какая за ним водилась привычка: сперва прожужжит стих тихо, вполголоса, как
бы бормоча... Это он называл читать начерно; потом уже грянет тот же самый стих
набело и вдруг вскочит, поднимет руки - не то молитвенно, не то повелительно...
Таким образом мы прошли с ним не только Ломоносова, Сумарокова и Кантемира (чем
старее были стихи, тем больше они приходились Пунину по вкусу), даже "Россиаду"
Хераскова! И, правду говоря, она-то, эта самая "Россиада", меня в особенности
восхитила... "Да, - говаривал, бывало, Пунин, значительно кивая головою, -
Херасков - тот спуску не дает. Иной раз такой выдвинет стишок - просто
зашибет... Только держись!.. Ты его постигнуть желаешь, а он уж - вон где - и
трубит, трубит, аки кимвалон! Зато уж и имя ему дано - одно слово: Херррасков!!"
Другим приятелем Тургенева оказался дворовый мальчик Ваня Кубышкин. С ним барчук
любил играть в укромных уголках сада и часто убегал тайком в село Спасское,
чтобы полюбоваться деревенским праздником и послушать пение крестьянских девушек
в праздничных хороводах. Лежа на животе в зарослях густого орешника между садом
и деревней, мальчики часами наблюдали за событиями на деревенской улице,
прислушиваясь к словам полюбившихся песен, запоминая их мелодии. Музыкальный
слух у Ванички Тургенева был изумительный. Пройдет много лет, и Тургенев,
плененный искусством Полины Виардо в итальянской опере, все-таки останется верен
народным мотивам. В рассказе "Певцы" из "Записок охотника" пению рядчика с
фиоритурами и украшениями, напоминающими искусство итальянских певцов, он
предпочтет русскую протяжную мелодию Якова "Не одна во поле дороженька
пролегала": "Он пел, и от каждого звука его голоса веяло чем-то родным и
необозримо широким, словно знакомая степь раскрывалась перед вами, уходя в
бесконечную даль".
В спасском доме Варвара Петровна содержала не только многочисленную прислугу, но
и детей обедневших Дворян. Маленький Тургенев был окружен целым "семейством"
сверстников. Дети качались на качелях, играли в волан, в русскую лапту, ездили
со взрослыми на охоту и рыбную ловлю. В дождливые дни Варвара Петровна усаживала
ребятишек в зале за большой круглый стол, играла с ними в карты, но чаще всего
устраивала коллективное чтение - по очереди - русских и французских книг.
Николай быстро утомлялся, начинал шуметь до строгих окриков матери, болезненный
Сережа сидел с отсутствующим лицом, а Ваничка слушал, затаив дыхание,
завороженный чудесной игрой воображения. Лишь грубоватые шалости Николая
выводили его из забытья. Когда же матушка предлагала детям заняться рассказами -
об интересном случае в жизни, о самом ярком впечатлении дня - Ваничка
преображался. Резвый и живой мальчуган очень любил смешить окружающих,
разыгрывая довольно искусно разные сцены. Порой играли в буриме: на клочках
бумаги писали рифмованные слова и по готовым рифмам сочиняли стихи. Николай был
туговат по части художественных вымыслов, а Иван неистощим на самые курьезные
импровизации, вызывающие всеобщее веселье. При этом старший брат хмурился и
пренебрежительно называл Ваничку "сочинителем".
"Нас было трое братьев, - вспоминал Тургенев. - Из них у меня и у старшего брата
было воображение довольно сильное, у младшего меньше. У нас существовала, как
сейчас помню, игра. Был целый архипелаг островов. Я даже помню имена. У каждого
из нас было по острову. Я был королем на одном из них, другой брат - великим
герцогом и пр. Острова вели между собою войны. Происходили битвы, одерживались
победы. Раз мне пришлось, помню, писать историю островов и я написал вот такую
толстую тетрадь. Когда я начал читать ее братьям, то в тех местах, где я
дополнял историю воображением, братья меня останавливали: "Нет, нет, не так!"
Затем я должен был нанести эти острова на карту и до сих пор помню форму этих
островов. После я не раз спрашивал брата, кто сочинил эту игру, этих королей и
прочее. Он не знал. Сам я тоже не знал, кому это пришло в голову. Точно все это
с неба свалилось готовым, как предание, создалось помимо нашей воли".
Братья дружили, хотя по детской резвости часто задирали друг друга, причем шутки
Ванички, остроумные и забавные, никогда слишком обидными не были. Напротив, в
шутках Николая проступала колкость и раздражительность. Отличались братья и
своей внешностью. Николай более походил на отца, Иван - на мать, Сергей же,
кажется, от родителей ничего не унаследовал. В характерах детей и вовсе вышла
путаница невообразимая. Иван был слишком мягок, уступчив и уклончив: родителям
он не перечил и с матушкой в бесполезные препирательства не входил. Николай же,
резкий и порывистый, говорил громко, скоро, увлеченно, в спорах нумером вторым
себя ставить не любил; привычка первенствовать укрепилась в нем с детства. Он
был силен и ловок: в детских потасовках доставалось больше всех Ивану и Сергею.
Обычные в доме наказания Николай сносил довольно легко и безболезненно, обиду не
таил, не замыкался, а в ссорах с детьми предпочитал отомстить обидчику злым
словом или подзатыльником.
По вечерам, когда съезжались гости, дети любили слушать их воспоминания о
славных днях 1812 года. Дом Тургеневых часто навещали офицеры, приятели отца.
Рассказы о Бородинском сражении, о пожаре Москвы, о патриотическом подъеме
русского народа и бесславном бегстве французов, о герое партизанской войны
Денисе Давыдове и легендарной старостихе Василисе будоражили воображение
впечатлительного Ванички. Детское сердце наполнялось чувством гордости за свою
родину, за храброго отца, который, рискуя жизнью, спас в одном сражении своего
командира, генерала Родиона Егоровича Гринвальда. Этот человек всегда был
желанным гостем в доме Тургеневых. Добродушный и ласковый, он очень любил детей,
тешил рассказами любознательного Ивана. А после смерти отца проявлял отеческую
заботу о детях своего безвременно ушедшего друга.
События 1812 года жили тогда не только в памяти и изустных рассказах. Казалось,
самый воздух был пропитан славою недавних дней. Патриотизм являлся природным
качеством как господ, так и слуг, и мальчиком Тургенев часто общался с людьми
вроде того семидесятилетнего камердинера Поликарпа, о котором он поведал
читателям в рассказе "Татьяна Борисовна и ее племянник". С детства запомнился
Тургеневу этот "чудак необыкновенный, отставной скрипач и поклонник Виотти,
личный враг Наполеона, или, как он говорил, Бонапартишки, и страстный охотник до
соловьев. Он их всегда держит пять или шесть у себя в комнате; ранней весной по
целым дням сидит возле клеток, выжидая первого "рокотанья", и, дождавшись,
закроет лицо руками и застонет: "Ох, жалко, жалко!" - и в три ручья зарыдает. К
Поликарпу на подмогу приставлен его же внук, Вася, мальчик лет двенадцати,
кудрявый и быстроглазый; Поликарп любит его без памяти и ворчит на него с утра
до вечера. Он же занимается и его воспитанием. "Вася, - говорит, - скажи:
Бонапартишка разбойник". - "А что дашь, тятя?" - "Что дам?.. ничего я тебе не
дам... Ведь ты кто? Русский ты?" - "Я амчанин, тятя: в Амченске родился". - "О,
глупая голова! да Амченск-то где?" - "А я почем знаю?" - "В России Амченск,
глупый". - "Так что ж что в России?" - "Как что? Бонапартишку-то его
светлейшество покойный князь Михаиле Илларионович Голенищев-Кутузов Смоленский,
с божиею помощью, из российских пределов выгнать изволил. По эвтому случаю и
песня сочинена: Бонапарту не до пляски, растерял свои подвязки... Понимаешь:
отечество освободил твое". - "А мне что за дело?" - "Ах ты, глупый мальчик,
глупый! Ведь если бы светлейший князь Михайло Илларионович не выгнал
Бонапартишки, ведь тебя бы теперь какой-нибудь мусье палкой по маковке колотил.
Подошел бы этак к тебе, сказал бы: коман ву порте ву? - да и стук, стук". "А я
бы его в пузо кулаком". - "А он бы тебе: бонжур, бонжур, вене иси, - да за
хохол, за хохол". - "А я бы его по ногам, по ногам, по цибулястым-то". - "Оно
точно, ноги у них цибулястые... Ну, а как он бы руки тебе стал вязать?" - "А я
бы не дался; Михея-кучера на помощь бы позвал". - "А что, Вася, ведь французу с
Михеем не сладить?" - "Где сладить! Михей-то во как здоров!" - "Ну, и что ж бы
вы его?" - "Мы бы его по спине, да по спине". - "А он бы пардон закричал:
пардон, пардон, севуплей!" - "А мы бы ему: нет тебе севуплея, француз ты
этакой!.." - "Молодец, Вася!.. Ну, так кричи же: разбойник Бонапартишка!" - "А
ты мне сахару дай!" - "Экой!.."
Подчиняясь духу времени, Сергей Николаевич Тургенев готовил сыновей к военному
званию и ввел в семье спартанское воспитание, терпимое для Николая, но
мучительное для чувствительного и мягкого Ванички. О прелестях такого модного в
дворянских семьях начала XIX века воспитания Тургенев рассказал в романе
"Дворянское гнездо".
"Музыку, как занятие недостойное мужчины, изгнали навсегда; естественные науки,
международное право, математика, столярное ремесло, по совету Жан-Жака Руссо, и
геральдика, для поддержания рыцарских чувств, - вот чем должен был заниматься
будущий "человек"; его будили в четыре часа утра, тотчас окачивали холодною
водой и заставляли бегать вокруг высокого столба на веревке; ел он раз в день по
одному блюду, ездил верхом, стрелял из арбалета; при всяком удобном случае
упражнялся, по примеру родителя, в твердости воли и каждый вечер вносил в особую
книгу отчет прошедшего дня и свои впечатления... "Система" сбила с толку
мальчика, поселила путаницу в его голове, притиснула ее... Когда Феде минул
шестнадцатый год, Иван Петрович почел за долг заблаговременно поселить в него
презрение к женскому полу...".
А между тем в семье Тургеневых нарастал внутренний разлад, который в первую
очередь чувствовали дети. Варвара Петровна с каждым днем становилась нетерпимее
и раздражительнее, свою нескладную, неудавшуюся жизнь она как бы вымещала на
окружающих. Несходство характеров отца и матери наконец обнаружилось вполне.
Отец перестал скрывать свои увлечения, неверность с его стороны совершалась уже
открыто и не где-нибудь, а под общим кровом. Варвара Петровна завела целую
"тайную полицию" из приживалок и компаньонок, которые внимательно следили за
каждым шагом всех членов семьи и нашептывали госпоже об их прегрешениях. Одна за
другой следовали вспышки ревности, жизнь в доме превращалась в сплошной ад.
Часто озлобленность Варвары Петровны выплескивалась на детей: за малейшую
провинность, а то и по наговору недобрых приживалок она секла мальчиков
собственноручно и жестоко.
Однажды мать заподозрила Ивана в каком-то не совершенном проступке. "Одна
приживалка, уже старая, бог ее знает, что она за мной подглядела, донесла на
меня моей матери, - рассказывал Тургенев. - Мать, без всякого суда и расправы,
тотчас начала меня сечь, - секла собственными руками, и на все мои мольбы
сказать, за что меня наказывают, приговаривала: "Сам знаешь, сам должен знать,
сам догадайся, за что я секу тебя!" На другой день, когда мальчик отказался
признать за собой какую-либо вину, наказание повторилось, на третий - тоже. Мать
заявила, что будет сечь его до тех пор, пока он не признается в своем
преступлении.
И вот ночью, глотая горькие слезы, собрал Ваничка в узелок нехитрые пожитки по
своему детскому разумению и решил бежать из дому. "Я уже встал, потихоньку
оделся и в потемках пробирался коридором в сени, - вспоминал Тургенев. - Не знаю
сам, куда я хотел бежать, - только чувствовал, что надо убежать и убежать так,
чтобы не нашли, и что это единственное мое спасение. Я крался как вор, тяжело
дыша и вздрагивая. Как вдруг в коридоре появилась зажженная свечка, и я, к ужасу
своему, увидел, что ко мне кто-то приближается - это был немец, учитель мой. Он
поймал меня за руку, очень удивился и стал меня допрашивать. "Я хочу бежать", -
сказал я и залился слезами. "Как, куда бежать?" - "Куда глаза глядят". -
"Зачем?" - "А затем, что меня секут, и я не знаю, за что секут". - "Не знаете?"
- "Клянусь богом, не знаю..."
Тут добрый старик обласкал меня, обнял и дал мне слово, что уже больше
наказывать меня не будут. На другой день утром он постучался в комнату моей
матери и о чем-то долго с ней наедине беседовал. Меня оставили в покое".
Я. П. Полонский, слушая тургеневские рассказы о своем детстве, однажды спросил
его: "А твой отец никогда не принимал твоей стороны и не защищал тебя?" -
"Никогда! Напротив того, мой отец думал, что если меня секли, значит, я заслужил
это".
В домашних делах отец не принимал никакого участия и не имел никакой власти - да
он в ней и не нуждался. Женой Сергей Николаевич просто-напросто перестал
интересоваться: не спорил и ни во что не вмешивался. Он избрал в отношениях с
нею тактику уклончивого смирения, чтобы его оставили в покое и не мешали делать
то, что ему хочется. Варвара Петровна в ответ на это, испробовав все, что было в
ее силах, застыла в "великолепном и пышном терпении добродетели", в котором, по
словам Тургенева, "так много самолюбивой гордости". Она уже не упрекала мужа,
перестала устраивать сцены ревности, молча давала ему деньги, молча платила его
долги.
Иногда в Сергее Николаевиче прорывалось какое-то быстрое и порывистое отцовское
чувство. "Тогда на его каменном лице появлялась трогательная улыбка, окруженные
тонкими морщинами голубые глаза светились любовью к сыну". Но когда торопливая
ласка истощалась, вновь весь его облик принимал какое-то строгое, холодное и
отдаленное выражение. В повести "Первая любовь", автобиографичной от первой до
последней страницы, Тургенев писал: "Странное влияние имел на меня отец - и
странные были наши отношения. Он почти не занимался моим воспитанием, но никогда
не оскорблял меня; он уважал мою свободу - он даже был, если можно так
выразиться, вежлив со мною... Только он не допускал меня до себя. Я любил его, я
любовался им, он казался мне образцом мужчины - и, боже мой, как бы я страстно к
нему привязался, если б я постоянно не чувствовал его отклоняющей руки! Зато,
когда он хотел, он умел почти мгновенно, одним словом, одним движением возбудить
во мне неограниченное доверие к себе. Душа моя раскрывалась - я болтал с ним,
как с разумным другом, как с снисходительным наставником... Потом он так же
внезапно покидал меня - и рука его опять отклоняла меня, ласково и мягко, но
отклоняла.
На него находила иногда веселость, и тогда он готов был резвиться и шалить со
мной, как мальчик (он любил всякое сильное телесное движение); раз - всего
только раз! - он приласкал меня с такою нежностью, что я чуть не заплакал... Но
и веселость его и нежность исчезали без следа - и то, что происходило между
нами, не давало мне никаких надежд на будущее, точно я все это во сне видел.
Бывало, стану я рассматривать его умное, красивое, светлое лицо... сердце мое
задрожит, и все существо мое устремится к нему... он словно почувствует, что во
мне происходит, мимоходом потреплет меня по щеке - и либо уйдет, либо займется
чем-нибудь, либо вдруг весь застынет, как он один умел застывать, и я тотчас же
сожмусь и тоже похолодею. Редкие припадки его расположения ко мне никогда не
были вызваны моими безмолвными, но понятными мольбами: они приходили всегда
неожиданно. Размышляя впоследствии о характере моего отца, я пришел к такому
заключению, что ему было не до меня и не до семейной жизни; он любил другое и
насладился этим другим вполне. "Сам бери, что можешь, а в руки не давайся;
самому себе принадлежать - в этом вся штука жизни", - сказал он мне однажды".
Задумываясь впоследствии над своим детством и юностью, над судьбою матери и
отца, Тургенев говорил: "Жизненные условия, в которых мы все воспитались и
выросли, сложились особым, небывалым образом, который едва ли повторится".
Семейная драма в доме Тургеневых осложнялась драмой общественной, именуемой
крепостным правом, которое, по словам М. Е. Салтыкова-Щедрина, "втягивало все
сословия в омут унизительного бесправия, всевозможных изворотов лукавства и
страха перед перспективою быть ежечасно раздавленным". С детских лет Тургенев
почувствовал, что его личные обиды являются отголоском всенародной беды.
Жил в одном из имений матери статный и рослый великан, глухонемой крестьянин
Андрей. Заприметила однажды Варвара Петровна во время поездки по далеким имениям
его богатырскую фигуру на хлебном поле и приказала управляющему немедленно
доставить мужика в барскую усадьбу. Беззащитного, ничего не понимающего Андрея
усадили всем миром в телегу и по прихоти госпожи доставили на барский двор. Что
было в душе этого пахаря, насильственно оторванного от родной почвы, от
привычных крестьянских трудов? До переживаний Андрея Варваре Петровне не было
никакого дела. Она и государственных-то чиновников мелкого пошиба за людей не
считала. Принимала, например, однажды ванну в специальной комнате, а в Спасское
приехал становой, "Немедленно ко мне!" Становой сконфузился, увидев Варвару
Петровну через приотворенную дверь. Тогда она на него грозно прикрикнула: "Да
ну! Иди, что ли! Что ты для меня? Мужчина, что ли?!" Так обходилась владетельная
особа с судебной властью, а уж об Андреях да Герасимах ей и в голову не
приходило задумываться. На мужиков она смотрела как на полную свою
собственность: что нравится барыне, то должно приносить радость и рабу.
Чего только не делал немой Андрей по барским приказаниям для удовлетворения
прихотей капризной госпожи, каких только должностей не исправлял. В Спасском на
первых порах он был назначен собственным господским скороходом. Одна из бедных
...Закладка в соц.сетях
