Жанр: Мемуары
Вашингтон
...о от выбора
главнокомандующего зависит, быть или не быть союзу колоний. Назначение
северянина неизбежно привело бы к отчуждению южных колоний, в том числе
сильнейшей из них - Вирджинии. С величайшим замешательством он обнаружил, что
даже председатель конгресса Д. Хэнкок не прочь облачиться в генеральский мундир.
Впрочем, доверился Адамс в письме жене, "каким полководцем был бы я! Я уже
штудирую военные книги!" Честолюбивые помыслы многих готовили трудную судьбу
тому, на кого падет жребий, а им и стал наш герой.
При взаимном устранении других кандидатур Вашингтон устраивал всех. 14 июня
Д. Адамс разрубил гордиев узел высоких надежд несостоявшихся полководцев - он
предложил Вашингтона. В зале заметное волнение. Хэнкок, благожелательно
слушавший речь Адамса, при упоминании имени Вашингтона позеленел от злости - ему
самому не бывать в генералах. Вашингтон, как только зашла речь о нем, вскочил и
укрылся в соседней комнате, там была библиотека. Через неплотно прикрытую дверь
он, вероятно, слышал возникший спор, и его неизбежно резанули слова делегата от
Вирджинии Э. Пенделтона - полковник, конечно, приличный человек, но он ведь
проигрывал все бои! Голая правда!
Адамс разбередил страсти, и конгресс в смущении разошелся. [Вероятно, 14 июня
конгресс решил взять под свой контроль континентальную армию. Этот день в США
считается днем основания вооруженных сил.] Делегаты, разбившись на группы,
горячо обсуждали кандидатуру Вашингтона за ужином и просидели далеко за полночь.
Многие все еще сомневались, Т. Пейн в их числе. Сам Вашингтон был смущен больше
остальных, он заперся в гостинице. Однако решение нельзя было больше
откладывать, у Бостона шли боевые действия, а сорокатрехлетний Вашингтон
производил впечатление спокойного и рассудительного человека. Почему не
попробовать?
Утром 15 июня, гласит протокол заседания конгресса, "решили, что должен быть
назначен генерал для командования всеми континентальными силами, уже имеющимися
или которые будут созданы для защиты Американской Свободы. Ему кладется 500
долларов в месяц жалованья и на расходы. Конгресс затем приступил к выборам
генерала, и эсквайр Джордж Вашингтон был единогласно избран". Через несколько
дней еще одно постановление: "Конгресс сим объявляет, что будет поддерживать,
помогать и хранить верность упомянутому эсквайру Джорджу Вашингтону ценою своих
жизней и имущества ради общего дела".
16 июня Вашингтон в отутюженном мундире появился в зале конгресса. Ему задали
риторический вопрос - согласен ли он служить главнокомандующим армии,
находящейся "под контролем" конгресса. Он извлек из кармана лист бумаги и
зачитал заранее написанную речь, составленную в сильных и искренних выражениях.
Избранник возблагодарил за высокую честь и поделился "глубоким сожалением,
проистекающим из сознания, что мои способности и военный опыт могут не
соответствовать высокому доверию". Заверяя, что он сделает все, дабы послужить
"славному делу", генерал просил: "Если случатся прискорбные события, бросающие
тень на мою репутацию, прошу всех джентльменов, находящихся в этом зале, помнить
- сегодня с величайшей искренностью я заявляю: я не думаю, что вверенное мне
почетное командование мне по силам". Что до дарованных ему 500 долларов в месяц,
то Вашингтон, несомненно памятуя о римлянах, никогда не извлекавших, согласно
легенде, денежных выгод от службы республике, отказался от жалованья, прося
конгресс возместить только его расходы. На этом закончилась простая, деловая и
памятная речь.
Не вызывает никаких сомнений, что Вашингтон не рвался командовать. Высокая честь
ввергла его в глубочайшее уныние. Утешало разве то, что удар не настиг внезапно.
18 июня он пишет прощальное письмо жене, душераздирающий перифраз его речи
конгрессу. Главнокомандующий молит не омрачать его духа еще более тягостными
письмами из дому. В другом письме родственнику Б. Бассету он заверяет: "Я могу
отвечать только за следующее: твердую уверенность в правоте нашего дела,
прилежное исполнение его и скрупулезную честность. Если это не заменит
способностей и опыта, дело пострадает и еще вероятнее - моя репутация". Прямой и
суровый человек, он не сдержался перед Патриком Генри. Со слезами на глазах,
дрожащим от волнения голосом Вашингтон сказал: "И попомни, мистер Генри, мои
слова - со дня вступления в командование американскими армиями я датирую начало
моего падения и гибели моей репутации".
Каковы бы ни были опасения самого Вашингтона, в Филадельфии верили в него. 21
июня город бросил прощальный взгляд на генерала, отправлявшегося на войну. Он
возглавил блестящую процессию - гарцевала легкая кавалерия в мундирах с
иголочки, по-медвежьему топали ополченцы, скрипели колеса бесчисленных карет -
главнокомандующего провожали члены конгресса. Карета Д. Адамса затерялась среди
других. Массачусетский политик с внезапно вспыхнувшим острым чувством зависти
припомнил свои заслуги. "Я бедное создание, - написал он любящей жене, -
истощенный литературной работой ради моего хлеба и моей свободы, в подавленном
состоянии духа и слабый телом, вынужден отдать другим лавры, которые посеял,
другие будут есть заработанный мною хлеб - общее дело". Вероятно, не один
Д. Адамс среди членов конгресса предавался размышлениям такого рода. Они все
почитали себя стратегами, и каждый имел свой план войны. Догадывался ли об этом
Вашингтон, ловко сидевший в седле и смотревший поверх голов непроницаемыми
стальными глазами?
Генерал Вашингтон
Предстояла длительная суровая борьба с сомнительным исходом. Было известно, что
ресурсы Британии, в сущности, неистощимы, ее флоты покрывали океан, а войска
увенчали себя лаврами во всех уголках земного шара. Не будучи нацией, никому не
известные как народ, мы не были готовы. Денег, нерва войны, не было. Пришлось
ковать меч на наковальне необходимости...
Если у нас и были неизвестные врагу тайные ресурсы, то они состояли в
непоколебимой решимости наших граждан, осознании правоты нашего дела и
уверенности, что бог не оставит нас.
Д. Вашингтон на склоне лет
Главнокомандующий со свитой еще скакал к армии, а она уже дала самое
кровопролитное сражение войны за независимость - у Банкер-Хилла.
В конце мая 1775 года королевский флот доставил в Бостон подкрепление из Англии.
Гарнизон увеличился до 6,5 тысячи человек. С флагманского фрегата на берег сошел
великолепный триумвират - высокомерные английские аристократы генерал-майоры
У. Хоу, Г. Клинтон, Д. Бергойн. В Лондоне они понаслышались о нерасторопности
Гейджа, а попав в Бостон, вознегодовали - толпы совращенной "черни" обложили
войска его величества, отощавшие на скудном рационе. Этим трем генералам было
суждено сыграть главную роль в проигрыше Англией войны в Америке. Но кто мог
предвидеть будущее?! А пока лихой триумвират настоял на том, чтобы выдвинуть
вперед английские позиции, укрепив высоты Дорчестер к югу от города.
Руководители повстанцев собрались на военный совет. Возведенный конгрессом в чин
генерал-майора, И. Путман предложил ответить контрманевром - соорудить бастионы
на высотах Банкер-Хилл и Брид-Хилл, что на полуострове Чарлстон, к северу от
Бостона. Опасения, высказанные в совете, что укрепления окажутся под огнем
английских кораблей из гавани и батарей Бостона, Путман отвел энергичным
замечанием - "американцы боятся не за головы, а за ноги. Прикройте ноги, и они
век будут сражаться!" Путману поверили - полуграмотный 57-летний генерал,
пришедший к Бостону во главе ополчения из Коннектикута, пользовался всеобщим
уважением. Ради святой свободы он ушел из-за стойки процветавшего трактира. Но
солдаты помнили - до того, как Путман стал трактирщиком, он прославился в войнах
с индейцами и французами, побывал в плену, чудом избежал смерти от томагавка.
Английский агент доносил, что в лагере под Бостоном воинский дух "сброда"
поднимали, предлагая следовать примеру Цезаря, Помпея, старины Пута и "прочих
великих людей". Что же, строили по образцу и подобию Древнего Рима. То, что
Путман имел обыкновение разъезжать среди своего воинства в одной рубашке,
соломенной шляпе и без стремян, дела не меняло.
В ночь на 17 июня Путман повел оборванных солдат на полуостров Чарлстон копать
укрепления. Воины, по большей части фермеры, бодро взялись за привычные лопаты,
и, когда рассвело, англичане в Бостоне остолбенели - горы свежевырытой красной
глины обозначали грозные позиции янки (таково прозвище американцев - уроженцев
США). Генерал Хоу рванулся проучить распоясавшихся мятежников - в середине дня
во главе двух с половиной тысяч солдат он высадился на полуостров. На редуты
сбежалось примерно столько же американцев. В самой невообразимой одежде, они уже
по этой причине оскорбляли глаз военного, а пестрое вооружение просто возмущало.
Некоторые сжимали в руках мушкеты "браун-бесс" - стандартное оружие английской
армии. Гладкоствольный мушкет заряжался свинцовыми пулями диаметром почти в два
сантиметра, скорость стрельбы три выстрела в минуту. Им наносились страшные
раны, но попасть в цель на расстоянии свыше 100 метров было почти невозможно.
Охотники, пришедшие с запада, имели кентуккские ружья, которые начали
изготовлять немецкие мастера в Пенсильвании в середине XVIII века.
Длинноствольное нарезное ружье позволяло точно поразить цель величиной с
человеческую голову на расстоянии до 200 метров. В руках опытного стрелка то
было грозное оружие, однако трудности заряжения - приходилось вгонять шомполом
пулю, обернутую в промасленный пыж, - позволяли сделать только выстрел в минуту.
Пылавшие боевым задором янки толпились на редуте, беспечно посматривая на
залитый летним солнцем луг, где под грохот барабанов и визг флейт споро
строились англичане - легкая и морская пехота, гренадеры в красных мундирах и
медвежьих шапках. Взвинченные обильной выпивкой и патриотическими речами,
американцы не сомневались, что зададут жару войскам "министерства", не смущаясь,
что на мушкет приходилось по 15 зарядов. У многих были самодельные пули, отлитые
из свинцовых труб, снятых с органа церкви в Кембридже. На бастионы успели
притащить и наскоро установили несколько пушчонок.
Хоу решил осуществить возмездие по всем правилам европейской тактики - в войнах
середины XVIII столетия пехота, выстроенная в несколько линий, мерным шагом
сближалась с войсками неприятеля, находившимися в таком же построении. В 50-100
метрах от врага наступавшие останавливались, разыгрывался смехотворный и
мужественный церемониал - офицеры вежливо раскланивались, оспаривая друг у друга
честь принять первый залп. Обмен залпами - и в штыки! Выстоять под первым залпом
врага почиталось великой привилегией и признаком несравненной воинской доблести.
Итак, три безупречные линии английских солдат двинулись в фронтальную атаку на
Брид-Хилл. Хоу напутствовал их словами: "Ведите себя, как подобает англичанам и
хорошим солдатам", - добавив, чтобы никто не смел хоть на шаг опередить его,
генерала, шагавшего впереди. Они пошли в траве по колено, сгибаясь под грузом
амуниции - на каждом солдате было навьючено до 30 килограммов, пот струился изпод
медвежьих шапок, мокрые пятна расползались на спинах и подмышках. Тревожный
рокот барабанов звал в достойную битву - покарать смутьянов.
На редуте кто как мог прилаживал оружие, выбирая цель. Тучный старина Пут, с
неожиданной легкостью управляясь на лошади, надрывался хриплым басом: "Не
стрелять, пока не увидите белки их глаз!" Все же защелкали выстрелы
нетерпеливых. По брустверу побежали офицеры, грозя шпагами и ударами поднимая
стволы нацеленных мушкетов. С моря загремели орудия - ядра с отвратительным
шипением погружались в глину редута, изредка поражая кого-нибудь из защитников.
Когда наступающие подошли на полусотню метров, их встретил сокрушающий залп.
Прошло несколько мгновений - стрелки, разрядившие мушкеты, отступили, дав место
товарищам с заряженными, последовал второй, не менее убийственный залп.
Все заволокло пороховым дымом, а когда он рассеялся, поле было покрыто трупами в
красных мундирах, уцелевшие попятились. С американских позиций трещали выстрелы
- остроглазые охотники вопреки всем принятым европейским правилам войны выбивали
офицеров. Хоу перестроил войска и бросился во вторую атаку. Опять неудача!
Окутанный пороховым дымом, проклятый редут казался неприступным. Но на обратной
стороне холмов нарастало смятение - англичане снова готовили штурм, батареи из
Бостона осыпали калеными ядрами близлежащий городишко Чарлстон. Чадно горели
дома, жители бежали без оглядки. На полуостров высаживались английские
подкрепления. Робкие душой покидали редут, каждого раненого сопровождал в тыл
десяток товарищей. Уходившие с позиций имели массу оправданий, главное из
которых было трудно оспорить - порох иссяк.
Путман бросился в тыл, к редуту на Банкер-Хилл. Там томились, постепенно
набираясь страха, резервные части. Надсадно ругаясь, раздавая удары направо и
налево, генерал собрал толпу ополченцев и, размахивая шпагой, погнал их на
позицию. Но на каждого затащенного на редут приходилось по крайней мере три
дезертира. Тем временем англичане привели себя в порядок и с величайшей яростью
в третий раз бросились на штурм. Снова по ним хлестал свинцовый ливень, но
поредевшие ряды защитников не могли больше сдержать наступавших. Волна красных
мундиров затопила укрепление, англичане и американцы схватились врукопашную.
Силы были неравными, и американцы ударились в бегство. Только теперь они смогли
оценить древнюю военную мудрость: стоять насмерть на укрепленном рубеже -
основные потери янки пришлись на заключительный этап боя, когда они показали
спину.
Потери англичан были ужасающими - 1054 человека, из них 226 убитых. Янки
потеряли 440 человек, 140 из них пали на поле боя.
Стратегически Банкер-Хилл оказался пирровой победой для обеих сторон, в
положении их ничего не изменилось. Но сражение имело громадные психологические
последствия - англичане научились уважать и даже переоценили силу противника.
Наспех собранное воинство показало неожиданные боевые качества, отныне
английские командиры не решались штурмовать в лоб укрепления. Американцы сочли
было сражение своим поражением, но вскоре воспрянули духом и с типично
американской бравадой стали превозносить солдата-гражданина. Лексингтон, Конкорд
и Банкер-Хилл легли в основу мифа о том, что не солдат регулярной армии, а
американец от плуга, верстака или прилавка - лучший воин на свете. Вследствие
этого по стране стремительно распространились шапкозакидательские настроения. А
Вашингтону предстояло строить регулярную армию.
"Его светлость", как стали именовать главнокомандующего, получил известие о
Банкер-Хилле в Нью-Йорке, по пути к вверенным ему войскам. Из пространной депеши
так и не было ясно, за кем осталось поле боя. Настроение Вашингтона не
улучшилось, когда ему доложили о состоянии дел в колонии Нью-Йорк. Накануне его
приезда в город революционный конвент проголосовал с мудростью, достойной
библейского царя Соломона Давидовича, - одна рота торжественно встречает
Вашингтона, другая - королевского губернатора (который по злосчастному
совпадению прибывал из Англии в этот же день), а остальные примут участие в
торжествах в зависимости от того, кто из названных лиц объявится в городе
первым.
Было от чего прийти в отчаяние! В Филадельфии почтенные джентльмены, составившие
континентальный конгресс, убеждали друг друга воевать, а в богатейшей колонии
Нью-Йорк окончательное решение, очевидно, не принято. Что делать? Вашингтон
принял также соломоново решение - он поручил следовавшему с ним из Филадельфии
генерал-майору Ф. Шайлеру, родом из Нью-Йорка, остаться в городе и присматривать
за губернатором. Если слуга короля посмеет вооружать лоялистов, испросить
разрешение континентального конгресса на его арест. То было первое серьезное
решение главнокомандующего, делегировавшего свои полномочия другим. Покончив с
щекотливым делом, Вашингтон без лишней шумихи ускользнул из города,
чествовавшего губернатора.
Вечером 2 июня он наконец соединился с армией. История умалчивает о деталях
встречи, что всегда не менее многозначительно, чем подчеркнуто восторженное
описание. Оно и понятно - вирджинец не мог вызвать горячих чувств у тех, что
после Банкер-Хилла уже считали себя ветеранами. Ополченцы Новой Англии с опаской
смотрели на богача с Юга, пресловутого рабовладельца. Дисциплина в понимании
военного отсутствовала - офицер, в прошлом парикмахер, охотно обслуживал
собственных солдат, другой - повар, засучив рукава, самозабвенно стряпал. С
введения дисциплины и начал Вашингтон. Главнокомандующий разжаловал нескольких
офицеров, в том числе полковника, за трусость при Банкер-Хилле, других - за
воровство. Военный суд заседал почти непрерывно - виновные получали до 40
плетей, выставлялись у позорного столба, изгонялись из армии. Предложение
Вашингтона увеличить наказание с библейских 39 плетей до 500 континентальный
конгресс не утвердил. Увесистые удары по спине и ягодицам показали, кто хозяин.
Чтобы не затеряться среди генералов, Вашингтон за три шиллинга приобрел широкую
голубую перевязь, отныне пересекавшую его грудь. В письмах друзьям он с
отвращением писал о подчиненных ему войсках, в первую очередь о так называемых
офицерах, которые, нашел Вашингтон, "в общем, самые равнодушные люди, каких я
когда-либо встречал". Что до солдат, "то при приличных офицерах они будут
неплохо сражаться, хотя все они в высшей степени мерзки и грязны". Вашингтон
принял командование, воодушевленный в духе стоиков высокой целью спасти родину.
Оглядевшись, он, вероятно, не нашел никого в лагере, кто мог бы соперничать с
ним в бескорыстном служении Америке. "Несмотря на всевозможные общественные
добродетели, приписываемые этим людям, - писал он в другом письме, - нет другой
нации под солнцем (из известных мне), которая так бы поклонялась деньгам, как
эта". Вирджинскому аристократу, умевшему, впрочем, прекрасно считать, был
отвратителен дух плоской, копеечной наживы, который он усматривал у уроженцев
Новой Англии. Ибо, скажем, пресловутый офицер-парикмахер брил своих солдат не из
высших соображений товарищества, а за плату и ради сохранения клиентуры. Никто
не ожидал, что война будет продолжительной.
Вашингтон бился за то, чтобы навести хоть какой-нибудь порядок, по его словам, в
"беспорядочной толпе". Сославшись на свой военный опыт, пусть двадцатилетней
давности, главнокомандующий стал пропагандировать его: "Дисциплина - душа армии.
Она превращает немногочисленное войско в могучую силу, приносит успех слабым и
уважение всем". Но какова конечная цель дисциплины, какой вид должна была
принять армия по замыслу Вашингтона? Европейская военная доктрина XVIII века
недвусмысленно указывала: дисциплина - главный, если не единственный
побудительный мотив солдат сражаться.
Послушание в армиях европейских монархов вбивалось палками, свирепым военнополевым
законодательством. Солдат шел на врага, строго сохраняя свое место в
линии, ибо знал - непослушание означает верную смерть, которой он, естественно,
предпочитал превратности сражения. Чтобы воспитать солдата в XVIII веке, обычно
требовалось не менее двух лет зверской казарменной муштры. Между офицерским
корпусом, являвшимся сколком тогдашнего жесткого сословного общества, и
солдатской массой лежала непроходимая пропасть. Солдаты всегда находились под
бдительным оком офицеров, стоит ослабить надзор, как солдаты просто-напросто
дезертируют.
Стратегия и тактика европейских войн XVIII столетия породили профессиональные,
зачастую наемные армии. Они встречались на поле боя, сражались по определенным
правилам, и, как бы ни был высок процент потерь в бою, боевые действия в
подавляющем большинстве носили ограниченный характер. Преследование разбитого
врага обычно не доводилось до конца, ибо победитель подверг бы опасности свою
армию. Разбив ее на мелкие отряды, он попросту рисковал тем, что солдаты вне
рамок железной дисциплины разбегутся. Монархи отнюдь не стремились к поголовному
истреблению армий друг друга, ибо в таком случае им бы пришлось оставить
излюбленную забаву - войну. Отсюда широко распространенный обычай обмена
пленными.
Что до самих боевых действий, то они велись чрезвычайно упорядоченно - только в
теплую погоду, к декабрю армии становились на зимние квартиры. Армии, помимо
сражений в открытом поле, старались перехватить коммуникации друг друга,
осаждали ключевые крепости. Населенные пункты, как правило, не разрушались, ибо
какой смысл монарху приобретать разоренную провинцию? Снабжение войск
обеспечивалось подготовкой на театре войны крепостей и магазинов, реквизиции у
населения строго контролировались. Это было вызвано отнюдь не желанием пресечь
разбой и грабежи, они отмечали путь тогдашних армий. Дело в другом - официальное
одобрение таких действий повело бы к тому, чего больше всего опасалось
командование, - разложению войск, подрыву дисциплины. По аналогичным причинам
военачальники XVIII столетия крайне неодобрительно относились к партизанской
войне, опасаясь сверх того вызвать бунт "черни".
Вашингтон не мог не разделять описанных взглядов на вооруженную борьбу и методы
ее ведения. Было бы легкомысленно приписывать ему глубокое понимание народной
войны, которая развернулась в ходе Американской революции. И если, разумеется с
большими оговорками, можно так оценивать некоторые кампании войны за
независимость в США в 1775-1783 годах, то произошло это не в результате тонких
расчетов главнокомандующего, а вопреки его ясно выраженной воле. "Стратегия
конгресса и Вашингтона, - замечает современный английский исследователь Э. Райт,
- отнюдь не поощряла партизанской войны и оправданно сбрасывала со счетов
лоялистов. Большая и дисциплинированная континентальная армия должна была
связать англичан, "нависнув над ними, подобно орлу над добычей, готовая нанести
сокрушительный удар при удобном случае". Это давало надежду на скорую победу,
которая отвратила бы опасность решительного отделения от Англии". Так
представлялось дело руководителям Американской революции в начале войны за
независимость, и этот взгляд нашел выражение в строительстве континентальной
армии.
Простейшая задача - выяснить, сколько, собственно, солдат насчитывалось в армии,
- доставила массу хлопот главнокомандующему. В первом же приказе он потребовал
от командиров полков сообщить численность вверенных им частей. Несколько дней
продолжалась волокита, пока Вашингтон не пригрозил "драконовскими мерами". Итог
оказался неутешительным - 16,6 тысячи человек, из них 9 тысяч уроженцев
Массачусетса. Еще хуже - солдаты вербовались на очень короткий срок, по
истечении которого никакие угрозы или посулы не могли удержать их в рядах армии.
Текучесть кадров доставила Вашингтону массу огорчений. К 10 декабря 1775 года,
например, большая часть коннектикутцев, несмотря на апелляцию к их патриотизму,
разошлась по домам. Их товарищи по оружию, улюлюкавшие вслед дезертирам, спустя
три недели также сложили пожитки и отправились восвояси.
Когда наступил 1776 год, у Вашингтона осталось примерно 8 тысяч солдат, а по его
предположению в Бостоне было 12 тысяч англичан (в действительности - 8,5
тысячи). План, предложенный Вашингтоном и горячо одобренный конгрессом, - иметь
армию, насчитывавшую 20372 человека (26 полков, один полк стрелков и
артиллерийский полк), - остался на бумаге.
В тогдашней Америке, громадной, слабо обжитой стране, оказалось невозможным
вести войну только силами армии, построенной по европейскому образцу, как бы
страстно Вашингтон этого ни желал. Постепенно вооруженные силы восставших
колоний развернулись несколько по-иному. В каждом округе было свое ополчение,
собиравшееся в случае опасности. Части ополченцев, конечно, не могли оказать
эффективного сопротивления английской армии, но они выполняли чрезвычайно важную
роль - Вашингтон всегда был в курсе последних передвижений неприятеля. Ополченцы
держали англичан в состоянии постоянной тревоги. Высоко оценивая их роль,
Вашингтон тем не менее твердо придерживался образа действия, избранного им с
самого начала, - не допускать смешивания ополченцев с континентальной армией.
Они, по мнению главнокомандующего, несли с собой опаснейшие бациллы анархии и
разложения.
Отборные части - в начале войны стрелки, а позднее легкая пехота - могли при
необходимости задержать, но не остановить английские войска. Они наносили
внезапные, обычно ночные удары. А ядром вооруженной мощи оставалась вся
континентальная армия - предмет постоянных забот Вашингтона. Так защищалась
Американская революция.
Отступления от структуры, принятой в европейских армиях, шли рука об руку с
изменениями методов вооруженной борьбы. Хотя Вашингтон никогда так и не утратил
надежды, что ему удастся повести войну, как было принято в XVIII веке, практика
скоро научила его, что в революции армия не только вооруженная сила, но и
инструмент пропаганды. Концепция солдата-гражданина получила дальнейшее
развитие, хотя едва ли сам главнокомандующий был от нее в восторге.
Но приходилось постоянно помнить об общей обстановке. "Нужно всегда считаться с
настроениями народа, - учил он своих военачальников, - если это не нанесет
серьезного ущерба нашим действиям. Это особенно верно для той войны, которую мы
ведем, где моральный дух и готовность к самопожертвованию должны в значительной
степени заменить принуждение". Было бы глубоко ошибочно вывести отсюда великую
приверженность вирджинского плантатора к революционным методам борьбы. Их
Вашингтон опасался, пожалуй, не менее, чем неприятеля.
Он отлично видел, что полное торжество концепции солдата-гражданина приведет к
самым прискорбным последствиям для имущих слоев. На возможности солдатагражданина
Вашингтон смотрел с узкопрофессиональной точки зрения - только с
позиции увеличения ударной мощи армии. Он отнюдь не хотел, чтобы война приняла
характер глубокого социального переворота, то есть переросла в подлинную
революц
...Закладка в соц.сетях
