Жанр: Мемуары
Никита Хрущев
...ь многие. И даже Георгий Константинович Жуков. В своем
многостраничном труде он дважды упомянул Хрущева: мол, первый раз он заехал
к отцу, поскольку у него можно хорошо поесть. А ведь они вместе в первые
часы войны на машине добирались из Киева в штаб фронта в Тернополь, а затем
не раз сталкивались во время отступления, прошли Сталинград и Курскую дугу и
расстались только после форсирования Днепра, когда Георгий Константинович
пошел на Берлин. Он так и не выполнил своего обещания отцу - привезти после
окончания войны в Киев плененного Гитлера в железной клетке.
Другое упоминание об отце у Жукова - ранение бандеровцами генерала
Ватутина, который якобы закрыл собой Хрущева. Жуков, сменивший Ватутина на
посту командующего 1-м Украинским фронтом через день после ранения, не мог
не знать, что отца там вообще не было. Сколько усилий тогда приложил отец,
чтобы отстоять здоровье своего друга. У Ватутина началось заражение крови,
гангрена, и помочь могли только антибиотики, а тут как назло Сталин запретил
лечить Ватутина американским пенициллином - мало ли что империалисты могли
туда намешать. Потом было уже поздно...
Отец предложил похоронить Николая Федоровича не на кладбище, а в парке, в
самом центре Киева.
"Пусть киевляне никогда не забывают, кто привел к ним освободительную
армию", - доказывал тогда отец.
Правда, до конца своих дней отец считал, что Жуков писал свои мемуары не
сам. Точнее, его рукопись после написания подверглась "глубокому"
редактированию.
Не так давно один мой знакомый рассказывал о встрече с человеком,
причастным к созданию воспоминаний маршала Жукова. Я намеренно не называю
фамилий. Они беседовали об истории, историках, мемуаристах. В порыве
откровенности этот человек посетовал, насколько тяжело было работать с
Жуковым. Маршал, как он выразился, "ничего не хотел понимать, ни с чем не
хотел соглашаться". Так что отец в своей оценке был недалек от истины.
Больше других на мемуарном поприще отличился генерал Штеменко, для отца он
изыскивал наиуничижительные слова. Правда, и отец не жаловал Штеменко,
называл его не иначе, как сталинским подхалимом.
- Он только карты умел Сталину носить, - частенько повторял он.
Все эти умолчания, мелкие уколы попадали в цель. Отец переживал, но
старался не подавать вида. Помню, только однажды он не выдержал, когда уже в
конце жизни, в 1970 году, у одного из охранников увидел на груди незнакомый
значок. Тот пояснил, что это памятный знак в честь 25-летия Победы, и его
выдавали всем, кто в войну служил в армии.
Отец ничего не сказал, но то, что его забыли, глубоко засело в душе. Он
несколько раз возвращался к этой теме. Наши уговоры не обращать внимания не
имели результата...
...Вернусь к описанию комнаты отца. У двери стоял трехстворчатый
гардероб, фанерованный под красное дерево. Там хранились личные вещи отца.
На шкафу лежал красивый деревянный ящик с тремя пистолетами: парабеллум,
вальтер и еще какой-то. Это подарки органов КГБ к семидесятилетию. Патронов
к ним у нас не было. После отставки Мельникова сменивший его начальник
охраны Кондрашов как-то предложил отцу сдать оружие, но тот так посмотрел на
него, что вопрос этот больше не поднимался. На стене в комнате висела
маленькая картинка Налбандяна, изображавшая Ленина в ссылке. Пол был
застелен красивым белым ковром, поверх которого отец попросил положить
полотняную дорожку.
Напротив отцовской комнаты располагалась мамина. Раньше там была
небольшая терраса, через которую можно было, минуя дом, спуститься из
бильярдной в сад. Предыдущие владельцы закрыли ее, утеплили, и получилась
небольшая светлая в два окна комната.
Чтобы пройти в большую комнату, бывшую бильярдную, а теперь столовую,
надо было из коридора свернуть направо. Там мы попадали в широкий темный
предбанник длиной метра три-четыре. Здесь стоял длинный шкаф-стойка для
ружей с раздвигающимися фанерованными под дуб дверцами.
У отца никогда не было какого-то увлечения в активный период его жизни.
Исключение составляла охота. На охоте он отдыхал. Ездил охотиться регулярно,
когда работал и в Киеве, и в Москве. Не охотился только в начале пятидесятых
годов. Сталин не любил, чтобы его соратники собирались вместе. Тогда эта
охота могла дорого стоить всем участникам.
Отец обожал перебирать свои ружья. Их у него было десятка два - подарки
генералов, возвращавшихся после войны домой через Киев, презенты зарубежных
гостей.
На охоте или когда приезжали знающие толк в оружии люди, отец любил
похвастаться своими ружьями. Тут же выкладывались и ружья гостей. Все они
придирчиво осматривались, каждый присутствующий прикладывался, примеривался.
После осмотра ружьями, бывало, менялись. Отец не жадничал и если видел, что
ружье гостю понравилось, сам предлагал обмен, обычно в пользу гостя.
Потом он посмеивался:
- Ты видел, как он рад, что ему удалось меня надуть?
После отставки отец на охоту уже не ходил. Изредка он вынимал ружья,
разглядывал, любовно гладил стволы. Почистив и обильно смазав, ставил
обратно. В 1968 году отец решил раздарить свою коллекцию.
- Пусть достанется хорошим людям. И память у них обо мне сохранится. А то
их после моей смерти разворуют, - сказал он как-то - и как в воду смотрел.
Подарил он ружье мне, подарил внукам, врачу, своим охранникам. После
смерти отца осталось в основном нарезное оружие - красиво оформленные
винтовки и карабины разных калибров и из разных стран. Расставаясь с нами,
начальник охраны предупредил меня:
- Ты на винтовки получи разрешение или сдай. А то могут быть
неприятности. Прекрасный повод, если кому-нибудь надо будет к тебе
придраться. Без всяких можно получить пять лет.
Когда мы пришли в себя после похорон, я скрупулезно переписал номера всех
винтовок и написал заявление министру внутренних дел Щелокову с просьбой
разрешить мне хранить это оружие дома как память об отце. Узнав номер
телефона, я дозвонился до приемной и изложил свое дело. Николай Анисимович
сам поднял трубку:
- Приходи завтра к пяти часам, - сказал он.
В пять я был на улице Огарева, 6. Прошел через "генеральский" подъезд.
Меня уже ждали и проводили без пропуска.
Щелоков принял меня очень тепло и любезно. Расспрашивал об отце, произнес
в его адрес какие-то теплые слова, интересовался здоровьем мамы. Затем
перешли к делу. Он прочитал мое письмо и сказал, что подумает:
- Позвони через неделю. Не беспокойся, все решим по-хорошему. Через
неделю в ответ на мой звонок секретарь передал, что Николай Анисимович ждет
меня. В назначенный день и час я явился и был вскоре принят. Министр был
любезен, как и в прошлый раз, но в просьбе моей отказал:
- У тебя почти два десятка винтовок. Да ими взвод вооружить можно. Ты
пойми правильно, мы их оставить тебе не можем. Они должны храниться в более
надежном месте.
Я возразил, что место надежное, в моем доме живут члены Политбюро. Их
тщательно охраняют.
- А кроме того, их можно привести в негодность: просверлить стволы - это
уже не оружие, - закончил я.
Щелоков не согласился.
- Мы их сдадим в музей, а тебе сделаем альбом с фотографиями. Будут в
полной сохранности, - заключил он и вызвал сотрудников.
Мне было обидно до слез, но делать было нечего. В кабинет зашли генерал и
полковник - видимо, Щелоков дал им такую команду заранее.
- Сейчас поедете с Сергеем к нему на квартиру. Заберете винтовки. Они
пойдут в музей, - распорядился Щелоков и добавил: - Только сделайте все
аккуратно.
Через пять минут мы были на месте. Забравшись на антресоли, я стал
спускать им ружья в кожаных футлярах, оптические прицелы. - Ну вот и все, -
я передал последнюю десятизарядную американскую мелкокалиберку. - Так,
задумчиво проговорил генерал и на что-то, видимо, решившись, добавил: -
Вынимайте ружья из чехлов. Чехлы оставьте себе, оптические прицелы тоже. -
Но как же?.. - удивился я, поскольку речь шла о музее.
- Обойдутся, - отрезал генерал. - Это хранить не запрещается. А они денег
стоят.
Вид у него был мрачный, происходившее ему явно было не по душе.
- Мы сейчас перенесем все в нашу машину, а вы скажите дежурной, что мы с
вами едем на охоту, - подвел итог генерал, выполняя указание министра.
Расписку мне обещали дать на следующий день. Ни ее, ни обещанный
Щелоковым альбом с фотографиями я так и не получил. Звонить ему больше я не
стал. Уже потом до меня дошло, что ему просто захотелось заполучить ружья
отца себе, а может быть, и подарить их Брежневу, который ими в свое время не
раз любовался...
...Напротив шкафа с ружьями в нише стоял огромный, добротный дубовый
шкаф. В нем хранилась военная форма отца - и старая, фронтовая, и новый
мундир, который он сшил в 1958 году к сорокалетию Советской Армии. Тогда в
мундире генерал-лейтенанта он покрасовался на торжественном заседании и
сфотографировался со мной на память.
- Видно, последний раз, - как-то грустно сказал он, уходя переодеваться.
Это было действительно в последний раз.
Вспоминается, как в тот период маршал А.А.Гречко вдруг придумал присвоить
отцу звание Маршала Советского Союза.
- Вы - Председатель Совета Обороны, наш начальник, - хитро повел разговор
Андрей Антонович, - а у нас, военных, свои порядки. Как-то нехорошо
подчиняться младшему по званию. Вот если у вас будет маршальское звание,
тогда другое дело.
Отцу предложение не понравилось, и он ответил довольно грубо:
- Сейчас мирное время, и войны не предвидится. Так что я с вами и в
генеральском звании справлюсь. А, не дай бог, начнется война, тогда и будем
присваивать кому что надо. И не лезьте ко мне с ерундой.
Гречко заулыбался, глядя на него сверху вниз со своего почти
двухметрового роста, и превратил все в шутку. Они с отцом были старыми
приятелями и по войне, и по Киеву, где Андрей Антонович командовал военным
округом.
...Здесь же, в предбаннике, стоял круглый столик и на нем
16-миллиметровый звуковой проектор. Когда выяснилось окончательно, что отец
в клуб ходить не будет, я разыскал долго стоявший без пользы югославский
кинопроектор, немецкий экран и оборудовал в большой комнате
импровизированный кинозал. Фильмы брал в прокатной конторе, оказалось все
достаточно просто. Иногда иностранными киноновинками меня снабжали друзья.
Нравились отцу фильмы Уолта Диснея о природе, особенно о птицах. Очень
сильное впечатление на него произвела историческая лента "Шестое июля" по
сценарию Михаила Шатрова. Незадолго до этого внучка Юлия привозила Шатрова к
нам на дачу. Отец долго гулял с ним, хвастался посадками на огороде. Отец
приободрился, было видно, что гость ему нравится и он старается сделать ему
приятное. Михаил Филиппович подарил отцу экземпляр журнала "Театр" со своей
пьесой, с приличествующим случаю посвящением и пригласил его в "Современник"
на спектакль "Большевики".
В те времена отец в театр ходил редко - он стал плохо слышать и не всегда
разбирал реплики актеров. Его это раздражало. Доставлял неудобство и интерес
к нему со стороны публики - он себя чувствовал каким-то диковинным
экспонатом. Словом, культурных мероприятий в его жизни на пенсии было
маловато. Изредка отец выбирался на художественные выставки в Манеж, однажды
съездил в Бородино.
На сей раз он с удовольствием принял приглашение. Спектакль ему
понравился. Антракт и некоторое время после спектакля мы провели в кабинете
директора. Отец благодарил актеров, развлекал их своими воспоминаниями.
Тогда-то, после этого похода в театр, он попросил меня достать фильм
"Шестое июля". Фильм ему понравился, он сказал, что тут история изображена
правдиво. Потом он еще несколько раз перечитывал пьесу в подаренном Шатровым
журнале.
Нужно сказать, что посетителей у отца бывало немного. Пару раз приезжал
Роман Кармен с женой Майей и дочерью Аленой. Они долго сидели на опушке.
Отец ему много рассказывал. Тогда отец сказал, что жалеет о своих словах в
Манеже, резкостях, допущенных на совещаниях, признался, что пошел на поводу
у наших идеологов Суслова и Ильичева.
В 1970 году внучка Юля привезла к отцу Владимира Семеновича Высоцкого.
Они провели вместе почти целый день. О чем шел разговор, я не знаю, в тот
день Высоцкий не пел отцу и гитары у него с собой не было. Да и кажется мне,
что исполнительский стиль Высоцкого вряд ли пришелся бы по душе отцу.
Не могло состояться у них и разговора о "бульдозерной" выставке. Отец
полагался на силу убеждения и голосовые связки. Призывать на помощь технику
для доказательства преимуществ реалистических направлений в живописи ему не
могло прийти в голову. Эта техника использовалась для борьбы с неугодными
направлениями в искусстве уже в послехрущевские времена.
Кто еще вспоминается из гостей отца?
Несколько раз заезжали Стелла и Петр Якиры. В довоенные годы отец был
близок с их отцом, тяжело переживал арест и гибель Ионы Якира. Он очень
обрадовался появлению у него детей старого друга, переживал за преследующие
их несчастья, сочувствовал, но сам ничем помочь не мог.
Подолгу в Петрово-Дальнем гостила Вера Александровна Гостинская, старая
польская коммунистка. Отец, общаясь с ней, рассказывал о пережитом - таким
образом совмещал беседу с работой, записывая на магнитофон свои
воспоминания. Она же со своей стороны подбадривала его вопросами. Да и
вообще, их многое связывало. В конце двадцатых годов Хрущевы и Гостинские
жили в одной коммунальной квартире на Ольгинской улице в Киеве. Потом судьба
разметала их. Вскоре Вера Александровна получила свой сталинский срок и
пошла мыкаться по лагерям. В 50-е годы заключенных освободили, без
документов погрузили в железнодорожный состав и отправили на родину. На
границе поезд задержали - ни у кого не было паспортов, ни советских, ни
польских, не говоря уже о визах. Только справки об освобождении. Так они
простояли голодными несколько дней. Лишь обращение в ЦК КПСС разрешило
проблему, и им, бывшим активистам Польской Компартии, удалось вернуться на
родину.
Иногда гостила у отца и Кристина Берут, дочь покойного Первого секретаря
ПОРП. Как-то заехал мой старинный приятель, чешский журналист Иржи Плахетка.
Мы с ним подружились, когда он работал корреспондентом чехословацкого
телевидения в Москве. Потом вернулся в Прагу заведующим крупнейшим
издательством "Свет Советов", занимавшимся переводом и публикацией советских
произведений. В 1968 году он стал неугоден новым властям и остался без
работы.
Появились и новые друзья. Среди них был профессор Михаил Александрович
Жуковский, известный детский эндокринолог. Поначалу он лечил внука Ваню,
жившего с дедом. Со своей неуемной энергией Михаил Александрович засып?л
Никиту Сергеевича вопросами, внимательно выслушивал ответы, что-то
записывал. Не раз и отец ездил к нему в гости. Жуковский бережно хранил
сувениры, подаренные ему отцом.
Наиболее частыми посетителями были наши друзья, в основном мои и моих
сестер. Они гуляли с отцом, подолгу сидели с ним у костра, слушали его
рассказы. Эти посетители, не имевшие касательства к политическим сферам, не
вызывали беспокойства властей.
С иными же не церемонились. Так, перекрыли дорогу пилоту отца генералу
Цыбину, не рекомендовали поддерживать связь с отцом и бывшему начальнику его
охраны Литовченко. Забыли дорогу к отцу и те, кому на самом деле ничего не
могло грозить. Очень многие не рискнули посетить своего опального друга, с
которым проработали не один десяток лет. Как-то приехал в Москву на съезд
горняков старейший, еще по Донбассу, товарищ отца Евграф Иванович Черепов.
Они учились вместе на рабфаке в Юзовке, вместе работали в Исполбюро рабфака.
Позвонил по телефону в Петрово-Дальнее, поговорил, но приехать отказался,
ссылаясь на недостаток времени - надо навестить дочь и скорее домой, дела не
ждут...
Часто мне задают вопрос: приезжал ли к отцу Микоян?
Невозможно забыть о принципиальной позиции, занятой Анастасом Ивановичем
на заседании Президиума ЦК в октябре 1964 года. Там ему пришлось проявить
немалое мужество. Тогда в ответ на предложение Микояна оставить за отцом
один из занимаемых им постов кто-то из присутствующих (по словам Серго
Микояна, Шелепин), не считаясь хотя бы с возрастом Анастаса Ивановича, грубо
отрезал: "Ни за что!!! Вы бы поменьше говорили, а то неровен час, и за вас
возьмемся".
Угроза не возымела действия, и Микоян с достоинством сказал что-то вроде
того: "Мы здесь не пирог делим, а решаем судьбу нашего государства, великого
государства. Деятельность Хрущева - это большой политический капитал партии.
Прошу мне не угрожать". Но тем не менее, к сожалению, он к отцу не заезжал.
Изредка они перезванивались. Потом и звонки прекратились.
Конечно, Микоян, сам находясь в опале, может быть, менее жесткой, чем
отец, не хотел рисковать. Это нормально. Каждый человек склонен заботиться о
себе и своей семье. Но, я уверен, если бы речь снова зашла о защите
принципиальных позиций или самого Хрущева, Анастас Иванович не раздумывал
бы. А подвергаться риску, да и неизвестно какому, ради выпитой со старым
другом чашки чая?..
Когда Микоян начал писать воспоминания, для помощи в работе ему выделили
секретаршу. Анастас Иванович жил на даче один, жена его давно умерла, у
сыновей свои семьи, и эта женщина постепенно взяла на себя и заботы по дому.
Несомненно, в ее функции входило и наблюдение за поведением подопечного.
Дружба Микояна с Хрущевым не устраивала новое руководство. Слишком велик
был авторитет каждого из них, чтобы позволить им общаться: кто знает, что
могли замышлять опальные политики. А потому их, видимо, решили разлучить
самым простым, но надежным способом - сплетней.
Как рассказывал мне Серго Микоян, Анастасу Ивановичу донесли, что якобы
шофер отца заявил шоферу Микояна, что каждый раз, садясь в машину, Хрущев
начинает на чем свет стоит ругать Микояна. Сама ситуация была физически
нереальна, поскольку водители встречаться не могли: отца возила машина из
кремлевского гаража, а Микояна - из гаража Президиума Верховного Совета.
Кроме того, на моей памяти отец никогда слова дурного в адрес Анастаса
Ивановича не произнес. И тем не менее слушок этот сыграл свою роль: Микоян
обиделся на отца и практически перестал ему звонить. Сам же отец никому не
звонил, не желая ставить и собеседника, и себя в неудобное положение - вдруг
его звонок нежелателен. Возможно, были и еще какие-то слухи или сплетни,
дошедшие до Микояна. Так или иначе, но после отставки Микоян с отцом не
встречались.
Тех, кто так и не навестил отца в Петрово-Дальнем, можно понять. Ведь в
то время вообще старались забыть, что Хрущев существовал.
Все это отец переживал молча.
После отставки, естественно, перестали общаться с ним и зарубежные
друзья. Так что легко представить горячую радость отца, когда ему как-то
привезли ящик яблок "джонатан" с теплой запиской от Яноша Кадара и его жены
Марии. Отец любил эти яблоки. Кадары об этом знали и раньше неизменно
присылали ему осенью посылку. И вот Кадар, испытавший на себе сталинскую
тюрьму, решил пренебречь негласным запретом новых руководителей.
Не смог встретиться с отцом и посол Югославии Велько Мичунович. Мичунович
работал послом в Москве во времена отца, они регулярно встречались. Отцу в
то время очень хотелось наладить добрые отношения с Иосипом Броз Тито.
Постепенно встречи с послом переросли в дружбу. И вот теперь, приехав в
Москву вторично, Мичунович стал выяснять в МИДе, как ему повидать Никиту
Сергеевича? Ответ он получил однозначный: после встречи с отцом послу
придется покинуть Советский Союз, он станет персоной нон грата.
Помню еще одного зарубежного гостя, чей визит к отцу, правда, не
состоялся.
Перед началом своей избирательной кампании, приведшей его в президентское
кресло, Ричард Никсон посетил СССР. Во время пребывания в Москве он приехал
в Староконюшенный переулок на квартиру отца, но его не застал. С очередной
почтой привезли на дачу визитную карточку Никсона и записку, в которой он
выражал сожаление о несостоявшейся встрече и просил о возможности увидеться
до отъезда в США. В тот момент Никсон уже покинул Москву (доставлять
адресату подобные приглашения не "до", а "после", когда встреча становится
невозможной, - еще одна уловка КГБ) и вопрос о встрече сам по себе отпал. Но
все-таки было видно, что отцу был приятен этот знак внимания со стороны
американского государственного деятеля, хотя он и был о Никсоне весьма
невысокого мнения.
Насколько мне известно, неблагоприятное впечатление о нем сложилось со
времен их первой встречи. Отцу запал в голову некорректный вопрос о типе
топлива, используемого в советских ракетах, заданный Никсоном во время их
беседы на американской выставке.
Отец возмущался:
- Ну о чем с ним говорить? Тогда он выступал не как государстенный
деятель, а как мелкий шпион. Он, вице-президент США, выспрашивал меня,
Председателя Совета Министров СССР, какие виды топлива мы применяем в своих
межконтинентальных ракетах! Понятно, я ему это не скажу, не на его же уровне
выведывать: на твердом топливе мы летаем, на жидком или на каком-то еще. Для
этого существуют специальные службы. Нужно же думать, какие ты задаешь
вопросы.
В то же время отец считал Никсона хитрым политиком. Тем не менее,
несостоявшийся визит Никсона доставил отцу удовлетворение. Но, как уже
сказано, гости были редкостью, и потому единственным окном в мир стал для
него телевизор, как это и водится у пенсионеров.
На дачу перевезли радиотелекомбайн, подарок Президента Египта Насера.
Телевизор в нем был черно-белый, но с очень четким изображением. Перед
экраном стояло удобное кресло со скамеечкой для ног. Кроме телевизора, в
комбайн были вмонтированы приемник и магнитофон. Именно на него отец начал
диктовать свои мемуары. Обожая всякие усовершенствования, он сконструировал
из деревяшек педаль, с помощью которой простым нажимом ноги останавливал
пленку, когда хотел собраться с мыслями. На комбайне громоздился один из
наших первых цветных телевизоров "Рубин". Зная, как отец любит всякие
технические новинки, я как-то задумал порадовать его цветным телевизором.
Забегая вперед, могу сказать, что идея оправдала себя - до конца дней это
была одна из его любимых игрушек.
Нас ежегодно одолевали заботы, что подарить отцу на 17 апреля? Ведь у
него практически все необходимое было, а безделушек, украшений, побрякушек
отец не любил. Вот я и решил приурочить ко дню рождения покупку телевизора.
Отец пожурил меня за напрасную трату денег, но по глазам было видно, что он
остался доволен. Первые дни он с почти детской радостью и восхищением
рассматривал многоцветную розу, которую тогда давали на экран в виде
заставки, звал всех полюбоваться оттенками цветов.
Рядом с телевизором на ширму, прикрывавшую служивший мне постелью диван,
отец повесил большую политическую карту мира - по ней он уточнял места
событий, услышанных в последних известиях. Особенно его интересовали
преобразования в Африке, рождение новых независимых государств. Этот процесс
начался еще при нем. Он переживал как собственные проблемы освобождавшейся
Африки. С Президентом Ганы Кваме Нкрума и Президентом Алжира Бен Беллой у
него в свое время сложились теплые дружеские отношения.
Остро переживал отец гибель Патриса Лумумбы. Степень его чувств в
какой-то мере характеризует такой факт. Во время событий в Конго отец,
будучи в отпуске, заехал в Киев. Собралось местное руководство, и, когда
беседа перешла с обсуждения хозяйственных вопросов на посторонние темы, одна
из секретарей ЦК, Ольга Ильинична Иващенко, пошутила, повторив
распространенную тогда присказку:
Был бы ум бы
у Лумумбы,
Был бы Чомбе
ни при чем бы.
Отец любил шутки и сам умел пошутить, а тут нахмурился, лицо стало злым.
Он стал говорить о положении в Конго, о том, что Лумумба умный руководитель,
но время его еще не пришло, экономически и политически Конго не созрела. Так
что шутка не удалась...
...Прошла зима. Время слегка сгладило переживания отца. Постепенно в
жизни установился определенный распорядок, возникли новые привычки и
увлечения.
Вставал отец в семь часов утра, делал зарядку под магнитофонную запись,
завтракал. В последние годы пару утренних часов отдавал диктовке мемуаров,
затем следовали прогула с Арбатом, чтение газет, журналов, книг. После обеда
опять диктовка. Вечером - телевизор, ужин, чтение и сон.
Нужно сказать, что после отставки он с трудом осваивался с самыми
обыденными правилами и привычками, оставшись, по сути, человеком 20-х годов,
- до ухода на пенсию он жил в другом измерении.
В первые дни он вдруг забеспокоился: как ему ездить в город на
еженедельные заседания партийной ячейки. Я не понял. Переспросил.
- А разве сейчас ячейки не заседают каждую неделю? Как же решаются
текущие вопросы? - удивлялся отец.
Он числился в партийной организации аппарата ЦК, и за все эти годы ни на
одно собрание его ни разу не пригласили.
Удивляли его самые обыденные, по нашим меркам, факты. Причем иногда
трудно было предугадать, что может задеть отца. Особенно болезненно
переживал он факты взяточнич
...Закладка в соц.сетях
