Жанр: Мемуары
Никита Хрущев
...чами.
Объяснять, что в морге могут выдернуть золотые коронки и у бывшего
премьера, ведь там все равны, она не стала. А я этой стороны жизни просто не
знал.
Мы спустились вниз. У подъезда маму ждала машина отца.
Мама и сестры сели в нее.
Вот и кончилось все...
- Сергей Никитич, задержитесь ненадолго, - замялась Евгения Михайловна. -
Как быть со справкой, похоронами?
Тут наконец до меня дошло, что впереди масса хлопот. Раньше похоронами я
не занимался.
Все эти годы по всем вопросам, касающимся отца, связь с внешним миром
осуществлялась через начальника охраны. Ему высказывались просьбы,
пожелания. Он кивал, и через несколько часов, дней или недель приносил
обезличенный ответ - это можно, это нельзя.
Кинулся разыскивать Кондрашова или Лодыгина, возглавлявших последнее
время охрану, но они исчезли.
Подопечный их умер, на этом их функции закончились. Я окончательно
растерялся. Евгения Михайловна поняла, что толку от меня не добьешься, и
взяла дело в свои руки. Мы прошли в кабинет дежурного по больнице.
На большом столе стояла батарея телефонов. Из окна виднелось огромное
серое здание Библиотеки имени Ленина.
Евгения Михайловна села за стол и уверенно сняла ближайшую трубку. Однако
нас ожидали неудачи. Невидимые и неизвестные мне собеседники не могли ничего
ответить: с таким случаем они никогда не сталкивались. Решение должны были
принять где-то в другом месте. Они были абсолютно бессильны что-то
предпринять и торопились закончить "опасный" для них разговор.
Наконец Евгения Михайловна дозвонилась до какого-то своего начальника,
который, впрочем, не смог дать ответа на самые простые вопросы: можно ли
выдать справку мне? Как будут организованы похороны - на уровне
государственном или частном?
Все произошло в субботу, мы, конечно, хотели добиться какой-то ясности
как можно скорее.
Она сказала мне, что свидетельство о смерти сможет выдать после вскрытия,
а сейчас ничего делать не следует.
Понятно было, что все вопросы, связанные со смертью и похоронами отца,
будут решаться на самом высоком уровне и никто сейчас не возьмет на себя
инициативу.
Но я, слабо соображая после всего пережитого, все-таки отдавал себе
отчет, что предстоящая процедура ложится на меня, а потому жаждал действий.
Евгения Михайловна успокаивала:
- Через пару часов все решится и вам сообщат.
Наконец я понял, что все мои попытки что-то предпринять бесполезны, и
поехал домой. Там никого не было, все уехали в Петрово-Дальнее. Я бесцельно
бродил по комнатам. Вспоминались какие-то эпизоды, но я никак не мог
представить себе отца, что в тот момент казалось мне очень важным. К горлу
подкатил комок, и я заплакал. После этого мне полегчало - и я снова взял
себя в руки.
Было горько сознавать, что даже посмертную судьбу отца будут определять
чужие, враждебные ему люди, которые, несомненно, постараются, чтобы фамилия
Хрущев затерялась в официальных сообщениях, а то и вообще не захотят сказать
людям о нашем несчастье.
Этого допустить я не мог и решил действовать сам. Ведь умер не просто мой
отец, а крупный государственный деятель, сделавший столько хорошего за свою
жизнь. Пусть сейчас о нем молчат, а то и говорят гадости, но я знаю,
найдутся и те, кто посочувствует нам, вместе с нами поклонится его праху.
Сняв трубку, я набрал номер Луи.
Через него о случившемся узнает весь мир. Он сразу снял трубку, как будто
ждал моего звонка. Выразил мне свои соболезнования, по голосу чувствовалось,
что они идут от сердца. Как мог, он успокоил меня и посоветовал ничего не
предпринимать по собственной инициативе. Попросил, если удастся, позвонить
ему вечером.
- Не суетись. Поезжай и поддержи мать. Сам ты ничего не добьешься. Надо
ждать. Где положено, примут решение, тебе останется только подчиниться.
Вечером созвонимся, - трезво рассудил он.
Совет был дельный, и я решил поехать в Петрово-Дальнее. Перед выездом
позвонил на дачу.
Трубку подняла Лена:
- Тут происходят ужасные вещи! Мы приехали и нашли дом запертым! Перед
дверью - охранник. Он не хотел нас впускать без разрешения начальства. Мама
тут же собралась уезжать, мы ее еле отговорили.
Начальники, Кондрашов и Лодыгин, правда, вскоре появились, - видимо,
доложили по команде и вернулись. Так что дом открыли, но в комнату отца не
пускали - ее опечатали, а перед дверью стоял часовой.
Лена в нашей семье всегда считалась самой бескомпромиссной, а уж в этом
случае возмущению ее не было границ - она буквально кипела.
Так уж повелось, что наша жизнь всегда складывалась вокруг отца. Каждый
шаг невольно сверялся с тем, как посмотрит на тот или иной поступок отец:
похвалит, промолчит.
Поэтому для нас его смерть стала не просто потерей близкого и любимого
человека; казалось, распалась связь вещей, нарушился ход нашего бытия. Эта
опечатанная дверь стала словно символом этого крушения.
Ход событий, о котором рассказала Лена, не был для меня неожиданным. Мне
рассказывал о подобных случаях Серго Микоян. В последние годы эта практика
установилась прочно - не дай бог исчезнет какой-нибудь документ. Думаю,
основанием для подобных действий была не столько боязнь пропажи
государственных секретов, сколько опасение упустить из-под контроля какие-то
оценки, записки о ныне здравствующих руководителях. Для подобных операций
выделялись специальные люди. Что в этом случае чувствуют родные, потерявшие
близкого человека, никого не волновало. Как, впрочем, не беспокоила и такая
мелочь, как конституционно закрепленная неприкосновенность жилища.
Через полчаса я был на даче. За это время нового ничего не произошло.
Часовой у двери спальни отца переминался с ноги на ногу, по его растерянному
лицу было видно, что ему не по себе, стыдно за всех: за себя, торчащего в
чужом доме в этот скорбный час, за тех, кто его послал, но помочь ни ему, ни
нам было некому. Мы просто старались его не замечать.
Я пошел к Кондрашову выяснить, что будет дальше и что нам делать. Он
сказал, что должны приехать из ЦК, они просмотрят личные вещи отца и примут
решение, что с ними делать.
Таким образом, нас ожидал обыск...
Наступил вечер. Но ситуация не изменилась - никаких сведений извне к нам
не поступало. Наконец я не выдержал и опять зашел в комнату охраны.
Оказывается, новости были, но Кондрашов даже не счел нужным проинформировать
нас о том, что образована комиссия по разбору архива Никиты Сергеевича во
главе с заведующим Общим отделом ЦК Боголюбовым. Сюда уже выехали члены этой
комиссии Аветисян и Кувшинов. Последнего я знал, он работал заместителем
управляющего делами ЦК, и мне приходилось с ним сталкиваться по бытовым
вопросам. Впечатление он производил хорошее. Об Аветисяне я слышал впервые.
Я намеревался предупредить маму, чтобы эти люди не свалились как снег на
голову, но не успел закончить разговор с Кондрашовым, как к дому подъехала
машина. Из нее вышли два человека в темных пальто и шляпах. Они топтались у
входа, не решаясь войти в дом. Кувшинова я узнал, второй, среднего роста, в
очках в тонкой оправе, по-видимому, и был Аветисян.
Вместе с Кондрашовым мы направились к приехавшим. Кувшинов ободряюще
пожал мне руку. Я пригласил их в дом. Кондрашов шел следом за нами. Выразив
соболезнование маме, они извинились за вторжение, но, что поделаешь, таков
порядок, и установлен он не ими. Они лишь выполняют свой служебный долг.
Охранника отпустили, сломали печать, открыли дверь, ключ от которой был у
приехавших. У нас попросили ключи от сейфа, стоявшего в комнате.
В первую очередь их интересовали бумаги и магнитофонные пленки. Памятуя
историю с изъятием мемуарных материалов, я молчал, вмешиваться было
бесполезно.
Очистив сейф, двинулись дальше. Магнитофонные пленки забирались без
разбора. На наши объяснения внимания не обращали - в портфель перекочевали и
записи музыки, и утренней зарядки, и просто чистые пленки. Маме почему-то
очень не хотелось отдавать пленку с зарядкой. Методист-физкультурник,
начитавший текст, начинал ее словами: "Доброе утро, Никита Сергеевич! Как вы
сегодня спали?" Наши слабые протесты не помогали, посетители были
непреклонны. Нам, правда, пообещали, что после прослушивания вернут все
материалы, не представляющие исторической ценности и не содержащие
государственных секретов. Действительно, запись зарядки после неоднократных
напоминаний через несколько месяцев вернули. Остальные пленки, в том числе и
чистые, предназначенные для воспоминаний, остались там.
Осмотр бумаг отца не составил труда. Архива у него, по сути дела, не
было. Все его деловые бумаги хранились в ЦК, мемуары забрали в прошлом году,
а переписка не интересовала наших "гостей".
Они методично осматривали комнату. Заглядывали во все ящики, коробочки,
гардероб, листали книги, сложенные на столе у кресла и на подоконнике.
Каждую заинтересовавшую их бумагу они внимательно изучали, показывали маме,
а затем Аветисян прятал ее в свой необъятный портфель. Особое внимание
почему-то привлек проигрыватель.
Лена и я растерянно наблюдали за происходящим. Я молчал, понимая, как я
уже сказал, бессмысленность вмешательства. Опыт у меня уже был. А Лена
кипела, вставляла колкие замечания. Когда на подоконнике среди книг Аветисян
нашел отпечатанное на машинке стихотворение Мандельштама о Сталине и,
прочитав его, стал засовывать в портфель, она взорвалась.
Как-то академик Лев Андреевич Арцимович с женой Нелли заезжали поздравить
отца с днем рождения. Это стихотворение они преподнесли в качестве подарка.
Лев Андреевич написал в уголке многозначительное посвящение отцу. Текста его
я не помню, но в нем говорилось что-то о репрессиях и освежающем ветре XX
съезда. Словом, ничего крамольного. Вот это посвящение и привлекло особое
внимание Аветисяна. Он поинтересовался, кто написал стихотворение. Услышав в
ответ, что его автор Мандельштам, он похмыкал и осведомился, кто сделал
приписку.
Вот тут Лена не выдержала и с возмущением стала говорить Аветисяну, что
он не имеет права изымать подарок академика отцу, что это память для нашей
семьи.
Они выслушали Ленину исповедь молча. А когда та выдохлась, Аветисян тихим
бесцветным голосом вежливо пояснил, что стихи Мандельштама с дарственной
надписью Хрущеву от Арцимовича представляют большую историческую ценность, а
посему должны храниться в архиве ЦК.
Возмущенная Лена выскочила из комнаты.
Что еще забрали? Мне запомнился оригинал приветствия Президиума ЦК по
случаю 70-летия Хрущева с подлинными подписями всех членов Президиума, текст
его я привел в первой главе. Напомню, там говорилось, что все они счастливы
работать вместе и под руководством Никиты Сергеевича, желают ему многих лет
жизни и плодотворной деятельности. Приветствие это в свое время было
опубликовано во всех газетах. Сегодня слова приветствия явно не
соответствовали духу времени.
Но вот почему забрали орденские грамоты за подписью М.И.Калинина, мы так
и не поняли. Больше ничего интересного для них не оказалось.
Товарищ Аветисян попросил нас в случае, если мы найдем что-то интересное,
сообщить в ЦК. Все документы, связанные с жизнью Хрущева, очень важны для
истории, подчеркнул он.
Я уже знал цену подобным словам, но мама бесхитростно предложила:
- У меня хранится магнитофонная запись выступления Никиты Сергеевича на
XVI съезде Компартии Украины, пластинки с его голосом, другие материалы
съездов.
Аветисян сказал, что эти материалы можно оставить в семье...
На дворе было совсем темно. Я посмотрел на часы - начало девятого.
Но одного вопроса, причем важнейшего, наши визитеры так и не затронули:
как и когда будет сообщено о смерти отца и как будут организованы похороны.
Я ждал, когда они коснутся этой темы, но, к своему удивлению, так и не
дождался. Комиссия работу закончила, собралась уезжать. Лишь тогда я
спросил, есть ли решение о порядке похорон. Оказалось - есть. Сами они об
этом не вспомнили, поскольку были поглощены другими заботами.
Все уже было расписано: похороны будут неофициальные, семейные, состоятся
они на Новодевичьем кладбище. Сообщение о смерти Хрущева будет опубликовано
утром в понедельник, тогда же, в 10 утра, прощание в кунцевской больнице и в
12 часов похороны. Расходы по похоронам берет на себя ЦК КПСС.
Церемония была предусмотрена очень оперативная, без задержек. Кувшинов
оставил свои служебный и домашний телефоны:
- Если возникнут вопросы по организации похорон, обращайтесь прямо ко
мне.
Мама сказала, что она позвонила в Киев. Завтра приедет Юлия Никитична с
мужем, другие родственники.
Тут до меня дошло, что сообщение о смерти отца дойдет до людей в лучшем
случае одновременно с похоронами, а то и позже. И, конечно, все это
продумано не случайно. Я решил обзвонить всех, кого только возможно, чтобы
оповестить о похоронах как можно больший круг людей. Я был возмущен до
крайности, меня обуревало желание сорвать эту мелкую, гадливую провокацию.
Как мы договорились с Луи, я позвонил ему вечером. Он рассказал мне, что
все крупнейшие информационные агентства мира уже передали сообщение о смерти
Хрущева, при этом даются обширные комментарии, аналитические статьи, и общий
тон этих сообщений положительный, без выпадов. Высоко оценивается роль отца
в деле осуществления политики мирного сосуществования, отмечаются и другие
его добрые дела. "Слушай радио. Сегодня весь мир говорит о твоем отце", -
закончил он.
Стало чуть легче. После последних напряженных часов доброе слово было так
необходимо.
Я рассказал об этом разговоре домашним и опять засел за телефон. Обзвонил
друзей, знакомых, сообщил о времени похорон, выслушал неизбежные
соболезнования, в свою очередь, попросил их сообщить всем, кому только
возможно.
Конечно, я сразу подумал о Микояне. Мне очень хотелось пригласить
Анастаса Ивановича, старого друга отца, единственного, кто его поддерживал в
тяжелые дни октября 1964 года. В то же время я знал, что положение Микояна
сложное, он, как и отец, не в чести у властей предержащих. Его появление на
похоронах может быть расценено как вызов. Поколебавшись, я набрал номер
квартиры Серго. Он был дома, но еще ничего не знал.
Сказав мне какие-то добрые слова сочувствия, он заверил, что обязательно
придет проститься, а сегодня вечером, когда поедет на дачу к отцу, сообщит
ему о случившемся.
Пока я обзванивал друзей и знакомых, вдруг сообразил, что раз прощание
назначено на 10 утра, людям придется вставать ни свет ни заря - ведь
добираться предстоит в загородную больницу в Кунцево. Тогда это было
значительно сложнее, чем сейчас. Место было действительно загородным.
Посоветовавшись с домашними, я решил позвонить Кувшинову с просьбой
перенести начало ритуала на более поздний час. Был уже вечер, и я звонил ему
домой. Он был чрезвычайно любезен, но непреклонен, поскольку у него,
очевидно, были жесткие инструкции, а посему Кувшинов заявил, что решение
принято и другого помещения для прощания найти невозможно, время прощания
перенести нельзя, есть и другие умершие. Там ведь тоже очередь. У них тоже
горе. Да и время похорон перенести никак невозможно.
Говорить все это ему было, видимо, неприятно, и он сменил тему, сказав,
что завтра будут готовить могилу на кладбище. Он предложил мне посмотреть
место и, если оно не понравится, подыскать другое. Он, со своей стороны,
обещал созвониться с кладбищем и дать необходимые распоряжения.
Впоследствии стало ясно, что эта его любезность оказалась чрезвычайно
важной: нам удалось подыскать для могилы место, удобное для посещения.
Честно говоря, мы ждали, что позвонит кто-нибудь из членов Политбюро.
Ведь и с Брежневым, и с другими отец не только проработал десятилетия -
большинство из них выросли под его руководством, они дружили, ходили друг к
другу в гости, хорошо знали маму да и всю нашу семью. Смерть уравнивает
всех, и что, в сущности, значат перед ней людские ссоры и политические
конфликты?
Никто из них так и не позвонил...
Поздно вечером мы включили радио. Желая избавиться от подслушивания,
вышли на крыльцо. Так и сидели там на скамейке в темноте холодной ночи,
слушая сквозь помехи и работу глушилок различные "голоса". Все они, кроме
Московского радио, говорили о смерти отца, зачитывались соответствующие
сообщения, комментарии, воспоминания.
Проскользнуло в эфире и первое официальное соболезнование в адрес
Советского правительства. Его направил мало известный в ту пору политический
деятель Мадагаскара Дидье Рацирака, который впоследствии стал президентом
этого государства. Видимо, там, на Мадагаскаре, не очень разбирались в
тонкостях наших внутренних взаимоотношений, но международный протокол знали.
Вообще соболезнования создали своеобразную проблему для чиновников Совета
Министров и Министерства иностранных дел. Никто не знал, как к ним
относиться. Однако безвыходных положений не бывает, и быстро нашелся выход
из создавшегося положения. От извинявшегося почтальона местного отделения
связи мы еще долго, до самого Нового года, получали грязные, кем-то небрежно
разорванные пакеты с посланиями глав правительств, президентов,
руководителей коммунистических партий, общественных деятелей и - самое
ценное - просто от людей, помнивших и чтивших отца. Их было много...
Соболезнований набралось немало - целый чемодан. Перебираю пачки
телеграмм, писем и выбираю наугад. Иосиф Броз Тито и Янош Кадар, Амиторе
Фанфани и Урхо Кекконен, Жаклин Кеннеди и семья посла Томпсона, семья
фермера Гарста и семья Рерихов (к Гарстам и Рерихам отец испытывал особенно
теплые дружеские чувства)... Всех, конечно, не перечислишь.
Письма шли и на домашний адрес, и моей сестре Раде в журнал "Наука и
жизнь", и просто в Москву - вдове Хрущева. Многие соболезнования так и не
дошли до адресата, в том числе с Мадагаскара, о них мы узнавали из сообщений
иностранных радио и газет.
Весь конец этого года и начало следующего мама писала ответы с
благодарностью за соболезнования. Думаю, правда, что не все, ею написанное,
дошло по назначению.
Один из таких ответов имел особую историю.
Очень теплые строки в связи с кончиной отца прислал академик Андрей
Дмитриевич Сахаров. Он был уже сильно не в чести, а размолвки его с властями
начались еще при Хрущеве. В конце пятидесятых годов для меня, молодого
инженера, он - самый молодой академик, "отец водородной бомбы" - был
личностью легендарной. Я с ним не был знаком даже шапочно, но отец часто
рассказывал его историю, относясь к нему (не найду другого слова) даже с
некоторым благоговением.
Не помешало этому и их резкое расхождение во взглядах на возобновление
нами атомных испытаний после моратория, спор о моральных аспектах взрывов
многомегатонных ядерных устройств на Новой Земле. Они не понимали друг
друга, говорили на разных языках. Каждый остался при своем мнении. Победил
Хрущев, поскольку на его стороне была сила, он принимал решение. Серию
испытаний завершили в соответствии с изначальным планом.
Как обычно, успешную работу венчало награждение орденами. На сей раз оно
было особенно обильным. Никита Сергеевич, как правило, в эти дела не вникал,
списки готовили ведомства, Президиум ЦК только парафировал награждение. Я
случайно присутствовал в тот момент, когда отцу доложили о том, что списки
подготовлены, осталось только получить "добро" на оформление Указа в
Президиуме Верховного Совета СССР. Дело происходило на даче.
Отец спросил докладывавшего ему помощника, включен ли в список на
присвоение звания Героя Социалистического Труда академик Сахаров. К тому
времени Андрей Дмитриевич уже был дважды Героем.
Оказалось, фамилия Сахарова отсутствует - он-де не принимал активного
участия и, более того, выступал против проведения испытания.
Отец возмутился. И загремел, что это безобразие! Вклад Сахарова в нашу
оборону огромен. Пусть у них разные точки зрения, но каждый делает свое
дело. Они - как руководители государства, он - как ученый. Хорошо, что они
спорят, высказывая, обсуждая разные точки, подходы. В этом шанс совершить
меньше ошибок. Они не согласились с Сахаровым, не послушались его, тем более
его награждение будет свидетельствовать об уважении правительства к его
точке зрения. С такими людьми, как Сахаров, надо говорить, убеждать их, они
многого не понимают, живут в своем мире, далеком от перипетий политических и
межгосударственных отношений. Но и взгляды Сахарова при всей их наивности
интересны. Они идут от сердца, от желания блага всем людям. К ним надо
прислушиваться.
Андрей Дмитриевич Сахаров стал трижды Героем Социалистического Труда.
Каждый пошел своим нелегким путем. Наблюдая, будучи в отставке, процесс
дальнейшего взаимного отчуждения академика Сахарова и советского
руководства, отец переживал, говоря, что с таким человеком надо
разговаривать, а не выговаривать ему. Его надо выслушать, поспорить. Только
так можно прийти к конструктивному решению, остаться на общих позициях. Они
же делают его своим врагом. Это непростительная ошибка.
Во время наших прогулок по тропкам Петрово-Дальнего он не раз возвращался
к судьбе Сахарова. Парадоксально, но они оба - и Хрущев, и Сахаров - жили на
одинаковом положении диссидентов. Правда, каждый по-своему был не согласен с
проводившейся тогда политикой, но не менялось главное: их мысли о том, как
сделать наш мир лучше, справедливее, просто никому не были нужны. Было бы
куда спокойнее, если бы вообще не существовало ни Хрущева, ни Сахарова, ни
многих других, кому в результате не нашлось места на Родине.
И вот теперь мама написала ответ на соболезнование Андрея Дмитриевича, и
встал вопрос, как отправить его Сахарову. И хотя адрес был известен, не было
сомнений, что по почте письмо не дойдет. Я решил отвезти его сам. Не скрою,
мне очень хотелось познакомиться с Андреем Дмитриевичем.
Ехать предстояло далеко, в незнакомый район. В то время за мной опять
стали приглядывать, и я не удивился, когда, подъезжая у Сокола к развилке
Волоколамского шоссе, углядел две знакомые "Волги".
Я кружил и кружил по Щукинским улицам, а нужная все не находилась.
Наконец, расспросив редких прохожих, нашел дом. Подъехать к нему не удалось,
не было дороги. Дальше предстояло идти по тропке вокруг дома. Мой "эскорт"
остался где-то позади, а может быть, впереди меня ждали их коллеги.
Нервничая, я нашел подъезд. У дверей никого. Лишь поднимаясь по лестнице, я
услышал внизу чьи-то шаги. На мой звонок быстро отозвались, дверь открылась.
Я назвался. Увы, меня ждало разочарование: Андрея Дмитриевича дома не
оказалось. Знакомство наше не состоялось. Оставалось передать конверт и
ретироваться. У подъезда беседовали два высоких человека в темных
демисезонных пальто. Мы "не обратили" друг на друга внимания, каждый
занимался своим делом. На обратном пути разглядывать в зеркало заднего вида
моих сопровождающих, выискивать их среди других машин не хотелось. И так
было ясно, что они тут. Я ехал темными закоулками, чтобы передать
выдающемуся ученому благодарность за соболезнование по случаю смерти бывшего
главы нашего правительства!..
Впереди нас ждали грустные хлопоты.
В воскресенье мы поехали на Новодевичье кладбище. До этого я там бывал
один или два раза. Многое я должен был узнать теперь в этом новом для меня
месте. Ведь мне предстояло стать его постоянным посетителем.
Нас ждал директор, фамилия его была Аракчеев. Она меня поразила,
поскольку в те дни все совпадения казались мне зловещими. Впоследствии у нас
сложились очень добрые отношения. Он оказался чрезвычайно порядочным и
принципиальным человеком. К сожалению, когда кладбище закрыли для свободного
посещения, он показался начальству не слишком удобным подчиненным -
предлагал организовать экскурсии, издать каталог. После бурного партийного
собрания появился новый директор кладбища...
Нас проводили к дальней стене. Почти в самом правом углу была вырыта
могила, с которой начинался новый ряд. Место мне не понравилось. Я уже думал
о памятнике. А тут не подойти, не развернуться. От дорожки могила отделяется
непроходимым густым кустарником.
Я спросил, нельзя ли перенести захоронение на широкую аллею, пересекающую
территорию кладбища поперек, там было много свободного места. Сейчас там
могилы академика Янгеля, бывшего министра финансов Зверева, сына помощника
Брежнева Цуканова и других. Мои спутники посовещались и отказали - никак
нельзя. Я понял - место слишком заметное и престижное.
- Тогда, может быть, можно выкопать могилу в том же ряду, но ближе к
дорожке? - попросил я.
На этот раз возражений не было.
Выкопали новую могилу. Я стоял рядом, пока могильщики не закончили. Ранее
предложенная могила недолго оставалась пустой. В декабре того же, 1971 года
в нее опустили нашего выдающегося поэта Александра Трифоновича
Твардовского...
Закончив дела на кладбище, мы вернулись домой. Все готовились к
завтрашнему дню: собирали ордена, мыли тарелки для поминок, расставляли
мебель. Мы с Витей искали подходящую к случаю фотографию отца. Подобрав
портрет десятилетней давности, принялись запаивать его в полиэтилен, чтобы
уберечь от дождей.
Тем временем собирались родственники из других городо
...Закладка в соц.сетях
