Жанр: Мемуары
Никита Хрущев
...дел и ничего о нем не слышал.
Я был удивлен. При чем тут это? Надо сказать, что вопрос об Армитаже мне
задавали и позже. Не знаю, чем он мог так заинтересовать моих собеседников в
связи со мной. Даже если он из соответствующих служб, а в этом не было бы
ничего необычного, со мной он общался только в рамках протокола. Правда, в
сталинские времена и такой "связи" хватило бы за глаза. Как бы то ни было,
Армитажа после 1959 года не встречал.
- Он сейчас работает в Москве, в посольстве, - продолжал мой собеседник.
- Матерый разведчик, как и Стоун. Оба - активные агенты ЦРУ. Если вдруг он
на вас выйдет, сообщите нам немедленно.
Я согласился.
- Журналисты вами не интересовались? - осведомился Расщепов.
- Нет.
- Будут интересоваться - сообщите нам.
- Хорошо.
Вот, собственно, и весь разговор.
Только на прощание был задан главный вопрос, как бы походя, между прочим.
- Кстати, как идет у Никиты Сергееича работа над мемуарами? - спросил
Евгений Михайлович, а его спутник впился в меня взглядом.
- Спасибо, ничего. Сейчас он болен, в больнице, так что какая там работа.
На этом мы расстались.
Прошло около двух недель. 11 июля 1970 года, в субботу, мы с женой
собирались в гости к Володе Барабошкину. День близился к вечеру, когда
раздался телефонный звонок.
- Сергей Никитич, здравствуйте. С вами говорит Евгений Михайлович. Нам
очень срочно нужно с вами переговорить. Не могли бы вы с нами встретиться?
Сегодня встреча мне была вовсе не ко времени. Да и совсем недавно мы
говорили, по сути дела, ни о чем.
- Евгений Михайлович, сегодня выходной. Вы меня застали случайно, я ухожу
в гости. Давайте встретимся на следующей неделе.
- Нет, нет, - заторопился он, - дело чрезвычайной важности. Произошли
некоторые события, я не могу говорить по телефону. Я вас очень прошу.
- Хорошо, - сдался я, - сейчас подъеду.
- Спасибо, - обрадовался Расщепов, - проходите прямо ко входу. Вас там
встретят.
Действительно, у огромной металлической с причудливым литьем двери
массивного, известного всем советским людям здания на Лубянке меня ждал
недавний собеседник из гостиницы "Москва". Он провел меня мимо всех постов
на нужный этаж. Зашли в небольшой кабинет Евгения Михайловича. Тут я уже
бывал после истории с Харвеями.
Расщепов поднялся из-за стола. На лице расплылось само радушие.
Поздоровались, сели. Мой провожатый устроился напротив меня. Все эти приемы
уже стали знакомыми. Евгений Михайлович затянул старую песню. Обо всем этом
мы подробно поговорили несколько дней назад. Опять о Стоуне, об Армитаже.
Как здоровье Никиты Сергеевича? Спросил что-то о мемуарах.
Я недоумевал, что ж тут срочного? Что случилось? Что им, делать нечего?
Вслух я этого, понятно, не говорил, безмятежно отвечая на вопросы, и ждал,
что же будет дальше.
- Сергей Никитич, с вами хотел поговорить наш начальник. Вы не
возражаете?
- Нет, что вы. А кто?
- Заместитель начальника управления.
- Второго главного?* - Я демонстрировал свою осведомленность. Расщепов не
ответил.
Мы вышли из кабинета. Поднялись по лестнице на несколько этажей.
Постучавшись в плотно закрытую дверь, Евгений Михайлович пропустил меня
вперед. Этот кабинет был побольше, но тоже невелик. Справа у окна письменный
стол, слева вдоль стены длинный, орехового дерева, с серединой, затянутой
зеленым сукном, стол для заседаний - типичный сталинский стиль.
Из-за стола поднялся худощавый человек лет 45-50, на вид интеллигентный.
- Здравствуйте, меня зовут Виктор Николаевич. Прошу.
Мы сели у длинного стола. Третьим теперь был Евгений Михайлович. Опять
начался "светский" разговор о жизни, о работе. Тут я вставил, что два года
назад меня, помимо моего желания, перевели из ОКБ в институт.
- А как вам работается на новом месте? - поинтересовался хозяин кабинета.
Чувствовалось, что он знает обо мне все, да и перевод мой, видимо, произошел
не без его участия.
К тому времени в институте я уже огляделся. Работа мне нравилась, люди
тоже. Поэтому я ответил, что претензий у меня нет, а в некотором смысле я
даже доволен переменой места работы. Уточнять не стал. Мой ответ его
устраивал - труднее найти взаимопонимание с недовольным, озлобленным
человеком.
Наконец он перешел к главному:
- Скажите, Сергей Никитич, где в настоящее время хранятся мемуары Никиты
Сергеевича?
Я насторожился - началось. Еще раньше, продумывая варианты поведения, я
решил не врать. Запутаешься - хуже будет. Да и роль наивного, недалекого
простака больше подходила к моей физиономии. А главное - скрывать мне было
нечего.
- Часть мемуаров хранится у меня, часть - на даче в сейфе у Никиты
Сергеевича.
- Вы знаете, - Виктор Николаевич понизил голос, напустив на себя
таинственный вид, - к нам поступили сведения, что материалы у вас хотят
похитить агенты иностранных разведок. Как они у вас хранятся?
Все стало ясно. Меня поразила примитивность аргументации.
- Я их храню в закрытом книжном шкафу. Но это, конечно, не главное. Я
живу в доме, где проживают члены Политбюро. Дом тщательно охраняется КГБ.
Есть пост у входа, и часовой ходит вокруг дома. Проникнуть в дом, чтобы
похитить у меня материалы, иностранным агентам будет так же трудно, как и в
это ваше здание, - позволил я себе пошутить. - Ну-у, знаете, для
профессионалов не существует ни охраны, ни замков. И мой сейф не
гарантирован на сто процентов...
Дальше он продолжал официальным тоном, сказав, что, поскольку эти мемуары
имеют большое государственное значение, в Центральном Комитете принято
решение по выздоровлении Никиты Сергеевича выделить ему в помощь секретаря и
машинистку для продолжения работы.
Затем от имени Центрального Комитета попросил сдать им хранящиеся у меня
материалы, мотивируя это тем, что органы государственной безопасности - это
правая рука Центрального Комитета, что об этом не раз говорил и отец. Все,
что они делают, делается исключительно с санкции ЦК, по его поручению. В КГБ
материалы будут в большей безопасности, и можно быть уверенным, что они не
попадут в руки иностранных разведок.
- Я говорю с вами совершенно официально, как представитель органа
Центрального Комитета. Все материалы в целости и сохранности по описи будут
возвращены вашем отцу для продолжения работы, - заключил мой собеседник.
Я лихорадочно соображал, что предпринять в этой обстановке, а потом,
помявшись, ответил, что он ставит меня в трудное положение, поскольку Никита
Сергеевич сейчас в больнице. Посоветоваться с ним я не могу, врачи
категорически запретили его волновать. Мемуары - это его собственность, и
отдать их без его разрешения я не могу.
Но, очевидно, весь расчет и строился на том, что я не побегу к больному
отцу, а уж со мной-то они справятся. Виктор Николаевич твердо заявил, что он
понимает мои затруднения, но ведь речь не идет о сдаче. Имеется в виду
передача материалов на временное хранение до выздоровления отца.
В ответ я повторил, что не имею права распоряжаться материалами. Но уж
если это решение ЦК и делу придается такое значение, то, во всяком случае, я
прошу устроить мне встречу с Юрием Владимировичем Андроповым. Хотелось бы
услышать о гарантиях лично от него. Тем более мы с ним хорошо знакомы. Я
добавил, что всегда с большим уважением относился к Андропову, ценил его как
мудрого и интеллигентного человека, а потому уверен, что он свое слово не
нарушит.
Как оказалось, такая просьба не застала врасплох Виктора Николаевича.
- Встретиться с Юрием Владимировичем нет никакой возможности. Он в
отъезде. Уехал на встречу с избирателями, - пожал он плечами.
Я молча кивнул. Они оба выжидающе смотрели на меня.
Конечно, думал я, словам Виктора Николаевича верить нельзя, но и
отмахнуться от них невозможно. Допустим, я откажусь, и, самое невероятное,
они отступятся. Так ведь мне эта публика знакома - материалы в любой момент
могут быть похищены "иностранной разведкой". И уж тогда у меня не будет
никаких концов. Да еще и меня же в этом обвинят...
С другой стороны, предложение о помощи ЦК заманчиво... Мы с отцом такой
вариант не раз обсуждали... И с Кириленко он об этом говорил... И все же не
могу я без разрешения отца принимать подобное решение. Брать на себя такую
ответственность!.. Ведь отец отказал Кириленко... Впрочем, тогда ведь речь
шла о запрете, а сейчас... Но кто даст гарантии?..
Затянувшееся молчание прервал Евгений Михайлович.
- Что же вы молчите? - угрюмо просил он.
- Да вот раздумываю, как мне поступить...
- У вас нет другого выхода! - вырвалось у него.
Виктор Николаевич посмотрел на своего помощника с укоризной. Я улыбнулся.
- Ну... другой выход у меня пока что все-таки есть, - показал я на дверь.
Виктор Николаевич забеспокоился:
- Сергей Никитич, решение за вами. Мы вас просто предупреждаем о
создавшейся ситуации и возможных последствиях.
Вид у обоих был очень обеспокоенный...
Виктор Николаевич сменил тему разговора, заговорил о Соединенных Штатах,
где он проработал много лет и лишь недавно вернулся домой. Он стал
рассказывать о своих впечатлениях. Они сводились к тому, что жить в Америке
хуже, чем в Советском Союзе. И еда менее вкусная - все мороженое. Я
механически кивнул - голова была занята другим.
Если не отдать сейчас материалы, прикидывал я возможные последствия, они
не успокоятся, будут искать, и один бог знает, чем это кончится. Работать не
дадут. Леонору они, понятно, знают. Найти другую машинистку едва ли удастся
- уж они постараются. Если отдать, они, скорее всего, больше искать не
будут. Можно будет переждать какое-то время и вернуться к работе. И,
пожалуй, пора дать сигнал к опубликованию... Поговорить бы с отцом... Но
нет, нужно на что-то решаться. Если я отдам материалы, они будут довольны -
победили. А уж отцу я как-нибудь все объясню. Словом, после подобных
размышлений я решился на этот непростой шаг, и мне вдруг стало легче.
- Хорошо, - сказал я. - Я подумал. Если уж за материалами действительно
охотятся иностранные разведки, пусть они пока полежат у вас. Раз вы
говорите, что так надежнее.
Тут я вспомнил, что надо будет сейчас ехать за папками и пленками домой,
а там меня ждет жена, чтобы идти в гости. Придется объясняться, чего мне
никак не хотелось.
Я наивно попросил перенести передачу материалов на завтра, на что,
естественно, получил категорическую ссылку на чудовищные происки врагов,
которые только и ждут сегодняшней ночи, чтобы наконец-то реализовать свои
черные замыслы. Делать было нечего. Я согласился, сославшись, впрочем, на
непредвиденное в такой ситуации обстоятельство - часть материалов находится
у машинистки Леоноры Никифоровны Финогеновой.
Мне было спокойно сказано, что эти материалы в распоряжении моих
гостеприимных хозяев - они накоротке к ней заехали и попросили их сдать.
- Это нечестно, - вырвалось у меня, - вы не имели права. Вы должны были
действовать только через меня.
Виктор Николаевич постарался сгладить допущенную неловкость, сказав, что
он понимает мое возмущение, но время не ждет. Дорога каждая минута.
Существует компетентная информация о том, что иностранная разведка может
вот-вот похитить этот материал.
Последний довод окончательно "убедил" меня, и я, начав "сотрудничать",
заявил, что еще часть материалов находится на литературной обработке у моего
приятеля, кинодраматурга Вадима Трунина.
О Трунине они, как оказалось, не знали! Правда, за последние месяцы мы с
ним редко встречались.
Мои собеседники забеспокоились.
- А где он живет? - последовал вопрос.
Трунин снимал квартиры то в одном месте, то в другом, а недавно снова
поменял адрес. Устроился он где-то на Варшавском шоссе. Я знал только номер
телефона. Евгений Михайлович записал его и вышел из кабинета. Через
несколько минут он вернулся и сообщил, что Трунина нет в Москве, а вернется
он на будущей неделе. Затем меня спросили, давно ли я отдал ему материалы?
- Осенью 1969 года.
Кивнув и подумав, Виктор Николаевич предложил установить охрану у дома
товарища Трунина. И как только он вернется, я должен буду забрать у него
материалы и передать их под охрану моим собеседникам.
Я согласился.
Оставалась последняя операция - сдать мои материалы и получить расписку.
- С вами поедет Евгений Михайлович, - решил Виктор Николаевич, - он
подождет в машине.
Через десять минут мы были у моего дома. Я поднялся на шестой этаж и,
стараясь не шуметь, незаметно прошел в комнату: не хотелось объяснять все
жене. Открыл шкаф, и сердце сжалось от горечи - сколько души, сил и времени
вложено в эти папки. Смертельно не хотелось их отдавать. Но... давши слово -
держись... Набралось две больших сумки с папками и магнитофонными катушками.
Когда мы вернулись к Виктору Николаевичу, у него на столе уже лежали
материалы, изъятые у Финогеновой. И тут среди больших магнитофонных бобин с
воспоминаниями отца я заметил еще одну, поменьше. О ней я совсем забыл...
Примерно год назад по своим черновым записям я надиктовал на магнитофон
рассказ о событиях, происходивших в октябре 1964 года, свидетелем которых
мне случайно довелось стать: на столе перед Виктором Николаевичем лежала эта
самая пленка. Я заволновался, как я мог забыть! Я был уверен, что содержание
мемуаров отца не может вызвать отрицательной реакции властей. Ведь его
рассказ был о "делах давно минувших дней", и современные руководители там не
упоминались даже мельком. С моей пленкой все обстояло иначе: я говорил о
событиях, происшедших совсем недавно, в октябре 1964 года... У меня вовсю
фигурировало нынешнее высшее руководство. Мало того, в заключение приводился
казавшийся мне очевидным вывод, что все происшедшее не имеет никакого
отношения к принципиальной политике партии, представляет собой просто
"дворцовый переворот".
В тот момент я наивно считал, что пленки отца будут распечатаны и
внимательно изучены если не в ЦК, то в КГБ как минимум. А тогда и моей
пленке не избежать чужих ушей. Я лихорадочно соображал: что же делать?
Оставалось надеяться на чудо...
Я сделал, правда, безнадежную попытку забрать свою пленку, объявив, что
эта маленькая бобина попала не по адресу. Тут записаны мои заметки, я прошу
вернуть ее мне и даже протянул руку к коробке.
Но возвращать мне никто ничего не собирался. Мало того, своей оплошностью
я невольно привлек внимание к этой катушке. В результате моей собственной
глупости из всей массы материалов изученной оказалась только моя пленка. В
этом я позднее убедился...
Втроем мы рассортировали материалы, сложив отдельно отредактированный
текст, отдельно - черновики, катушки с пленкой, пронумерованные мной по
хронологии записей. Подсчитали общее количество страниц и катушек с пленкой.
- Напишите расписку, давайте ее подпишем и разойдемся, - устало попросил
я.
- Нет, нет, - возразил Евгений Михайлович, - напишите ее сами, своей
рукой.
Я согласился и предложил примерно такую формулировку: "В целях
обеспечения сохранности и во избежание захвата иностранными разведками
органы государственной безопасности обратились ко мне с требованием передать
им мемуары моего отца, Хрущева Никиты Сергеевича..."
Однако моя редакия не устроила Евгения Михайловича, предложившего
собственную. Вот как она выглядела в окончательном виде:
"Хрущевым Сергеем Никитичем 11.7.70 г. по просьбе представителей
госбезопасности, в целях обеспечения сохранности и безопасности, переданы на
хранение магнитофонные пленки и текст, содержащий мемуарные материалы
Хрущева Никиты Сергеевича. Материалы переданы лично Титову Виктору
Николаевичу и Расщепову Евгению Михайловичу. Магнитофонные пленки на бобинах
диаметром 13 см - 18 штук, на бобинах диаметром 18 см - 10 штук, печатные
материалы в 16 папках общим объемом в 2810 страниц. Кроме того, в КГБ
переданы Финогеновой Леонорой Никифоровной, работающей по моей просьбе над
мемуарными материалами, 6 больших бобин с продиктованным текстом и 929
страниц печатных материалов. Часть отпечатанных материалов в количестве 10
папок, примерно полтора экземпляра мемуаров, мною были переданы осенью 1969
года для литературной обработки писателю Трунину Вадиму Васильевиу, которые
по его возвращении в Москву также будут сданы на хранение в КГБ. Кроме
вышеуказанных лиц, материалы никому не передавались. Все перечисленные
материалы будут возвращены автору по его выздоровлении. 11 июля 1970 г.".
Подписи: В.Титов, Е.Расщепов, С.Хрущев.
Титов вызвал секретаря, поручил отпечатать расписку. Дожидаясь, когда она
будет готова, мы пили кофе, разговаривали на общие темы. Виктор Николаевич
не мог скрыть удовлетворения от удачного завершения операции, но особенно
откровенно радовался Евгений Михайлович.
Поговорили о мемуарах, сошлись на том, что они представляют большой
исторический и политический интерес. Виктор Николаевич еще раз подчеркнул,
что КГБ действует только по указаниям ЦК и все их действия полностью
согласованы с Центральным Комитетом. Он снова вернулся к тезису, что и сам
Никита Сергеевич, говоря о Комитете госбезопасности, подчеркивал, что это
правая рука ЦК.
Вдруг Виктор Николаевич как бы невзначай спросил, знаком ли я с Луи.
Такого поворота я не ожидал и весь напрягся.
- Да, мы встречаемся время от времени, Виталий Евгеньевич интересный
человек, - стараясь скрыть свое волнение, проговорил я и добавил: - Нас
познакомил Лева Петров, вы, наверное, знаете, он работает в ГРУ.
Виктор Николаевич знал и это, но Лева его уже не интересовал: незадолго
до нашего разговора он скончался. - Ну и какого вы мнения о Луи? - гнул свое
Виктор Николаевич.
Я решил не углубляться в опасную тему. - Не мне о нем судить. Вы знаете о
Луи куда больше меня. Ведь он ваш работник, - отпарировал я.
- Ну, это как сказать, - неуверенно протянул Виктор Николаевич, но больше
скользкой темы не затрагивал.
Потом перешли на разговоры о США. Виктор Николаевич снова пожаловался,
что продукты в США менее вкусны, чем в Советском Союзе. И вообще, работать
там тяжело: все время слежка, вся жизнь в напряжении.
- Ничего, слежка - это не так страшно. Надо только привыкнуть. Сколько
времени вы за мной следили, и ничего со мной не случилось, - подначил я.
На лицах моих собеседников отразилось беспокойство:
- Нет, что вы! Мы за вами никогда не следили. Это вам показалось.
- Ну не будем обострять вопрос. Пусть каждый останется при своем мнении,
- не стал я спорить.
Время шло. Текст все еще печатали. И тут я затронул "больную" тему.
Незадолго до нашей встречи попросил политического убежища у американских
властей капитан госбезопасности Носенко, сын бывшего министра
судостроительной промышленности. Шума было много. Вот я и полюбопытствовал:
как же это могло произойти и что он сейчас делает?
Виктор Николаевич насупился и заявил, что Носенко - растленный тип. Он
нарушал законы в личных целях, считая, что как работнику органов ему все
сойдет с рук. Вот и докатился до измены.
Я поддержал его, согласившись, что предательство нельзя оправдать. Но и
нарушение законов в государственных интересах путь очень скользкий. Не
знаешь, где остановишься.
Тут почему-то мои хозяева не ответили мне взаимностью - мое замечание
повисло в воздухе. Разговор зачах. К счастью, подоспел печатный текст
расписки. Мы вторично расписались. Затем меня проводили до дверей, и мы
расстались...
Заехав за женой, я отправился в гости. Мы, конечно, безнадежно опоздали,
поскольку визит к Виктору Николаевичу занял несколько часов. В гостях мне
было не до веселья. Я снова и снова проигрывал в уме происшедшее. Казалось
бы, теперь они могут успокоиться...
Но как сложилась ситуация с Лорой Финогеновой? За себя я не беспокоился,
но кто знает, как они действовали с ней? Я очень волновался. А кроме того,
меня мучил главный вопрос: что делать дальше? Тут, увы, посоветовать мне не
мог никто. Отец в больнице, и разговор с ним исключался. Предстояло решать
самому.
Итак, давать ли санкцию на подготовку книги к печати или повременить?
Ясно, что опубликование мемуаров вызовет большой шум. Правда, еще два года
назад мы обсудили с отцом все детали. Но наступил ли именно сейчас
критический момент? А с другой стороны, публикация покажет всему миру, что
мемуары существуют и, значит, они будут жить.
Несомненно, это вызовет переполох среди моих новых "друзей". Они-то,
бедолаги, уверены в полной победе, а тут такой конфуз.
Затем мои мысли перешли на то, как они там, в КГБ, взаимодействуют между
собой. Мой новый знакомый Виктор Николаевич следит за мной, "оберегает от
американских шпионов" и в то же время какой-то другой "Виктор Николаевич", в
другом кабинете, помогает нам переправлять материалы тем же американцам. Эти
мысли я прогнал. На пустое сейчас недоставало времени...
Словом, промучившись в гостях, а потом и полночи дома, я решил, что
происшедшее нужно считать критическим моментом и, следовательно, не ожидая
дальнейшего развития событий, незамедлительно приступить к подготовке
публикации книги на Западе. Было ясно, что ждать больше нечего. Ситуация к
лучшему не изменится. Конечно, положение у меня было щекотливое: приходилось
решать за автора, но отец выйдет из больницы только в конце лета, а то и
осенью. Время будет безвозвратно упущено. Кто знает, что еще придумают Титов
с Расщеповым.
Наконец я решился. Наблюдение за мной никто не снимал, но я больше не
обращал на него внимания. Мои контакты и с Луи, и с Финогеновой давно
перестали быть секретом. Утром, без предварительного звонка, я отправился в
Баковку. По Минскому шоссе за мной неотступно следовала уже ставшая
привычной "Волга". На мгновение всплыло в памяти, как пять лет тому назад
неподалеку, на Окружном шоссе, мы с Галюковым искали укромное местечко для
"важного" разговора. Как много воды утекло и как наивны мы тогда были.
Вот и поворот на Переделкино. На обычно пустом перекрестке маячит
милиционер. Через секунду замечаю второго, он прячется в кустах. Постовой
внимательно вглядывается в машину и, пытаясь разглядеть получше номер,
буквально бросается под колеса, но не делает ни малейшей попытки меня
остановить. Я благополучно сворачиваю на ведущую в Баковку узкую лесную
дорожку, несколько поворотов, и вот я уже подъезжаю к знакомым воротам. К
счастью, Виталий Евгеньевич оказался на месте, он любил посибаритствовать,
вставал поздно. Я буквально силком вытащил его на утреннюю прогулку, в доме
я не решался произнести ни слова. Когда мы вышли на знакомый пригорок, где
обычно вели доверительные разговоры, вдали я приметил две характерные
мужские фигуры. Не вызвало сомнений: за нами наблюдали и здесь. Но делать
нечего, сбиваясь, я начал рассказывать о вчерашнем происшествии. Луи слушал
меня не перебивая. Мои слова о том, что пришло время издания на Западе, он
воспринял с видимым удовлетворением. Что ж, здесь у него был свой интерес.
Отправиться со своей миссией в США он решил не откладывая, прямо на
следующей неделе.
Вернувшись дней через десять, Луи сообщил, что дело улажено: "Первый том
выйдет в конце года или в начале следующего. Со вторым, сообщили мне, работы
гораздо больше, а потому для подготовки его в печать потребуется несколько
лет".
Впрочем, в тот момент вторая книга меня не интересовала: важно было
начать.
Объявить о книге решили в октябре, а первые журнальные публикации
предполагались в ноябре.
- Но слухи могут просочиться уже в сентябре, - предупредил меня Виталий
Евгеньевич.
По срокам все складывалось удачно: отца я так или иначе успею
предупредить.
В отношении отца к публикации я не сомневался: ведь эту возможность мы
обсуждали много раз, и сейчас я действовал строго в соответствии с заранее
разработанной нами схемой. Но вот его реакция на то, что я сдал материалы,
честно говоря, не давала мне покоя, хотя с позиций логики я поступил
правильно. Тем не менее меня не оставляло чувство, что этически мой поступок
выглядел не лучшим образом. Ведь отец не отдал мемуары Кириленко...
Эти мысли не оставляли меня. И, должен признаться, мучают они меня и по
сей день - через много лет после происшедших событий...
О чем я думал тогда?
Отец прошел революцию, Гражданскую и Отечественную войны, ленинский,
сталинский и послесталинский периоды развития нашего государства. Ошибки его
сейчас не имели значения - всю свою долгую активную жизнь он посвятил общему
делу. Теперь, на пенсии, в своих воспоминаниях он пытается воскресить
историю, осмыслить прожитое, предостеречь тех, кто пришел на смену. Все это
необходимо обществу, ведь без знания прошлого невозможно отчетливо
разглядеть будущее.
И вот парадокс. Мало того что, оказывается, опыт, история никому не нужны
и по сей день - за мемуарами гоняются, как за подрывной литературой, нас
низводят на положение едва ли не преступников, а сами воспоминания зачислили
в разряд нелегальщины, издаваемой за границей.
Мемуары отца - в высшей степени партийный документ, в чем сомнений быть
не может. В чем же дело? Так я и не нашел в то время вразумительного ответа
на этот простой вопрос...
Только я вернулся домой после встречи с Луи, как раздался настойчивый
телефонный звонок. Оказывается, с самого утра меня добивалась Юля, теперь
уже Левина в
...Закладка в соц.сетях
