Жанр: Мемуары
Правденка
...словам, - дескать, конечно, любит, куда ей от нас деться? Мы ее, наверное,
тоже любим... Господи, будто они хоть что-нибудь в нас понимают! Так, вид
делают...
21.
В ЧЕМ НАША ВЕРА?
Прекрасно помню, с чего это началось. Пришли Рената Г. и Коля П. Я в это
время то ли посуду мыла, то ли картошку чистила, а они пытались вежливо
оттолкнуть меня от мойки и все за меня сделать. Разговор, с которым они
пришли с улицы, между тем, не прерывался. И я услышала, что Рената говорит о
своих сложных отношениях с богом, о том, что она, в конце концов, в него
уверовала. Я могла бы и промолчать, конечно, но откликнулась, причем
довольно небрежно:
- Брось! Ни во что ты не веришь, так, модничаешь...
Затянувшаяся пауза заставила меня оглянуться. Рената смотрела на меня с
недоброй прищуркой:
- Удивительно. Самый сильный человек из всех, кого я знаю, и вдруг -
атеист...
- Это про меня, что ли? - усомнилась я: утверждение "самый сильный"
как-то сбило меня с толку.
- А про кого же?
- Зд(рово. Слушай, разве я ни во что не верю?
- Сами говорите.
- Но я же верю!
- Во что?
Я надолго задумалась: в самом деле, во что? Лет пятьдесят, по крайней
мере, не задумывалась ни о чем подобном.
- Подожди, подожди! Так вот сразу и не скажешь. О черт! Может быть, в
вас?
- Как это?
- Не знаю.
И мы, уже трое, всерьез задумались: а во что мы, в самом деле, верим?
Подумавши же, решили: собрать всех, кто в ближайшее время прорежется, - ну,
и захочет, конечно, - сесть всем вместе за привычный стол под родимейшим
абажуром и написать сочинение - как все они в свое время писали, когда у
меня учились. Сочинение на неожиданную тему: "Во что я верю". Вот так.
Сказано - сделано. И в одно из ближайших воскресений сели мы за стол -
человек двенадцать ребят и я. И стали писать о том, во что же каждый из нас
верит.
Сочинение было нелегкое, скажу прямо. Но многие ребята, узнав задним
числом об этом нашем великом сидении, обижались: "А я? Почему меня не
позвали?" Мы отвечали: "Всех не обзвонишь". Отвечали: "Кто же тебе
запрещает? Садись и пиши". "А других - дадите прочитать?" "Конечно. Напишешь
- прочтешь".
Это я отвечала: "Напишешь - прочтешь". И все понимали: это справедливо,
откровенность за откровенность. Потому что когда мы, собравшись в то
воскресенье, закончили свою работенку, оказалось, что кому-то надо на
внеурочную работу, у кого-то диплом горит, кого-то семейные дела поджимают.
И ребята быстро наварили картошки и сели ее есть. А меня, поскольку я никуда
из собственного дома не торопилась, - меня попросили все, что они написали,
читать вслух. "А все ли согласны на это?" Оказалось, все.
Бросили жребий, в каком порядке читать, и я, помнится, над первым же
сочинением замялась: не могу я такое читать вслух. Рената, - а первое
сочинение было ее, - кивнула головой:
- Ничего, читайте.
Сочинение ее было открытое, беззащитное, - как голый человек на ветру, -
сочинение, после которого я уже легко, без запинки читала всех. Я потому и
отвечала тем, кто просил меня позднее заглянуть в сочинения: "Сам напишешь -
пожалуйста". Я и взрослым людям, своим друзьям, говорила то же, - многие
изнемогали от любопытства: "Пиши. Я же писала". Им, кажется, трудней было,
чем ребятам: с годами все трудней говорить о своем открыто и просто. А когда
это им все же удавалось, облегченно смеялись: здравствуйте, дескать,
добрались до самих себя!..
И, конечно, в сочинении Ренаты, в первом же, которое я читала, и речи не
было о боге, - она словно вовсе забыла наш разговор. Верила в людей, верила
в волю их к лучшему, верила, в конечном счете, в слово, которое способно эту
волю к лучшему пробудить. Кончала она свое сочинение постскриптумом: "Любовь
Рафаиловна, не стыдно ли это - ежедневно, ежечасно мечтать о любви?.." И так
как был это постскриптум, я сочла возможным его не читать, а просто ответить
через плечо, потихоньку, чтоб никто на это не обратил внимания:
- Вовсе не стыдно, вот дурачок! Естественно!..
Когда она училась - года три назад, - она была сорванец-мальчишка. В
группе, кроме нее, было пять мальчиков, и другая девочка на ее месте изошла
бы кокетством, а у Ренаты и тени кокетства не было, была она для всех добрым
товарищем, всегда готовым на сочувствие и помощь. А однажды я видела, как
все они, уходя с урока, затеяли снежки у меня под окном, и Ренатка,
плечистая, крепенькая, прицельными, сильными ударами гнала перед собой
ослабевших от хохота противников. И вот такое доверчивое, глубинно
женственное: "Не стыдно ли... везде, всегда..."
Если поразмыслить, то, в конечном счете, писали все об одном и том же: о
хороших людях. Даже так: об "интернационале хороших людей" - помните
"Гедали" Бабеля? Вряд ли кто-нибудь из них читал этот бабелевский рассказ,
но писали они об этом: об единении хороших людей между собой, а, значит, о
счастье. Между прочим, и я - писала о том же. Читая сочинения, я, грешным
делом подумала: может, и не обошлось без квартиры 110, без нашего братства,
без этого абажура, которому, как другу, радуются пришедшие после долгой
разлуки: "Висит! Все тот же!"
Вот такие великие сидения происходят в старом блочном доме застройки
шестидесятых годов!
Кое-кто из ребят сбился на самоанализ, - достоин ли он вообще подобных
проблем и той веры, о которой мечтает. "Я верю в любовь, но ведь я эгоистка,
я и с другими-то хороша для того, чтоб ко мне относились получше..." "Я пока
во всем сомневаюсь, но надеюсь, что вера возникнет, в конце концов, как
какой-то синтез...", "Верую в человеческое достоинство", "В человеческую
индивидуальность". Ошеломили всех мысли восточного человека Равиля: живу,
чтоб умереть. Ничего себе! Равиль решительно отклонил шуточки: к этому,
оказывается, надо долго и трудно готовиться - к тому, чтоб умереть достойно,
и уходит на это иногда вся жизнь. Впрочем, оказалось, что до этого, до
смерти, надо перевидать и перечувствовать возможно большее, а эта мысль
грешила не столько восточной мрачностью, сколько избытком юношеского
авантюризма. Не этот ли благородный юношеский авантюризм и приведет его, в
конце концов, в окровавленный Баку девяностого года, как позднее будет
приводить в бесконечные зоны восточных конфликтов.
Сколько зим, сколько лет
Я гляжу на этот свет
И топчу твою землю пятой.
У тебя, царь небес,
Закрома полны чудес,
Я карман подставляю пустой.
Этот стихийный взрыв радости обычен для нашей любимицы Кати Ч. Я это
позднее получила из городка на Волге, где она живет с сынишкой и мужем.
Денег не было и нет,
Ни гроша, хоть плачь,
Если ж плачем согрешу - прости.
Мне бы только бы погоду,
Чтобы высох плащ,
И дорогу, чтоб с тобой по пути...
22.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Они снова сидят вокруг меня, все за тем же столом, за тем же абажуром.
Уже другие. Я читаю им письмо Герцена "Сыну моему Александру": "...Протест
независимой личности против устарелого, рабского и полного лжи, против
нелепых идолов, принадлежащих иному времени и бессмысленно доживающих свой
век между нами, мешая одним, пугая других..."
Читаю. И сразу же нетерпеливо поднимается девичья рука:
- Можно? Мне кажется, что нам эти предостережения уже не нужны. Может,
лет пять-шесть назад, не знаю...
Вот так: им это уже не нужно, они уже умные. А, может, именно им и нужно?
Не слишком ли легко все им досталось? Как писал тот же Герцен: "...Просто по
праву наследства?.." Отрицание - с воздуха, сомнение с налета, ирония - с
куста...
Герцен может говорить о "праве наследства": он на безмыслии не обжигался.
Чего не было, того не было. А мы это помним отчетливо: безмыслие нашего
поколения, оголтелое заглатывание самой неправдоподобной неправды,
торопящееся заявить о себе самодовольное единомыслие. Я уже говорила в этой
работе о том, как двадцать с лишним лет своей жизни затратила на то, чтоб в
меру своих заурядных сил и незаурядной, доставшейся по наследству
добросовестности исследовать, как могло сложиться такое противоестественное,
такое страшное, - то, что целое поколение на несколько исторических ходов
вперед знало, что и по какому поводу думать, как и к чему отнестись, что
восчувствовать со всем молодым пылом и страстью... Нам, бедным, и в голову
не приходило, что все это жутковато как-то. На знаменитого французского
писателя обиделись, помнится (нам подсказали, что надо бы обидеться, и мы
обиделись очень): он вернулся из России на родину и написал, что все мы,
советские юноши и девушки, на одно лицо, - думаем одно, говорим одно... А
чего он хотел, империалистический прихвостень, чего от нас ждал, - идейного
разброда?..
Так что мы теперь - навсегда пристыженные, мы ученые, нам этого нельзя, -
бездумного и легкого, повторяемого за другими. Пусть даже с обратным знаком
повторяемого, все равно - нельзя.
Мы мчимся в нашей взбаламученной современности, словно на рванувшейся в
ледоход льдине, - берег разворачивается перед нами в непрестанной своей
новизне. Кто там, на берегу? Кто-то кричит, машет руками, - то ли смеется
над нами, то ли зовет на помощь. Обязательно прислушаться, непременно
услышать, не упустить - ничего.
Мне хорошо, я при деле: смотрю, как пробиваются вот у этих ребят, словно
молодая травка по весне, их зелененькие мысли. Мне и самой странно, но,
кажется, мы до чего-то договариваемся с ними, хоть я и старомодна, конечно,
и вряд ли до конца понята ими. Не надо малодушествовать. Это я говорю своим
сверстникам: малодушествовать - не надо. Как сказал все тот же умнейший
Александр Иванович: "Может, и наш опыт чему-то послужит..."
Сижу на пенушке, на самом солнышке, подставляю ласковым лучам лицо, жду:
а что будет дальше? Какие, даст бог, будут еще обретения, какие, не дай бог,
потери? Уже и галочкой вроде отметилась, совсем как в тех стихах, что в
эпиграфе, - а все еще чего-то жду, жду...
Получила я позднее, тоже по почте, и другое сочинение, - впрочем, вовсе и
не сочинение, а любительский снимок. На нем - очень красивая девочка,
умненькая и улыбчивая Даша, на солдатском плацу, залитом солнцем,
прижимается к локтю высокого, ломкого парня в матросской форме, - сама
нежность, сама любовь. На обороте - надпись. "Сочинение: во что я верю? Я
верю - в Ваньку". И это "сочинение", вот сейчас, когда я перебираю их, рвет
мне сердце, потому что маленький Петька у Даши есть, активный и
предприимчивый, как поколения материнский предков, а Ванечки, в которого
верят, Ванечки нет и, как говорится, не надо. Потому что Ванечка уже тогда,
кажется, задумывался, несмотря на безукоризненную наружность Даши и
темно-русую, медовую ее масть: в его семье эту нацию уважали не очень.
А вот случай обратный, зеркальный, так сказать, - сочинение очень
недоступной на вид и очень беззащитной девочки: "Сколько можно терпеть
колотушки, которыми награждает жизнь!.." Это сочинение не о том, во что она
верит, а о том, почему верить - перестает.
Очередной поклонник Катьки, - так зовут девочку, - безукоризненно
влюбленный и безукоризненно, казалось, воспитанный, после долгих своих
просьб привел избранницу к своим родителям. Предполагаемый свекор подступил
к дорогой гостье со скептической дотошностью много повидавшего иудея,
уклончиво поднимая бровь каждый раз, когда девочке казалось, что разговор
между ними идет на равных. "Врачи! - сказал он сыну, когда катькины следы
уже были занесены снегом. - Это хорошо - врачи! Это - деньги. Но что ты
хочешь, Ося, - у нее же мама - русская."
Бедные мои ребята! Вот так отзывается в моей душе: "бедные", "мои". Я
очень точно сказала тогда, на кухне, еще не успев додумать до конца: "Верю -
в вас." В них - верю. А ведь тогда не было еще ни землетрясения в Армении,
ни всех этих событий на Кавказе, не было защиты Белого дома. Не было, между
прочим, неожиданного звонка одного из ребят, Виталия В.: "Если почувствуете
опасность, звоните на ближайший студенческий пост, - через пять минут у вас
будут люди". Это было тогда, когда по Москве полозли слухи о готовящихся
еврейских погромах.
И никто не написал "Верю в коммунизм" или, предположим "не верю в
коммунизм", "верю в перестройку". Впрочем, о перестройке тогда только-только
начинали говорить. Звезда Горбачева едва поднималась. А о том, что будет
после так называемой перестройки, мы в ту пору и предположить не могли.
И еще одно сочинение:
"Я верю в праздник. Праздник, который всегда с тобой. Верю, что его можно
дарить окружающим, в первую очередь друзьям. Но если со стороны трудно
представить себе вечный праздник, то я верю и в будни, когда есть работа и
на себя можно не отвлекаться вовсе. Так что разница между праздниками и
буднями не очень большая...
Еще - если очень серьезным голосом спросить у меня, верю ли я в бога, то
я скажу: да, но не очень. Как на всяких доброжелательных, но далеких людей,
я стараюсь не очень на него рассчитывать. Верю я больше всего в друзей,
которые тебя понимают (пусть по-разному) и которых можно радовать всякими
нехитрыми вещами. В остальном же я живу, рассчитывая только на самого
себя..."
Это прорвался голос Коли Пл., человека, движимого бесконечным интересом к
жизни, искренностью и фантазией. Он пришел в то воскресенье с опозданием,
потому что вместе с другими работниками Донского монастыря (а он работал там
сторожем) убирал территорию. С ним была какая-то дудочка, - наверное,
радовал своих сослуживцев "всякими нехитрыми вещами". Он и к нам пришел, как
на праздник, - писать сочинение? С друзьями?.. Вот это праздник!..
1. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ 3
2. ПОРТРЕТ ЛЮБИМОГО ВОЖДЯ 5
3. КРУПЕНЯ 9
4. ТАЙНА ВОЛОДИ ФЕРДМАНА 13
5. КЛЮЧ 19
6. УРОКИ СОРОК ДЕВЯТОГО 25
7. УРОКИ СОРОК ДЕВЯТОГО (ПРОДОЛЖЕНИЕ) 34
8. БЕЛЁВ 41
9. ДЕНЬ НА ВСЮ ЖИЗНЬ 46
10. ПРАВДЕНКА 52
11. ИСТОРИЯ ОДНОЙ БУТЫЛКИ 62
12. КУЧЕМУТИЕ №1 70
13. ПАРЕНЕК ИЗ МИСХОРА 76
14. ГОД РОЖДЕНИЯ - 1957 89
15. БЕССМЕРТНЫЙ СЫТИН 98
16. ЗАЛОЖНИКИ 106
17. ЕСЛИ ЗАХОЧЕТ БОГ НАКАЗАТЬ... 109
18. КУЧЕМУТИЕ №2 113
19. "РОВЕСНИКИ ОКТЯБРЯ" 120
20. СКАЗКА О ДВУХ ГЕНЕРАЛАХ 123
21. В ЧЕМ НАША ВЕРА? 129
22. ЗАКЛЮЧЕНИЕ 132
Закладка в соц.сетях
