Жанр: Мемуары
Правденка
... друг друга, уперли руки в стену, защищая меня и тех,
кто уставал, кого подменяли. Где-то там, за грузовиками, оцепившими тем
временем центр, уже разыгрывалась трагедия; мы были внутри кольца, мы даже
не догадывались об этом.
Часов с четырех, - кажется, так, - толпа пришла в движение, и мы начали
потихоньку продвигаться вперед. Мимо глухих витрин, мимо запертых магазинов.
Покряхтывая от напряжения, отталкиваясь от стен, отбиваясь от напирающих
сзади.
Чем ближе к Дому Союзов, тем итти становилось легче. Все больше было
военных, много милиции, они сдерживали, месили, упорядочивали толпу,
превращая ее мало-помалу в ровный поток.
Порядок был - не было торжественности: слишком долго стояли. Слишком
больших усилий требовало это ожидание. Торопливо настраивали свои души на
сколько-нибудь торжественный лад: Сталин умер, и мы идем с ним прощаться.
Ведь уже совсем близко, уже сейчас...
Удар в глаза. Иначе сказать не могу: именно так - удар. Говорили потом,
что яркие прожектора, установленные при входе в Колонный зал, были
специально направлены в толпу, чтоб выбить слезы. Не знаю, прожекторов я не
видела. Я - о другом.
Идешь прощаться с умершим человеком, отдать ему долг, и вовсе не
стремишься что-то такое видеть. "Что увидишь? Только лоб его лишь, да
Надежда Константиновна с слезами за..." Так писал Маяковский в двадцать
четвертом году. В самом деле, а что там, собственно, видеть?..
Сталин был виден весь, - именно это било в глаза. Весь, до кончиков
сапог, - не заваленный, не заслоненный цветами. Впечатление было такое, что
гроб, словно портрет во весь рост, прислонен к стене, прямо против входа.
Может, просто сильно поднято изголовье?
В этом было какое-то неуважение к тому, что Лев Толстой называл "великим
таинством смерти", что-то слишком кричащее, откровенно публичное. Не
оставляющее места глубинной сосредоточенности, естественной при прощаньи с
умершим. С каким умершим, - с эпохой!.. Что-то от язычества, от
идолопоклонства, - вот он весь, любуйтесь своим кумиром, рассматривайте его,
прощайтесь!..
Это очень страшно было, - свидетельствую. Это - запоминалось. И когда
стало известно в Москве, чт( именно было в этот вечер, и ночью, и на утро,
когда встанет перед глазами весь этот чудовищный день и вся эта чудовищная
ночь, - все невольно смонтируется воедино: приподнятый над толпой,
выставленный на обозрение идол, - и жертвы, жертвы у его подножья, у этих
противоестественно видных его сапог!..
Словно все это было нарочно подстроено, продумано заранее во всех
деталях, - хотя бы эти грузовики, отрезающие центр, грузовики, к которым
неумолимо несло неуправляемую, воющую в отчаяньи толпу. Грузовики, которые
не были поставлены поперек Бульварного и Садового кольца, разрезая толпу на
мирно текущие от окраин потоки, - это было бы только логично, - нет, они
стояли вдоль Бульварного кольца, замкнув его, заранее обрекая на увечье и
гибель тех, кто окажется, вольно или невольно, в это кольцо втянутым.
Дворы-ловушки, заваленные трупами люки, забитые неузнаваемыми,
изуродованными телами больничные и городские морги...
Какова жизнь, такова, очевидно, и смерть. Феномен дьявольски
отрежиссированной жизни, сменившийся дьявольской режиссурой этих вот
похорон, этими выставленными напоказ сапогами, забрызганными кровью, этим
воем ужаса, расплющенными, истоптанными людьми, спешившими воздать и
проститься... Власть, намного превышающая ту, которую имел любой российский
монарх, величие, навечно запечатлевшее себя пирамидами московских высотных
домов, - и день, превзошедший все, что мы знали под словом "Ходынка"...
Но все это станет ясным позднее. Живешь на свете - и копишь впечатления,
безотчетно откладывая их на полки памяти. Время само приведет их в порядок и
выстроит, как книги на стеллажах. Никакие последующие разоблачения, не
сделают того, что сделал, - в позднем, в искушенном уже восприятии, - один
этот день: пятое марта.
Но все это будет, повторяю, позднее. А пока - пока мы идем темной улицей
Грановского, а навстречу нам, от метро, во множестве - молчаливые, одинокие
фигуры, идущие вперед, выставив плечо, с той ожесточенной решимостью, с
какой устремляются на приступ. Мы невольно уступаем им путь, кое-как
уворачиваемся, чтоб не смяли и не сбили, и я идиотически спрашиваю: "Ребята,
куда они все?". И ребята отвечают: "Туда же". Отвечают спокойно: мы же еще
ничего не знаем! Но я упорствую: "Туда - так?..". И в недобром предчувствии
сжимается сердце. И опять - впечатление навсегда, его не избыть, оно не
забудется: люди, идущие туда. Не проститься - пробиться.
Мы спускаемся вниз, в метро, - я и двое ребят, меня провожающих. И в
метро все так же насуплены и молчаливы, как было утром, в троллейбусе. И
почему-то весь вагон смотрит на нас. Наверное, на нас есть эта печать: мы -
были. Мы пробились, нам удалось. Остальные еще равняют свои души в общем
строю, а мы - уже отработали свое, уже - готовы. Только неимоверная
усталость сдерживает наше беспечальное оживление и горделивую
удовлетворенность. Там, наверху, уже идет трагедия, - но ни люди, едущие с
работы и невольно поглядывающие на нас, ни мы сами - мы же еще ничего не
знаем об этом!..
Мы придем ко мне и что-то поедим, молчаливо и жадно, - весь этот день не
было во рту и росинки. И будем отдыхать в моей комнате: я в кресле, ребята
на тахте, - отдыхать молчаливо и расслабленно. Мы, наверное, и сами не
понимаем сейчас, какое это счастье сбросить сегодняшнее, как негнущийся,
сшитый не по мерке служебный мундир, переодеться в домашнее, быть, наконец,
самими собой!..
А мои родители так и не выйдут, закроются в своей комнате: не захотят
показать чужим мальчикам своих не омраченных сегодняшней утратой лиц. Да и
мне не захотят показать их, пожалуй, - чтоб ничем не оскорбить - господи,
как стыдно думать сейчас об этом! - моей всенародной, моей всепартийной
скорби!..
Вот так оставим мы за спиной одну эпоху, вступим в другую. Но и этой,
другой, хватит нам надолго, - пока там мы поумнеем!..
10.
ПРАВДЕНКА
В 1948 году написала я первую свою повесть "Друзья из Левкауц". Название
села изменила, изменила, конечно, все имена и фамилии, а так - рассказала о
нашей работе в Бессарабии сорокового года все, что было. Никакого этого
чувства вины, о котором упомянула я совсем в другом месте, и гораздо позже,
в "поумневшие" уже времена, у меня тогда и в помине не было; писала я свою
первую повесть так, как и полагается писать правоверному "ровеснику
Октября", - в самом распрекрасном урапатриотическом духе. Кончила я ее
событиями зимы 1940-41 года. Собиралась позднее продолжить повесть, довести
ее до начала войны, может быть и войну прихватить. Пока же - отдала то, что
написано, в Союз писателей, в Комиссию по работе с молодыми авторами,
председателю ее Вере Васильевне Смирновой в самые ее белые руки.
И вот, спустя несколько недель, сижу я в громадном особняке Правления
писателей СССР и прислушиваюсь к тому, как очень интеллигентная женщина
ровным и доброжелательным голосом говорит немолодому уже автору, что
сказочка его, которую он представил, решительно никуда не годится и что
самую мысль о литературном труде ему необходимо навсегда оставить. Автор же,
словно ему уши залило, ничего этого не слышит и всерьез озабочен только
одним: можно ли ему хотя бы имя героя оставить, очень ему имя героя дорого -
"Авоська". И Вера Васильевна, совсем уже неправдоподобно ровным голосом,
совсем уже интеллигентно внушает автору, что графоман - он, между прочим,
графоман и есть, и не спасет его никакое имя героя. Жутковатый разговор. И
я, естественно, готовлю себя к тому, что если мне скажут что-либо подобное,
ничего не выклянчивать и за стул держаться покрепче, а еще лучше вот сейчас,
загодя подумать о том, куда же мне итти дальше, если я здесь не понравлюсь.
Писать-то я буду все равно, такое дело, потому что графоман - он, между
прочим, графоман и есть.
Но, оказывается, моя повесть Вере Васильевне понравилась, и она этого ни
от меня, ни от кого-либо иного скрывать не собиралась. Вот так, с
рекомендательным письмом ее, и появилась я, наконец, в редакции "Нового
мира".
Вот когда все началось! Один из работников отдела прозы, которого все
дружески именовали "Юра", прочел мою рукопись и написал эдакую
приплясывающую рецензию, где сообщал, что "автор понимает плавать" (это я
дословно цитирую), что работать с ним поэтому можно и, между прочим, нужно,
потому что при всей актуальности затронутого им материала Большую Правду
нашей советской жизни он то и дело подменяет маленькой Местной правденкой.
Впрочем, последнего он не утверждал письменно, это, очевидно, не принято
было, но с тем большей горячностью доказывал устно, - в присутствии
завотделом прозы и редактора Валентины Дмитриевны Раковской, которой
доверено было эту Большую Правду нашей советской жизни вместе с автором
выявлять и отстаивать.
Ну, а в чем она, Большая Правда нашей советской жизни? Это автору тогда
же доскональнейше объяснили: прежде всего - в партийном руководстве. У меня
этого партийного руководства в повести вовсе не было. Потому что в Левкауцах
у нас была робинзонада, и директор, присланный откуда-то из-под Тамбова, был
дурак и бабник, а партийного руководства со стороны мы не видели вовсе,
партийное руководство Варюха осуществляла. Но если так уж позарез нужна эта
Большая Правда - пожалуйста! Мы же не маленькие, мы понимаем, - без
партийного руководства и не такие дубы валились, только что, у всех на
памяти. Без партийного руководства мы никуда. И приехавших героинь в
скромной моей повести сразу же принимал секретарь райкома Колесниченко,
предупреждал о трудностях, советовал, как ловчее их одолеть; ну, и потом,
раз уж появился в повести, по непреложным законам жанра, не оставлял
Левкауцы своим попечением.
Вызывает меня для беседы завотделом прозы Дроздов. "Видите, - говорит, -
как у вас хорошо секретарь райкома вписался! А что ж у вас нет местной
интеллигенции, - той ее части, что ждала, дождаться не могла прихода
советских? Была такая интеллигенция?".
Бог ее знает, может, и была. В Левкауцах у нас были учителя более
симпатичные, были менее симпатичные, даже откровенно враждебные были, а вот
таких, чтоб жить без нас не могли, - таких вроде не было. Нарушены законы,
по которым разворачивается Большая Правда! И вписала я фигуру учителя Морея,
это вам не жалкая местная правденка: ждал он, ждал советскую власть,
счастлив, что, наконец, дождался... А раз он появился, надо и судьбу ему
какую-нибудь выстраивать, - живой человек! Даже женить его, закоренелого
холостяка, пришлось, пусть уж зальется счастьем по самое горлышко!..
Шутки шутками, а невзыскательная повесть моя все разбухает и разбухает, в
роман превращается, а с романа и спрос другой. Вот, говорят, вы о техникуме
пишете, и хорошо пишете, свежо, непосредственно (о, господи, все еще
непосредственно и свежо!), а где ж у вас перестройка бессарабского села на
социалистический лад? Говорите, техникум ваш стоял на отшибе? А какое дело
до этого, простите, широкому читателю, - до того, что он на отшибе стоял?
Никакого. У нас другого произведения о Бессарабии нет. В третьей части
напишите об этом, ага, в четвертой даже? Нет, уж третья и четвертая части -
дело дальнее, нам первые две надо до ума довести.
Довожу до ума первые две части, что делать!.. Как бы жила я в ту пору без
любимой школы, без дорогих моих ребят!.. Только они и держали. Вернешься из
редакции, жизни не рада, выплачешься в подушку, - и снова к столу, снова
писать. Шутка сказать, перестройка бессарабского села на социалистический
лад, на что она мне?.. Это как мачеха Золушке наказывала: крупу перебери
зернышко к зернышку, да полотна, что ли, натки, да, пожалуй, на досуге еще и
хоромы новые построй. Но у Золушки на подхвате добрая фея работала, а я все
одна и одна: колхоз организовывай, целину поднимай...
Современный читатель может и не все понять, современный читатель скажет:
из чего же ты, бедолага, так мордуешься? Наплюй на журнал, всего и дел, - не
к стенке тебя ставят, не жизни грозят... Ну, а в других редакциях, в других
издательствах - лучше будет? Доклад Жданова о журналах "Звезда" и
"Ленинград" - это не на год, не на два острасточка... На дворе сорок
восьмой, не девяностые годы!..
Господи, да мало ли с чем в ту пору мирилась душа! Читатель, который со
вниманием книгу читает, и так уж все понял: со многим. Понял он, очевидно, и
то, с каким трудом, в каких страданиях, слезала с нас старая шкурка,
только-только еще начинала слезать, - то, на чем мы, так называемые
"ровесники Октября", были воспитаны: привычка к доброму согласию с миром,
потребность ощущать себя в общих шеренгах. Нас, наверное, еще не так трудно
было уговорить: Большая Правда, маленькая правденка... Оно только еще
нарастало, новое восприятие жизни, - у каждого по-своему нарастало, у
каждого - в свой час...
В моем-то случае еще и это играло роль: уже проделанная работа. Со мною
однажды так было: приехала я с Мосордой в Ленинград, и полезли все мои
ребята на Исаакий, на самую вышку. Я им так и сказала тогда: "Лезьте,
ребята, я вас внизу подожду". Понятное дело: Исаакий был мне с моими
сомнительными ногами решительно не по силам. Но когда голоса их где-то там,
наверху, замерли, я подумала - и полезла тоже. Так почему я добралась
все-таки? Потому что в какой-то момент спускаться вниз было трудней, чем
продолжать подъем... Вот уже и свет вверху маячит, и голоса слышны, и
столько усилий сделано, - лезу!..
Ну, остальное-то все - уже детские игрушки. Почему у вас директор -
дурак? Не может у нас директор быть дураком. А мы его - в завхозы!
Подождите, подождите, а почему у вас завхоз - дурак? Советский же человек!
Мы кого угодно в освобожденные республики не засылали. Не засылали они кого
угодно! Ну, все они знают! Я там работала, я от тех дураков натерпелась, а
они - знают!.. Но не с Исаакия же в одиночку спускаться!.. Будет завхоз тот
местный, у местного, как известно, пережитки, какой с него спрос!..
Вот так и прошли два года - в продуктивной творческой работенке,
вспомнить страшно! А когда они прошли, мой редактор Валентина Дмитриевна
Раковская обратилась в редакцию с письмом: дескать, автор свой роман
переделал (роман!), все редакционные замечания учел, но решить вопрос о его
публикации можно лишь тогда, когда он напишет, как и предполагал вначале,
третью и четвертую части. Как это все называется деликатнее -
издевательство, подлость?..
Ну, у каждого солиста - своя партия. Я свою чисто веду. Пишу заместителю
главного редактора Александру Юрьевичу Кривицкому. "Не может быть, - пишу, -
чтоб в результате компетентнейшей редактуры повесть моя стала хуже, чем была
раньше...". Спросил бы меня кто-нибудь напрямую, я бы непременно ответила:
стала хуже. Повесть, которую я с таким удовольствием когда-то писала, стала
вовсе нехороша, начисто утеряв то, что мне в ней было особенно дорого, -
такую знакомую мне, под сердцем выношенную маленькую правденку!..
Чем бы кончилось это все, не знаю. Но тут случилось непредвиденное: в
пятидесятом году сменилась редколлегия "Нового мира", и вместо Константина
Михайловича Симонова к руководству журналом пришел Александр Трифонович
Твардовский.
Вслед за ним, как это обычно и бывает, пришли новые работники во все
отделы. Мне потом говорили, что моя рукопись с тем и передана была новому
составу, что вот - такой уж попался неудобный автор: что ему ни прикажут,
все делает, никак от него не отвяжешься, а публиковать рукопись рискованно,
никак нельзя: острейший вопрос все-таки - советизация новых республик! Новую
редакцию это заинтересовало: почему же нельзя, если вопрос - острейший?
Новая редакция была полна благих намерений и нерастраченных сил. Прочел
рукопись замредактора Сергей Сергеевич Смирнов, сказал: "Товарищи, вещь-то -
премиальная!..". Большей похвалы тогда не было и быть не могло: премиальная
вещь! Срочно прочел другой заместитель главного, Анатолий Кузьмич
Тарасенков, подтвердил: "Никаких сомнений, премиальная! Немедленно в
печать...".
В общем, опубликовали роман под названием "За Днестром" в номере пятом и
шестом пятидесятого года. Приняли автора в Союз писателей, обсуждения,
пресса, подготовка двух первых частей к отдельному изданию, работа над
третьей и четвертой частями. В "Новом мире" автор - обожаемый человек.
Анатолий Кузьмич Тарасенков ходит из кабинета в кабинет и на все лады даже
не говорит, а выпевает: "Людмила Кабо! Людмила Кабо!" - новое имя на вкус
пробует. "Анатолий Кузьмич, почему "Людмила"? Я - Любовь...". Огорчился
Анатолий Кузьмич: ему с "Людмилой" больше нравилось.
Подводили начинающего ко всяким маститым: "Наш новый автор,
знакомьтесь...". В лицо мне заглядывали от полноты чувств: счастлива ли я,
понимаю ли, какая честь, - Маршак, Катаев?.. Я на все это оказалась
безнадежно тупа. Правда, Катаев меня изумил, - сидит, собрав вокруг себя
почтительную толпу, ведет эдакую импровизированную пресс-конференцию, даже
для убедительности руку на сердце кладет: "Пустой я, товарищи, понимаете,
совершенно пустой...". А я про себя думаю: "Пустой, - так и молчи, стыдно
ведь!..". Катаеву почему-то стыдно не было, ему, видно, уже тогда казалось,
что, как шестнадцатилетней девице, ему любая шапка к лицу...
А в 1951 году выставила меня редакция "Нового мира" на соискание
Сталинской премии. И - как первая ласточка, - ба-бах! - положительная
рецензия в газете "Правда".
Целый день мне звонили знакомые и незнакомые: рецензия в "Правде" - это
вам не хухры-мухры, это, считайте, Сталинская премия у вас в кармане. Ну, я
автор скромный, отвечаю, как и полагается, что-то уклончиво-скромное, отойти
от телефона не могу, не успеваю, соседи, проходя мимо, посмеиваются: не
раскладушку ли тебе у телефона поставить?
И тут - трагедия. Врывается с улицы в коридор один из соседей, Стеценко.
Так я его условно назову. А я - не знаю, как - фамилию Стеценко дала
нечаянно одному из героев романа. Отрицательному. Стеценко за новинками
литературы не следил, журналов не читал, так что я до поры до времени жила
спокойно. А в рецензии в "Правде" черным по белому было написано: "Такие,
как вор Стеценко...". Нарочно не придумаешь! Тем более, что Стеценко всю
войну - как бы это помягче выразиться? - таскал в дом трофейное барахло; ему
на это дело ни своих, ни шоферовых рук нехватало...
Так вот - ворвалась в коммунальный коридор самая что ни на есть
олицетворенная маленькая правденка! Я кручусь на проводе, говорю что-то
очередное уклончиво-скромное, трубку рукой прикрываю, а надо мной гремит
классический квартирный скандал: и Стеценко оказывается однофамилец Героя
Советского Союза, а не какого-то там прохиндея из говенной, простите,
Бессарабии, и все мы воры, а он человек честнейший, и вообще - никто из
семейства Стеценок ни с кем уже из семейства Кабо раскланиваться не будет...
Шекспировская ситуация: Монтекки и Капулетти!..
Суток двое квартиру лихорадило. Кто говорил, что автор какую хочет дать
фамилию своему герою, ту пускай и дает, лишь бы советская литература жила и
процветала, другие робко предполагали, что цвести она будет и без знакомых
по квартирному списку фамилий. В самом деле, черт меня догадал!.. Но к концу
второго дня кто-то доведался, что Монтекки слишком уж далеко послал
уважаемого автора, а у нас этого не любили - мата. И кого послал! Бережно
взращенный коммуналкой талант, Любочку Капулетти!.. Так что конфликт тем и
был исчерпан: что она, родимая, хочет, то пусть и делает, а Стеценко - дурак
дураком и уши холодные, пусть заткнется. Квартирка, доложу вам, была, -
родимый дом!..
А Сталинскую премию мне, между прочим, так и не дали. Напомним: пятьдесят
первый год! Встал во весь свой громадный рост авторитетнейший по тем
временам человек, драматург Анатолий Сафронов, поморщился на мое откровенное
отчество и сказал: какая же премия, если в журнале так и означено -
"Продолжение следует"? Вот пусть автор продолжит свой роман, тогда мы ему
Сталинскую премию с дорогой душой предоставим.
Все было логично, никто не трепыхнулся. Автор опять уехал в Молдавию,
опять работал там учителем, на этот раз - в городе Сороки, там и роман
продолжал - среди местного, так сказать, колорита. Были в журнале "Новый
мир" опубликованы третья и четвертая части. А в год публикации возьми и умри
любимый вождь и учитель. И в знак глубокого траура решили премию его имени в
этот год вообще не давать. Не скрою, обидно было: очень хотелось больного
отца обиходить на какой-нибудь собственной даче...
А теперь - о социалистическом реализме. Так ведь, кажется, называется
правильное соотношение между Большой Правдой и маленькой, недостойной
правденкой? Вот и хочу я рассказать о двух обсуждениях моего романа -
важнейших! - из многих, какие были.
Одно - в Союзе писателей Молдавии, куда меня пригласили прибыть прямо по
следам первой публикации, летом пятидесятого года.
Вся пикантность ситуации состояла в том, что Союз писателей, в
соответствии с нашей национальной политикой, в Молдавии организован был, а
вот литературы - литературы там еще не было. То есть, были стихи, были
переводы, а вот прозы не было, проза только еще вызревала в национальных
глубинах. И первую большую прозаическую вещь о Молдавии написал, видите ли,
писатель-москвич. Обидно. Вот и призвали шустрого того москвича,
москвича-ловчилу, к ответу.
Что говорили ему огорченные молдавские писатели? Недоумевали. Это какие
же трудности, если верить автору, испытывали на бессарабской земле первые
советские люди? Не было и не могло быть никаких трудностей, неоткуда было им
взяться, потому что все они, бессарабцы, только и глядели, наглядеться не
могли на левый берег Днестра, только и ждали прихода советских. У
обсуждаемого автора они как-то не так, недостаточно страстно ждут!.. И
почему фигура Морея так одинока? Они все, вся бессарабская интеллигенция,
если их послушать, перебывала в румынских тюрьмах, шомполов сигуранцы
отведала. И почему одна из героинь, Варвара Алексеевна, приехала сюда,
испытав потрясения в личной жизни? Не типично, нет, не так приезжали в
Бессарабию советские люди, -только энтузиазм их вел, только большевистская
убежденность! А партийное руководство? Плохо показано партийное
руководство!.. А социалистическое переустройство молдавской деревни!
Недостаточно изучил автор местный материал, недостаточно поработал с ним
журнал "Новый мир", недостаточно выявлена в романе Большая Советская
Правда!.. Они, конечно, очень уважают московского коллегу, пусть тот не
сомневается, смелую попытку его не могут не оценить, но...
Московский писатель - тоже и он не дурак, - благодарил и кланялся,
кланялся и благодарил. Он, московский писатель, думает продолжить роман,
помощь кишиневских товарищей для него, прямо скажем, неоценима.
Неизмеримо серьезней был удар с другой стороны, не по левой, так сказать,
щеке, а по правой.
Весной пятьдесят первого года была я участником Второго Всесоюзного
совещания молодых писателей, и руководили нашим семинаром Илья Григорьевич
Эренбург, Константин Георгиевич Паустовский, Александр Альфредович Бек и
Петр Александрович Сажин. Повезло семинарчику!
Вот и другие молодые участники, видимо, думали: повезло! Руководил всеми
Эренбург - этот пользовался колоссальным успехом. Весь в каких-то
заграничных кожах, он выходил в перерыв покурить свою неизменную трубку, и
полутемный коридор, коленом загибавшийся к отведенной нам аудитории, тут же
заполнялся участниками других семинаров. Эренбург понимал, конечно, что
делать им здесь нечего, только разве глазеть на него, и поэтому очень
благосклонно и с большим достоинством показывался.
Обсуждение наших работ началось с меня: женщину, как известно, следует
пропускать вперед при любых обстоятельствах, даже в клетку к разъяренному
тигру. Как же они принялись за меня, наши руководители, как ругали! Ругали
так, словно никакого социалистического реализма нет и в помине, не
существует ни Большой Всемогущей Правды, ни маленькой, жалкой правденки,
ругали от имени Ее величества русской литературы. Справедливо ругали. И за
пристегнутое ни к селу ни к городу партийное руководство, и за
социалистическое переустройство бессарабской деревни, которое, как они
полагали, было мне вовсе ни к чему. "Почему вы не написали небольшой повести
о радости педагогического труда? - так они меня вопрошали. - Не правда ли,
автор так хорошо передает эту радость?" - это они уже друг друга спрашивали,
друг с другом говорили. "А какие отличные портреты молодежи! Каков пейзаж,
не правда ли?" И вновь обращали ко мне, как к тяжело больному, озабоченные
глаза: "Зачем вы все это написали? Вы что - сами не чувствуете, что у вас
получается,
...Закладка в соц.сетях
