Жанр: Мемуары
Никита Хрущев
...-
ему перебило позвоночник, стал инвалидом первой группы. "Нуждается в
постоянном уходе", - показывал он запись в медицинском заключении. С этим он
не мог согласиться, характер не позволял. Инвалидность была не для него. Он
преодолел болезнь, получил высшее художественное и философское образование.
Перетаскивая с места на место какую-нибудь тяжелую скульптуру, улыбаясь,
приговаривал: "Нуждается в постоянном уходе".
Круг его друзей был необычайно широк, разнообразен и интересен. Все
тянулись к нему. Часто вечерние посиделки превращались в шумные диспуты.
Иногда, когда настроение было особенно хорошим, Эрнст Иосифович развлекал
нас своими устными рассказами: серьезными об Индии, шутливыми о поясном
портрете маршала Чойболсана, грустными о разных историях, происшедших с ним
в Москве.
С каждой встречей я - профан - все больше начинал понимать кое-что в его
творчестве. Многие из работ Эрнста Иосифовича, вызывавшие раньше недоумение
и даже протест, мне стали нравиться.
Я уже упоминал о стоявшем в прихожей цинковом Орфее. Чем дольше я
вглядывался в него, тем больше он меня захватывал. Передо мной раскрывался
глубокий философский смысл этого произведения, и в моей душе он начал
перекликаться с духовной сущностью моего отца - он вот так же отдал себя до
конца людям. Я подолгу стоял перед скульптурой, вглядывался в нее. Благо, в
мастерской я стал своим человеком и давно уже своим присутствием никого не
смущал.
Как-то раз я даже предложил Неизвестному использовать эту скульптуру в
качестве надгробия. Он удивился и сказал, что хотя всегда приятно
устанавливать свою работу, но эта не годится. Нам нужно что-то более
строгое, монументальное. Орфей же слишком легкомыслен, он подошел бы в
качестве памятника поэту, а не государственному деятелю. То, что задумано,
значительно лучше и больше подходит для могилы Хрущева.
Общаясь с Неизвестным, я старался понять его взгляды на искусство, его
философию. Постепенно кое-чему научился.
А ведь при первых встречах на душе у меня было неспокойно. Конечно,
Неизвестный большой художник, но он "абстракционист" - слово для меня было
если не ругательным, то не очень престижным. Как его манера творчества
выразится в памятнике отцу? А главное, что меня беспокоило, будет ли похож
портрет? Я боялся увидеть кубики, треугольники, искаженные черты.
Однажды я все высказал Эрнсту Иосифовичу. Он весело рассмеялся:
- В нашем деле все и проще, и сложнее. Например, я не отношу себя к
какому-то одному направлению в искусстве - ни к абстракционистам, в чем меня
обвинял твой отец, ни к реалистам. Каждое из них ограничивает, обедняет
художника. Все хорошо на своем месте. Возьмем наш памятник. Нина Петровна
хочет, чтобы был портрет Никиты Сергеевича. И это должен быть именно его
портрет, а не мое видение, скажем, его философии через портрет. Тут все
должно быть максимально похоже. Реализм, приближающийся в натурализму. И это
правильно. Именно так я и буду лепить. Ведь я делаю надгробие. Вы, родные,
когда придете на кладбище, захотите увидеть своего отца, а не мое
представление о нем.
- Теперь давай посмотрим на замысел всего памятника, его идею, -
продолжал Неизвестный. - В нем заложено извечное противоречие, борьба
светлого прогрессивного начала с реакционным. Как ее показать в виде
реальных, фотографических изображений? Они будут уводить нашу мысль в
сторону, сводить ее к обыденному. Здесь просится абстрактная идея,
отражающая полет мысли художника. В нашем случае - это сцепившиеся в
противоборстве белое и черное.
Так продолжалось мое образование. Раньше я без оговорок принимал расхожее
мнение наших идеологов - "абстрактную картину может нарисовать любой, а вот
попробуй сделать реалистическое изображение, тут надо попотеть". Теперь я
видел, что абстракция требует куда большего таланта, чем создание
реалистического изображения.
Вот и напрашивается горький вывод: отец боролся не с тем, с чем
следовало, и не с теми, с кем следовало. Только понял он это, увы, слишком
поздно.
Не сразу Неизвестный рассказал мне историю злосчастных столкновений в
Манеже.
- Почему ни я, ни мои друзья не держим зла на Хрущева? Он противоречив,
но проводил честную, прогрессивную политику, а в Манеже его просто натравили
на нас. И выставку эту устроили нарочно, привезли все в последний момент. Мы
поначалу понять не могли, почему вдруг так заторопились. Им надо было нас
уничтожить, чтобы самим выжить*.
Борьба течений в искусстве была не на первом месте. Главное для них -
деньги, а я к тому времени собрал обширный материал о коррупции и
взяточничестве среди наших московских заправил в искусстве. Они приглашали и
меня вступить в мафию. Когда я отказался, решили дать бой и уничтожить.
Эта история началась давно, я тогда еще учился в институте. В 1954 году
объявили закрытый конкурс на монумент в память 300-летия воссоединения
Украины с Россией. Место выделили на площади у Киевского вокзала, камень
заложили. Это был первый и последний действительно объективный конкурс. Все
работы были под девизами, и никто не знал истинных фамилий авторов. Я,
студент третьего курса, его выиграл. Вон на полке макет - "Бандурист". Твой
отец видел фотографии макета. Он ему понравился, по крайней мере, ни слова
против он не сказал. Все другие меня хвалили, а в газетах писали: победитель
- бывший фронтовик, студент. И тем не менее его не поставили и никогда не
поставят. Предлоги были самые объективные: то средства не выделили, то
бензина нет, то камня, то экскаватор сломался. Правда же была в другом.
Я хотел вступить тогда в московское отделение Союза. Все были "за", меня
приняли. И тут же вежливо отвели в сторону и стали объяснять правила жизни:
"У скульпторов гонорары очень высокие, жить можно хорошо. У нас существует
некая неофициальная, конечно, очередь. Сегодня вы выиграли, завтра - другой.
Этим правилам мы все следуем и вам советуем". Я был молодой, горячий. Послал
их: "Надо честно соревноваться, я же всех вас талантом одолею!" Мои
собеседники посмеялись: посмотрим-де, но предупредили: "Без нас путь в
большое искусство тебе заказан".
К сожалению, они знали, что говорили. Ни одной моей работы в Москве не
поставили: ни "Бандуриста" у Киевского вокзала, ни "Крылья" на площади перед
Военно-воздушной академией Жуковского, ни "Строителя Кремля". А ведь были
постановления правительства, мощнейшая поддержка сверху. "Строителем Кремля"
лично Шепилов занимался. Но опять - то нет цемента, то камня, то рабочих.
Время протянули, и можно списать. Все забыли о старых решениях.
Рассердился я, набрал целое досье и на наших мэтров, и на министерское
начальство, как они взятки собирают. Был у нас один там начальник главка,
все ходили ему "спинку мылить". Так у них почему-то называлась передача
денег. Решил я вывести их на чистую воду, разоблачить безобразия. Собрался к
Хрущеву. Уже и Владимиру Семеновичу Лебедеву позвонил, он день и час
свидания назначил. По молодости проговорился кому-то. Накануне вечером зашел
я в "Националь" поужинать. Подсели ко мне какие-то незнакомые ребята. Слово
за слово, и началась драка. Ты меня знаешь, со мной справиться нелегко. В
армии меня, десантника, не бить, а убивать учили. Но тут, видно, подобрались
не сявки, а профессионалы. Избили меня по всем правилам.
На следующий день мне в ЦК идти, а там уже донос о пьяном дебоше,
учиненном скульптором Неизвестным. Не мог же я идти к Лебедеву открывать ему
глаза с фингалом под собственным глазом. Позвонил, извинился, придумал, что
заболел. Он сочувственно похмыкал и перенес встречу. Так она и не
состоялась.
Решили добить меня в Манеже, а заодно и других проучить. Стоим мы тогда у
своих произведений, ждем. Появляется твой батя: он нас не видел, не знает,
работ не смотрел. Конечно, ему уже до этого разъяснили, настроили, а сюда
привезли лишь для подтверждения нашего "буржуазного идеализма" и
"абстракционизма".
Тут и произошел наш бурный разговор. Я, знаешь, ощутил, что то, что я не
сдался, а попер на твоего отца, как и он на меня, ему понравилось. Он всегда
уважал сильных людей. А когда он под конец заявил, что я просто своего дела
не знаю, и вся свита радостно закивала, я ему ответил:
- А вы проверьте, комиссию назначьте.
Он осекся, посмотрел на меня пристально и совсем другим, спокойным тоном
закончил:
- И назначим.
Тут же бросает своим:
- Назначьте авторитетную комиссию, пусть он покажет, на что способен на
деле.
И дальше пошел.
Правда, кое-кто все понимал. Лебедев после всего шепнул мне:
- Будет совсем плохо - звоните. Выберем момент, доложим Никите
Сергеевичу!
После Манежа такое началось! Они почувствовали безнаказанность, полезли
рвать живое мясо. Сначала меня обвинили в том, что я ворую стратегическое
сырье - бронзу. Опять Хрущеву донесли. Назначили проверку: все чисто.
Показал, что для своих отливок я собирал старье - краны, ступки, другой лом.
Не удалось.
Тогда снова вытащили обвинение в профессиональной непригодности: я-де не
умею делать реалистические скульптуры и потому мои изображения абстрактны. И
это говорили профессионалы, академики! Я напомнил: Хрущев велел собрать
комиссию. Собрали комиссию. Я в их присутствии по всем канонам соцреализма в
течение нескольких дней сделал скульптуру - два с половиной метра! -
сталевара, разливающего сталь. Вот ее фотография. Ее потом тиражировали по
всему Союзу. За нее я получил такой гонорар, какой мне никогда и не снился.
Но это не искусство, а только поделка. Мысли-то - никакой. Опять вышла у них
осечка.
Тогда решили созвать собрание. Обвинили нас в отсутствии патриотизма. Мы,
обвиняемые, прошли фронт, ранены, награждены, а обвинители тогда надежно
"забронировались", защищали Родину с тыла. Вот мы и решили "пошутить":
пришли в гимнастерках, у всех грудь в боевых орденах, нашивки за ранения. А
они с трибуны талдычат о патриотизме.
А к Хрущеву я так и не попал. Звонил Лебедеву, да он все откладывал: то
занят, то просто считал - пока не время. Позже он мне помог: видно, и
Хрущеву доложил. В 1964 году вдруг дали мне проект Дворца мысли в
Академгородке. Но уж не везет так не везет. Я только развернулся, как твоего
отца сняли, и опять все по нулям.
Сегодня побеждают они. Меня снова предупредили: "И не рыпайся. Кто бы где
бы ни решал, ни одной работы в Москве у тебя стоять не будет". Оказалось,
правда.
Последний пример. Несколько лет назад я выиграл конкурс на сооружение
мемориала на Поклонной горе в честь Победы над фашизмом, было несколько
туров. За меня выступали и общественность, и генералы, и даже Моссовет.
Против - только мои собратья-художники. И чем все кончилось? Мемориал даже
не начали строить.
Мои же идеи присвоил другой скульптор и построил мемориал в Волгограде.
Вот смотри - он показал иллюстрацию из "Огонька" - у меня женщина с флагом,
а у него точно такая же, но с мечом. У меня флаг позади, он уравновешивает
фигуру, рвущуюся вперед. Центр тяжести на месте, и скульптура устойчива. Он
же сунул в руку меч, и теперь ее удерживает от падения целый пук стальных
канатов, натянутых внутри торса. И рельефы на стенах похожи.
Но все это не главное. И, ты меня извини, памятник твоему отцу - тоже для
меня не главное. Это большая работа, и посвящена она большому человеку, но
главное для меня - другое. Моя мечта и цель в жизни - монумент,
олицетворяющий развитие духа, историю развития жизни, цивилизации, борьбу
разума с творениями рук своих, убивающих человека, его дух.
Это будет семь колец "Мёбиуса", вставленных одно в другое. Самое большое
- сто пятьдесят метров в диаметре. "Мёбиусы" будут покрыты рельефами,
изображающими историю развития нашего разума, борьбы жизни и смерти, добра и
зла. Есть и макет памятника и рисунки рельефов. Все эти альбомы - заготовки
к моей главной работе.
К монументу будут вести четыре дороги: с востока, запада, севера и юга.
Подходя все ближе и ближе, человек ощутит все величие сооружения, величие
своего разума. Подняться на кольцо можно будет через семь коридоров,
олицетворяющих семь смертных грехов. Проект готов, дело - за заказчиком.
Я обращался в ЦК. Там у меня есть друзья, они меня поддерживают. Но они -
идеологи в международном отделе у Пономарева. Мне же нужны заказчики,
располагающие средствами и ресурсами. Сооружение такого масштаба - не
простая инженерная задача. По моим подсчетам, все обойдется миллионов в
десять-пятнадцать. Не получится у нас - предложу проект ООН. Идея монумента
соответствует целям этой организации, а сейчас приближается ее сорокалетний
юбилей.
Так что, видишь, мои злоключения в очень незначительной степени связаны с
твоим отцом. Он сам оказался жертвой хорошо продуманной провокации и в конце
концов пострадал больше, чем я. В Манеже одним ударом и с нами свели счеты,
и его лишили союзников. Я хочу сделать памятник, отражающий значительность,
противоречивость и трагизм личности Хрущева, - сказал Эрнст Иосифович.
К сожалению, "Мёбиусы" ("Древо жизни") постигла та же участь. Монумент
так и не сооружен до сих пор ни у нас, ни за рубежом. Есть у меня фотоколлаж
- макет "Мёбиусов", величественно парящий над панорамой некоего города.
Неизвестный продолжал работу над надгробием. Задача вписать портрет
оказалась непростой. Отбрасывались вариант за вариантом. Сначала поставили
бюст на стеле перед камнем. Получился разрыв в композиции. Убрали стелу,
бюст как бы повис без опоры. Все эти варианты Эрнст Иосифович проверял на
гипсовых макетах.
Наконец решение нашлось: бронзовая голова цвета старого золота стоит в
нише на белом мраморе на фоне черного гранита.
О цвете головы у нас было много споров. Я уговаривал Неизвестного
затонировать ее темнее, он не соглашался. Наконец решили сделать под старое
золото, тем более что бронза от времени неизбежно потемнеет.
Так в хлопотах прошло более полугода. Наступало лето 1972 года. Идея
надгробия окончательно выкристаллизовалась. Мы решили устроить семейное
утверждение проекта. В мастерскую приехали мама с Радой. Лена была уже
смертельно больна.
Эрнст Иосифович подробно рассказал о своих идеях. В большой комнате на
вращающейся подставке стоял затонированный макет надгробия. Поговорили,
задали вопросы, выслушали ответы и согласились с мастером.
До начала осуществления проекта требовалось еще многое завершить:
во-первых, надо было в деталях разработать конструкцию самого монумента, а
главное - утвердить его на художественных советах Художественного фонда
РСФСР и Главного архитектурно-планировочного управления (ГлавАПУ) Моссовета.
Без их печатей на чертежах памятник не возьмется делать завод и его не
позволят установить на Новодевичьем кладбище.
Эрнст Иосифович откровенно боялся совета. Он накопил богатый и весьма
печальный опыт. Однако, на удивление, все прошло гладко. После получасового
обсуждения члены совета Художественного фонда поздравили Неизвестного с
большой творческой удачей. Нашей радости не было границ.
На совете произошел курьезный случай. Пока Эрнст Иосифович готовился к
выступлению, я развил бурную деятельность - таскал с места на место макет,
отвечал на вопросы, требовал у секретаря проект протокола.
Когда все закончилось, секретарь совета обратился к Неизвестному:
- А как фамилия вашего соавтора?
Эрнст Иосифович сначала не понял, встрепенулся и ощетинился:
- Я работаю один! - Но тут же улыбнулся: - Это не соавтор, а заказчик.
Познакомьтесь - Сергей Никитич Хрущев.
Мы весело рассмеялись.
Начались чисто производственные хлопоты. Чтобы сделать надгробие,
предстояло решить вопрос, где взять материалы. Бронза относилась к
стратегическим материалам, поэтому для ее получения требовалось специальное
разрешение Совета Министров СССР. Здесь нам помог управляющий делами Совмина
М.С.Смиртюков. Он без волокиты откликнулся на мою просьбу, и буквально на
следующий день появилось решение о выделении бронзы. Одновременно управлению
нерудных материалов Моссовета было поручено помочь с камнем. В управлении
нам очень хотели помочь, его начальник начинал свою карьеру еще при отце, в
начале пятидесятых, и сохранил о нем самые теплые воспоминания. Но при всем
желании камня нужного размера - высотой почти в два с половиной метра - у
них не было и быть не могло. В стандартах такие размеры отсутствовали.
Эрнст Иосифович стал настаивать на спецзаказе. Нам не возражали, но
предупредили: нестандартный камень добывают взрывами. Они вызывают коварные
микротрещины, которые обнаруживаются только в последний момент, после
окончательной полировки готового изделия. Камни же стандартных размеров,
900 ? 600, выпиливаются специальными машинами. В них трещин не бывает. Это
было заманчиво. В противном случае, кто оплатит брак и на сколько месяцев
или лет может растянуться работа? Последнее слово было за автором.
Требовалось так переделать проект, чтобы не нарушить замысел.
Мы рядились несколько дней. Наконец Неизвестный решился. В новом варианте
каждая половина - белая и черная - составлялись из трех камней стандартных
размеров.
- Получилось даже лучше, - удовлетворенно заметил он, - скульптура стала
более динамичной.
Теперь можно было делать следующий шаг - искать изготовителя. В
управлении нам порекомендовали обратиться на завод в Водниках. Мы заручились
письмом из управления делами Совета Министров и поехали туда. Однако нас
ждало разочарование. Шел 1972 год, и фамилия Хрущева упоминалась только в
сочетании с "волюнтаризмом" и "субъективизмом" и чуть реже в контексте
"исторических" решений октябрьского Пленума 1964 года.
На заводе мы появились летом. Директор был в отпуске. Нас принял главный
инженер - напыщенный и самодовольный человек. Фамилию я его забыл. Он
небрежно кивнул:
- Садитесь. Какие вопросы? - Его прямо-таки распирало от ощущения
собственной значимости.
Неизвестный начал объяснять, я протянул письмо из управления. Все это не
произвело никакого эффекта. Хозяин кабинета остался холоден.
- Эту работу мы принимать не будем, - заявил он. - Наше предприятие
загружено важнейшим заданием. По поручению Девятого управления КГБ (эти
слова он произнес с особым вкусом) завод ремонтирует Мавзолей. Из-за вас мы
не можем рисковать срывом сроков.
После этих слов он еще больше напыжился.
- Я думаю, вам камни вообще ни к чему. Хрущев все носился с
железобетоном, даже наш завод хотел закрыть. Вот вы бы и сделали ему
памятник из железобетона. Эдакую финтифлюшку гнутую. Я недавно был за
границей, там много такого наставлено, - не удержался и похвастался он.
Было ясно, что тут нам делать нечего. Неизвестный напрягся, покраснел. От
такого хамства усы его вытянулись тонкой линией, глаза впились в лицо
обидчика. Казалось, он сейчас поговорит с ним по-десантски. Обид Эрнст
Иосифович не спускал никому. Я с большим трудом удержал его. Мы ушли, чтобы
больше сюда не возвращаться.
Художественный фонд имел свой завод в Мытищах, но мы поначалу не стали
обращаться туда, зная, что у них всегда большая очередь. Теперь у нас не
оставалось другой возможности. Директор завода Павел Иванович Новоселов
встретил нас любезно, но ответ его был несколько обескураживающим. До начала
работ требовалось утвердить проект в ГлавАПУ. Неизвестный боялся этой
инстанции еще больше, чем совета Художественного фонда. Он хотел схитрить -
прийти к ним с готовым надгробием. В этих хлопотах незаметно наступила
осень, а мы так и не успели даже обратиться в ГлавАПУ.
Слухи и разговоры о проекте надгробия распространились к тому времени
довольно широко. У многих проект вызывал живой интерес. Мои друзья и
доброжелатели отца интересовались, что же будет установлено на могиле? Как
идут дела? Когда будет открыт памятник? Вопросам не было конца. Я решился
показать проект наиболее близким людям. Ни мама, ни Неизвестный не
возражали.
В один из сентябрьских дней мои друзья поехали со мной в мастерскую. Там
нас ожидала моя племянница Юля. Когда мы зашли в мастерскую, Юля оживленно
что-то обсуждала с Неизвестным. Рядом с ней стоял ее друг, утопающий в
бороде, - известный кинодраматург Игорь Ицков. Она нас не предупредила о его
появлении, и оно вызвало смутную тревогу. Все мы хорошо знали, что работу в
кино он совмещает с сотрудничеством в совсем другой организации. Я
засомневался, но ничего не сказал - не выгонять же его.
События последних месяцев, предупредительная помощь управляющего делами
Совета Министров сделали нас благодушными, притупили бдительность. Как-то
забылись "профилактические" беседы со мной, с Эрнстом Иосифовичем,
исчезновение Церетели, предупреждения и намеки.
Неизвестный демонстрировал модели, рассказывал об отброшенных вариантах,
о находках и решениях. Всем нравилось. Ицков спросил об идее, заложенной в
надгробие.
- В основе самой жизни в философском смысле лежит противоборство двух
начал, - привычно вещал Неизвестный, - светлого - прогрессивного,
динамичного, и темного - реакционного, статичного. Одно стремится вперед,
другое тянет назад. Эта основная идея развития бытия очень хорошо подходит к
образу Никиты Сергеевича. Он начал выводить нашу страну из мрака, разоблачил
сталинские преступления. Перед всеми нами забрезжил рассвет, обещавший
скорый восход солнца. Свет стал разгонять тьму.
Такой подход позволит лучше понять основные идеи надгробия. Главный
компонент - белый мрамор, его динамичная форма наступает на черный гранит.
Тьма сопротивляется, борется, не сдает свои позиции, в том числе и внутри
самого человека. Не зря голова поставлена на белую подставку, но сзади
сохраняется черный фон. В верхнем углу на белом - символическое изображение
солнца. Вниз от него протянулись лучи. Они разгоняют тьму. Голова цвета
старого золота на белом не только хорошо смотрится, но это и символ - так
римляне увековечивали своих героев. Все покоится на прочном основании
бронзовой плиты. Ее не сдвинуть. Не повернуть вспять начавшийся процесс.
В плите слева, если смотреть от стелы, отверстие в форме сердца. Там
должны расти красные цветы, олицетворяющие горение, самопожертвование. Тут
же надпись "Хрущев Никита Сергеевич", с другой стороны даты рождения и
смерти. И ничего больше, никаких пояснений. Все должно быть лаконично и
величественно. Помните надпись на могиле Суворова: "Здесь лежит Суворов". И
все. Никаких полководцев, фельдмаршалов, орденов.
Впервые Эрнст Иосифович так подробно объяснял свой замысел посторонним.
Обычно он ограничивался общими словами о добре и зле, жизни и смерти. Позже,
в трудные времена, он оправдывался: "Ты привел своих друзей. Я думал, можно
говорить все".
Вскоре после демонстрации наша деятельность на некоторое время
приостановилась. Неизвестный давно собирался в Польшу, поездка была частной,
по приглашению, и все откладывалась. Сейчас трудно себе представить, каких
трудов стоило ему оформление. Наконец разрешение было получено, и в конце
года он мог отбыть. Польские друзья, к которым он ехал, предусмотрели
широкую программу. Вернуться он намеревался лишь в будущем году, к концу
зимы.
Особого беспокойства вынужденный перерыв не вызывал - работа практически
завершена. Даже хорошо - за это время все устроится, можно будет взглянуть
на проект свежим взглядом. А там получим последнее разрешение и - на завод.
Я с легким сердцем провожал своего друга в путешествие, настроение у него
было приподнятое - пусть не далекая, но зарубежная поездка. В Польше Эрнст
Иосифович хотел устроить небольшую выставку своих работ. В то время об
официальном разрешении нечего было и думать. Он решил захватить с собой
только гравюры. Они привлекали меньше внимания и занимали мало места. И все
же листы были большие, возникла проблема, как их довезти, не повредив.
Порывшись на чердаке у себя на даче, я нашел огромный чемодан. В нем
когда-то хранилось отцовское обмундирование, аккуратно убранное туда мамой
после окончания войны. Сейчас он опустел... Этот чемодан я отдал
Неизвестному. Гравюры хорошо ложились на дно, не мялись, и сам старый,
обтянутый брезентом твердый чемодан с кожаными ремнями ему очень понравился.
Кроме того, импонировало отправиться в дорогу с хрущевским чемоданом.
Наконец Эрнст Иосифович уехал, работа замерла, и я лишь изредка
справлялся по телефону мастерской о новостях из Польши. В конце января -
начале февраля Неизвестный вернулся. Он был полон впечатлений. Принимали его
тепло. Выставка гравюр прошла с успехом. Он подарил ее устроителям.
На границе произошел курьезный случай. Чемодан своим необычным видом и
размерами привлек внимание таможенника.
Ничего недозволенного Неизвестный не вез, но из-за гравюр волновался.
Среди признанных властями художников он не числился и специальное разрешение
на вывоз работ брать не стал. Мы опасались, и не без оснований, что начнется
волокита, согласования и в результате последует отказ. Теперь же гравюры
могли задержать.
Таможенник без особого рвения перебрал лежащие в чемодане вещи, добрался
до гравюр, на лице его явно читалось недоумение. С таким художественным
стилем ему, видимо,
...Закладка в соц.сетях
