Жанр: Мемуары
Раиса. Памяти Раисы Максимовной Горбачевой
...ся встрепенулась, когда я продолжил: "Вы,
наверное, знаете, что я очень хорошо плаваю? Мне и 5 и, наверное, 10
километров проплыть ничего не стоит. Может, рискнуть?"
Я улыбался, говоря это. А она вся насторожилась. Прямо и долго смотрит на
меня, всерьез подумала, что такой "вариант" возможен. До этого она бурным
шепотом мне рассказала, как они в 3 ночи во внутренней комнате Толиной
камерой засняли заявление М.С. "Мы его вырежем из кассеты... - говорила она
(но скрыла, что снято было в двух вариантах плюс еще - заявление врача Игоря
Анатольевича). - Так вот... Я упакую пленку в маленький "комочек" и вечером
вам отдам. Но вы, ради бога, не держите у себя. Вас могут обыскать. И не
прячьте у себя в кабинете". Тут вмешался М.С. и посоветовал упрятать в
плавки. Я их сушу на балкончике при комнате Оли и Томы, где расположены их
пишущие машинки и прочая "канцелярия".
М.С. отнесся скептически - чтоб я поплыл в Тесели, в Форос и даже в
"Южный": "Даже если не выловят в воде, выйдет голый - и что дальше? Отправят
в ближайшую комендатуру - и пропала пленка"... Но обсуждали всерьез... хотя
вариант был явно абсурдный. И я его "предложил" в шутку, чтоб как-то
разрядить их нервное напряжение.
Пленку Р.М. мне дала позже. А пока М.С. попросил ее заняться детьми. Мы с
ним перешли на другой балкон, встали у перил и тут же увидели, как
повернулись к нам трубы с вышки, и погранпатруль на ближайшей скале взял нас
"в бинокль"... Одновременно - услышали из будки внизу под домом по телефону:
"Объект вышел на балкон, второй справа!.." Мы с М.С. переглянулись, я
засмеялся и обозвал "их" матом... Он посмотрел на меня: раньше я при нем не
позволял себе. (Я посожалел: подумает, что теперь, мол, можно!)
Сели за стол. Он положил перед собой блокнот. Предложил мне место
напротив, спиной к солнцу и на солнце. Я говорю: "А можно рядом? Не люблю
солнца - в отличие от вас с Бушем... Помните, как он в Ново-Огареве пересел
на мое место, когда солнце вышло из-за стены, и я ушел - сел рядом с вами в
тени?.."
М.С. улыбнулся, видно, вспомнив о встрече с Бушем, как эпизоде из
античной истории, хотя произошла она всего три недели назад.
Стал диктовать "Обращение к народу и международному сообществу".
Поговорили. Обсудили, отформулировали каждый пункт. Я пошел к себе. Оля
напечатала на шершавке*. Вечером я попросил его поставить подпись, число,
место. Вверху он подписал, что просит огласить это заявление любыми
средствами каждого, кому оно попадет в руки. Когда уходил, Р.М. опять стала
меня строго инструктировать, чтоб хорошо спрятал и сумел донести - как бы в
дороге не обыскали. Мне эти страхи кажутся плодом нервного перенапряжения. У
меня вообще еще с войны несколько атрофировано чувство физической опасности.
Накануне она дала мне свою книжку "Я надеюсь...", которую прислали ей еще
17-го. Сигнальный экземпляр. Просила прочитать за вечер... Я прочитал и
очень хвалил. Это доставило большую радость Михаилу Сергеевичу - у него даже
глаза увлажнились. Я уверял их, что книга разойдется по всему свету,
расхватают и у нас тоже. "Замолчать не удастся, что бы ни случилось", -
уверенно заявил я. Вообще всем своим видом, поведением старался показать,
что "все обойдется". Они встречали меня с какой-то обостренной надеждой - не
принес ли я какую-нибудь "хорошую весть". Расспрашивают, что я слышал по
"Маяку" (по оказавшемуся в комнате Ольги - Тамары допотопному ВЭФу). Как я
оцениваю то, что услышал, что я вообще думаю о том, что будет завтра,
послезавтра, через неделю. Я "в свойственной мне манере" отвечаю
самоуверенно, бодро. Р.М. все время в крайнем напряжении, хоть бы раз
улыбнулась. Зато Ира - вся полна решимости, бесстрашная, резкая, беспощадная
в словах и "эпитетах" по поводу того, "что с ними сделали"...
Перебрасываемся с ней и на "отвлеченные", литературные темы. Вроде бы не к
месту. И муж у нее Толя - хирург из 1-й Градской - умен, уверен, настоящий
мужик, опора.
Так вот, "вестей" я им никаких не приносил. И наши все дискуссии
вращались вокруг последствий приезда Болдина и К°. Говорили мы и о том, как
среагирует мировая общественность? Гадали, что думает сейчас Коль, что
думает Буш? Горбачев считал однозначно: хунте поддержки никакой не будет.
Все кредиты прервутся, все "краники" закроются мгновенно. И наши банки
обанкротятся немедленно. Наша легкая промышленность без этих кредитов,
которые давались фактически под "него", сразу остановится. Он говорил, что
заговорщики - эти мышиные умы - не могли просчитать элементарных вещей.
Говорили о возможной реакции республик. Горбачев считал, что акция
путчистов приведет к быстрой дезинтеграции Союза. Потому что республики
могут занять такую позицию: вы там, в Москве, русские деретесь, а наше дело
сторона, отгородимся и будем делать свое*.
Настроение у Горбачевых менялось в зависимости от сообщений радио. Когда,
например, ребята из охраны с помощью "проводочков" оживили телевизор и мы
увидели пресс-конференцию Янаева и К°, услышали заявление, что Горбачев
тяжело болен, это произвело тяжелое впечатление. Все очень насторожились.
Мнение было общее: если "эти" открыто позволяют себе на весь мир так лгать,
значит, они отрезают себе все пути назад, значит, пойдут до конца. Сожгли за
собой мосты. Я сказал М.С., что Янаев ищет алиби, если с вами "что-то
случится". Горбачев добавил: "Теперь они будут подгонять действительность
под то, о чем публично сказали, под ложь".
А когда Би-би-си сообщило о событиях вокруг российского парламента, о
том, что народ выступает в защиту Горбачева, что Ельцин взял на себя
организацию сопротивления, настроение, конечно, резко поднялось. Впрочем,
19-го, когда мы еще ничего не знали, М.С. говорил мне, что Ельцин не сдастся
и его ничто не сломит. И Россия, и Москва не позволят путчистам одержать
победу. Запомнил его слова: "Убежден, что Борис Николаевич проявит весь свой
характер".
Далее я позволю себе процитировать о настроениях и предположениях
Горбачева в те дни моего интервью Саше Безыменской, первого после моего
возвращения в Москву, по самым свежим следам. Там отразились и моя
собственная наивность в отношении того, что будет с Горбачевым, с нами.
Саша меня спросила:
- Как Горбачев относился к тому, что на его защиту встал Ельцин?
- Так вопрос просто не мог стоять, - ответил я. - Ведь речь шла о судьбе
государства, о судьбе страны. Тут уж никаких личных счетов не могло быть.
Если человек готов на все в сражении за демократию, за законность, за
перестройку, за спасение всего того, что делал Горбачев на протяжении шести
лет, никакие "привходящие" мотивы уже ничего не значили. Вы задаете вопрос,
который, я думаю, у Горбачева и в голове не мог возникнуть.
- Горбачев был уверен, что Ельцин... - настаивала корреспондентка.
- Абсолютно уверен, что Ельцин не отступит.
- Действительно ли было у него с самого начала чувство, что народ за эти
пять лет стал другим и что народ хунту не проглотит и не примет? Была такая
уверенность?
- Первый раз я с ним вечером разговаривал, когда только уехали Болдин и
К°. И в этот раз, наутро, он совершенно спокойно рассуждал. Говорил: самое
страшное, что может произойти, - это если переворот будет набирать обороты и
получит кое у кого поддержку. Тогда - гражданская война с колоссальными
потерями, то, чего Горбачев все эти годы пытался избежать. Когда же
заговорщики отменили гласность, когда заткнули рот газетам, он понял, что у
хунты в международном плане дело проиграно. Кстати, в позиции мировой
общественности он ни разу не усомнился: тут все было ясно с самого начала.
Продолжаю из дневника: информацию урывками брали с маленького "Сони"*,
оказавшегося у Толи. Собирались "в кружок": мы с М.С. на диване, Толя - на
корточках, Иришка - прямо на полу, Раиса Максимовна - напротив на стуле. И
сомкнув головы, пытались расслышать "голоса". Транзистор очень плохой, с
севшими батареями. Толя его ворочал туда-сюда, чтобы что-то уловить. Вот там
я слышал Би-би-си. Там я впервые узнал, что Тамару Алексеевну увезли, но
куда, неизвестно.
Р.М. все время носила с собой маленькую шелковую сумочку. Там, видно,
самое потайное, что отбирать стали бы в последнюю очередь. Она очень боится
унизительного обыска. Боится за М.С., которого это потрясло бы окончательно.
Она была постоянно в нервическом состоянии. В этом состоянии она и вручила
мне "комочек" пленки, завернутый в бумагу и заклеенный скотчем.
- Мы уже передали другие варианты. Я лучше не скажу - кому. А это - вам.
Нет, не вам...
- Почему же не мне? Я ведь продолжаю качать права как народный депутат,
что должен быть на заседании Верховного Совета 26-го, о котором объявил
Лукьянов.
М.С.: "Чего захотел!"
Я: "Оно конечно. Заполучить на трибуну такого свидетеля вашей смертельной
болезни и недееспособности - даже эти кретины догадаются, что нельзя..."
Р.М.: "Анатолий Сергеевич! Надо - через Олю. У нее ребенок, родители
больные, вы говорили... А она согласится? Ведь это очень опасно..."
Я: "Согласится. Это отчаянная женщина и ненавидит их люто, еще и за то,
что они отрезали ее от ее любимого Васи..."
Р.М.: "Но вы ее строго предупредите. Пусть спрячет... куда-нибудь в
интимное место - в бюстгальтер или в трусики, что ли. А вы сейчас, когда
пойдете к себе, где будете держать эту пленку? В карман не кладите, в руке
донесите и спрячьте. Только не в сейф. Где-нибудь в коридоре, под
половиком..."
Я положил в карман. Ольге сказал только вечером. Она сидела в кресле
притихшая. Симфоническая музыка по "Маяку" - с ума сойти! Но тишина еще
хуже, я включаю только информационные выпуски. Но они в основном - о спорте
и о "культурной жизни". Одна, например, вчера была... о визите супруги
президента Боливии в Перу, где та занималась не то благотворительной, не то
фестивальной деятельностью. Верх идиотизма! Тут я подумал, остро, физически
ощутил, что банда возвращает нас в информационную среду худших времен
застоя.
16.30. Опять экстренные сообщения. Очередной "Маяк" начался с
взволнованного голоса диктора: мы, работники ТВ и радио, отказываемся
выполнять приказы и подчиняться так называемому Комитету по ЧП. Нас лишили
возможности давать объективную и полную информацию, мы требуем снятия с
постов полностью дискредитировавших себя руководителей ТВ и радио. Мы, если
удастся еще прорваться в эфир, будем честно выполнять свой профессиональный
долг.
Бакатин и Примаков (молодец Женька, прорвался в Москву!), как член Совета
Безопасности, заявляют, что ГКЧП - незаконен, противоправен,
антиконституционен... и все его постановления - тоже. Горбачев здоров и
насильственно изолирован. Необходимо немедленно добиться, чтобы он вернулся
в Москву или чтобы получил возможность встретиться с прессой.
Нишанов и Лаптев - председатели палат Верховного Совета - провели
экстренное заседание комитетов. Лукьянов вылетел в Крым для встречи с
Горбачевым. И самое-самое: Минобороны, проанализировав ситуацию, сложившуюся
в результате введения чрезвычайного положения в ряде мест, приняло решение
немедленно вывести войска из этих мест (т.е. не просто бронетехнику, а
войска целиком, т.е. и десантников).
С кем остаются Янаев и Пуго + их генерал Калинин, комендант Москвы, перед
лицом народа?!
С 6 часов по "Орбите" (объявлено) будет полностью транслироваться сессия
ВС РСФСР!
Было уже часов 11 вечера 20 августа. Я включил на полную мощность
телевизор. Подсел на корточках к Ольге:
- Оля! Есть серьезное дело. Вы готовы меня выслушать? Только очень
серьезно. Можете сразу же, еще не выслушав, отказаться.
- Ну что вы, Анатолий Сергеевич! Будто вы меня не знаете. Говорите.
Я рассказал о пленке и заявлении Горбачева, которое она сама печатала, о
плане переправки их "на волю".
- Хорошо. Допустим, я попадаю в Москву. Дальше что? За мной наверняка
будут следить.
- Да, конечно. Мы обсуждали это с М.С. и Р.М. и договорились. Вполне
естественным будет, если вы зайдете к моей жене. Я напишу письмо ей...
такое, как из тюрьмы, вероятно, шлют: мол, все в порядке, не беспокойся,
скоро вернусь, обстоятельства... и т.п. - на случай, если будут обыскивать в
самолете ли, в аэропорту. А "комочек" с пленкой придется вам запрятать
действительно в "укромное" местечко. Дальше так: если удастся его довезти до
Москвы, вы приходите на ул. Веснина ко мне домой. Передаете жене письмо и
эту штучку. Скажите, чтоб она позвонила Лене - жене Бовина, они знакомы. Та
придет. Именно она, а не сам Бовин: слишком заметная фигура, да еще на
подозрении, особенно после его вопросика на пресс-конференции Янаева и К°.
Ей жена передаст эту вещь, она - Сашке, а тот догадается сразу, что надо
делать.
Ольга засунула пленку все-таки в джинсы. Там "комочек" постоянно выпирал.
Я посмеивался, указывая пальцем на это местечко...*
Теперь передо мной была задача добиться от Генералова, чтоб он ее
отпустил в Москву. Я и до этого, еще 19 августа, начал на него давить: как
не стыдно, он - офицер, допускает такое издевательство над молодой матерью.
У нее - больной сынишка. Родители ничего о ней не знают. Не вечно мы будем
тут сидеть. Пытался шантажировать: ему придется ответить за такое по
отношению к женщине, которая вся изошлась, не имея возможности ничего узнать
о том, что с ее сыном. И далее - в этом роде.
Однако он продолжал твердить: у него только односторонняя связь - ему
могут звонить из Москвы, и начальство звонит, а он отсюда им звонить не
может. Врал, конечно.
Обговорив с Ольгой "план", я решил еще раз "надавить" на Генералова.
Кстати, ничего не дали мои прежние попытки "качать права", ссылаясь на то,
что я народный депутат СССР и он, Генералов, удерживая меня фактически под
домашним арестом, нарушает еще и Конституцию, попирает мой парламентский
иммунитет. Я пригласил его опять. Он и на этот раз соблаговолил прийти. Стал
опять стыдить его насчет Ольги. Но он обыграл меня, предложил отвезти ее в
Мухалатку, где пункт правительственной связи, чтобы она оттуда позвонила
домой в Москву.
И произошло следующее. Спустя некоторое время после того, как Генералов
предложил этот "вариант", срывавший наши планы передать на волю информацию о
Горбачеве, ко мне в кабинет явился шофер "Володя". Беру имя в кавычки,
поскольку его имя на самом деле могло быть иным - он из КГБ. Но это был тот
самый парень, которой до 18 августа возил нас с Ольгой и Тамарой между
"Зарей" и "Южным" по два-три раза в день.
Не поздоровался: "Где тут Ланина? Велено отвезти на телефон". Я встал,
протянул ему руку... Он помедлил и вяло подал свою. Я заметил в нем
перемену, еще когда он за чемоданом моим ездил. Для него я уже преступник,
заключенный. Ольга, когда вернулась, говорила: он от меня как от прокаженной
отодвигался в машине. Сопровождал ее еще один из ГБ - связист. И сидел
против нее, когда ее соединяли с Москвой, чтоб мгновенно отключить, если
что-то лишнее начнет выдавать. "Я, - говорит, - разрыдалась. Брат кричит в
трубку: "Что с тобой?" - а я в слезах захлебываюсь. Одно расстройство. А
вашей жене не разрешили позвонить" (я просил ее об этом).
В общем, дали еще раз понять, кто мы для них такие*.
Кстати, о нашей изоляции. Когда Ольга вернулась, спрашиваю у нее: что
видела по дороге. "Шоссе закрыто для движения, - ответила она, - никаких
машин, кроме военных. На каждом шагу пограничники. И сверху (шоссе метров на
20-25 выше территории "Зари") видно, что на рейде уже не два фрегата, как
было до 18-го числа, а штук 16 разных военных кораблей.
Кончились наши заключения так. Около 5 вечера 21-го вбежали ко мне сразу
все три женщины - Ольга, Лариса, Татьяна - в страшном возбуждении: "Анатолий
Сергеевич, смотрите, смотрите, что происходит!" Выскочили мы на балкон... С
пандуса от въезда на территорию дачи шли ЗИЛы, а навстречу им с
"калашниковыми" наперевес двое из охраны. "Стоять!" - кричат. Машины встали.
"Стоять!" - из-за кустов еще ребята. Из передней машины вышли шофер и еще
кто-то... Чего-то говорят. Им в ответ: "Стоять!" Один побежал к даче
Горбачева. Вскоре вернулся, и машины поехали влево за служебный дом.
Я вышел из кабинета, он на втором этаже. Прямо от моей двери лестница к
входной двери в дом. Стою в помятой майке, в спортивных штанах, уже ставших
портками. Мелькнула мысль - как лагерник!
В дверь внизу тесно друг за дружкой - Лукьянов, Ивашко, Бакланов, Язов,
Крючков. Вид побитый. Лица сумрачные. Каждый кланяется мне!!! Я все понял -
прибежали с повинной. Я стоял окаменевший, переполняясь бешенством. Еще до
того как они ушли в комнату налево, развернулся и показал им спину. Ольга
стояла рядом, красная, в глазах торжествующие бесенята.
В кабинет вбежали Лариса и "большая" Татьяна. Она - вся такая степенная,
сильная, спокойная - вдруг бросилась мне на шею и зарыдала. Потом нервный
смех, всякие восклицания, незапоминающиеся реплики... Словом, ощущение:
кончилась наша тюрьма. Подонки провалились со своей затеей.
Я оделся и побежал к М.С. Признаться, боялся, что он начнет их
принимать... А этого тем более нельзя делать, что по телевидению уже
известно было: сюда летит делегация российского парламента. Горбачев сидел в
кабинете и "командовал" по телефону. Оторвался: "Я им ультиматум поставил:
не включат связь - разговаривать с ними не буду. А теперь и так не буду".
При мне он велел коменданту Кремля взять Кремль полностью под свою охрану
и никого из причастных к путчу не пускать ни под каким видом. Велел
подозвать к телефону командира кремлевского полка и приказал ему поступить в
распоряжение исключительно коменданта Кремля. Вызвал к телефону начальника
правительственной связи и министра связи и потребовал отключить всю связь у
путчистов. Судя по их реакции, они на том конце стояли по стойке "смирно". Я
обратил его внимание, что в ЗИЛах, привезших гэкэчэпистов, есть автономная
связь... Он вызвал Бориса (из личной охраны) и приказал ему "отъединить
пассажиров" от машин.
Потом говорил с Джорджем Бушем. Это был радостный разговор. М.С.
благодарил за поддержку, за солидарность. Буш приветствовал его
освобождение, возвращение к работе...
Был у М.С. тут же разговор со Щербаковым (первый зам. премьера) и с
кем-то еще - я не понял. Смысл: приеду - разберемся. До того, как я пришел,
он говорил с Ельциным, с Назарбаевым, Кравчуком, еще с кем-то. Сказал мне об
этом.
Мои опасения развеял с ходу: "Ну что ты! Как тебе в голову могло прийти.
Я и не собираюсь их видеть, разве что поговорю с Лукьяновым и Ивашко".
Борис доложил, что на территории дачи появилась российская делегация.
- Зови, - сказал М.С., - пусть идут в столовую.
Через пару минут мы пошли туда. Последовавшая сцена запомнится на всю
жизнь. Силаев и Руцкой бросились обнимать Горбачева. Восклицания, какие-то
громкие слова. Перебивают друг друга. Тут же Бакатин и Примаков здороваются
с депутатами. Среди них те, кто и в парламенте, и в печати не раз крыли
М.С., спорили, возмущались, протестовали. А теперь несчастье мгновенно
высветило, что они нечто единое и именно как таковое необходимое стране. Я
даже громко произнес, наблюдая эту всеобщую радость и объятия: "Вот и
состоялось соединение Центра и России, без всякого Союзного договора..."
Сели за стол. Наперебой стали рассказывать, что в Москве и что здесь.
Оказалось - меня почему-то это удивило, - они даже не знают, кто приезжал к
Президенту с ультиматумом и что вообще был такой ультиматум.
Силаев и Руцкой против того, чтобы Горбачев принимал Крючкова и К°,
которые сидели, по существу, под охраной в служебном доме. Он сказал, что
примет скорее всего только Лукьянова и Ивашко, которые вроде прилетели
отдельно.
Разговор затянулся. Шел уже 10-й час. Вступил в дело Руцкой. Сильный,
красивый человек - любо-дорого его наблюдать.
"Михаил Сергеевич, - говорит, - пора обсудить, что будем делать дальше...
В самолет (президентский), на котором эти (!) явились, мы вас не пустим.
Полетим в моем самолете. Он стоит на том же аэродроме, но вдали от вашего.
Его надежно охраняют. Я привез с собой 40 подполковников, все вооруженные.
Прорвемся".
Об этих подполковниках стоит сказать особо. Когда М.С. после ложного
выхода из машины возле президентского самолета, согласно плану Руцкого,
вновь быстро туда сел и машины рванули дальше, к самолету Руцкого
(километрах в 3-5 от этого места), так вот, когда М.С. в своей шерстяной
кофте, которую все увидели на нем по ТВ уже во Внуково, вышел к самолету,
эти офицеры взяли автоматы "на караул" и так стояли, пока он не поднялся по
стремянке в самолет. Я подумал, глядя на эту сцену: есть еще неподдельная
офицерская честь в нашей армии. Есть и высокая интеллигентность в ее среде:
достаточно пообщаться с тем же полковником Н.С.Столяровым, который тоже
прилетел в группе депутатов спасать своего Президента. В аэропорт мы ехали с
ним в одной машине.
Потом был перелет. Распоряжался полетом Руцкой, который то и дело вызывал
к себе летчиков.
М.С. с семьей расположился в маленьком отсеке, позвал меня. Там было
настолько тесно, что девочки-внучки улеглись прямо на пол и вскоре заснули.
Когда я вошел, спрашивает весело: "Ну ты кто теперь?" А я: "Простой
советский заключенный, но бывший". Все возбужденно смеялись. Пришли Силаев,
Руцкой, Примаков, Бакатин, был тут и доктор Игорь Анатольевич Борисов. Р.М.
рассказывала, что с ней случилось, когда узнали, что путчисты едут выяснять
состояние здоровья Михаила Сергеевича... Теперь уже ей лучше, но рукой плохо
владеет. Шел бурный разговор: о людях - как они проверяются в таких
обстоятельствах, о безнравственности - источнике всех преступлений и бед.
Были тосты за продолжение жизни... И впервые тогда М.С. произнес слова:
"Летим в новую страну".
Многие журналы обошла фотография: Ира спускается по трапу (во Внуково),
несет завернутую в одеяло дочку. Прошла мимо толпы, окружившей Президента:
там, заметил, были и те, кто искренне рад, и те, кто, наверное, чувствовал,
что для них лично лучше бы было "по-другому". Иришка пронесла дочку в
машину, возле которой я оказался, в стороне от сгрудившихся вокруг М.С.
людей. Бросилась на сиденье и вся затряслась в рыданиях. Я наклонился,
пытался что-то говорить. Муж ее рядом, обнимал, гладил, стараясь успокоить,
- безуспешно. Эта финальная для меня сцена на аэродроме останется символом
трагедии, которая произошла не только там, на даче в Крыму, а со всей
страной. Ирина, молодая русская женщина, которая перед лицом беды сама
энергия, собранность, решимость и готовность ко всему, здесь, когда "это"
кончилось, взорвалась слезами отчаяния и радости. Разрядка. Но потом все
равно ведь наступают будни и надо делать дело. Увы, оно пошло не так, как
тогда можно было предположить.
IV
Интервью
последних лет
Николай ЕФИМОВИЧ и Анна САЕД-ШАХ
Раиса Горбачева: "Я никогда
не вмешивалась в его дела".
О бывшей Первой леди страны столько домыслов и просто сплетен, что трудно
было представить, какая она в действительности. Оказалось - абсолютно
нормальная женщина. Разговор шел легко, она заразительно смеялась, немножко
кокетничала...
К "Комсомолке" у Раисы Максимовны, как выяснилось, особое отношение. В
самое трудное для семьи Горбачевых время - после путча - лишь наша газета
решилась напечатать форосский дневник жены последнего, советского генсека.
За это она, несмотря ни на что, до сих пор очень благодарна "Комсомолке".
- Как Вы жили все эти непростые годы после ухода Горбачева из Кремля?
Ведь не секрет, что когда человек теряет власть, то отношение к нему резко
меняется.
- Об этом тяжело вспоминать. Нас буквально за сутки выселили из служебной
квартиры. Дали здание для Фонда, но вскоре его отобрали. Причем с милицией,
наручниками... Страшный момент, когда в доме вдруг замолкает телефон. Но не
все от нас отвернулись. Многие из тех, кто работал с Горбачевым, ушли вместе
с ним. От девушек-стенографисток и до его помощников. Теперь работают в
Фонде на скромной зарплате.
- Вам, наверное, приходилось видеть Михаила Сергеевича отчаявшимся?
- Ни разу.
- Даже в тот момент, когда он узнал о решении беловежских "зубров"?
- Я думаю, именно бойцовские качества Горбачева и помогли ему выстоять
после всего того, что случилось. Он помог и мне пережить все то, что выпало
на нашу долю. В эти тяжелые дни не столько я ему, сколько он мне был
поддержкой.
- Говорят, что политика делает женщина. Вы согласны с этим?
- Любимая женщина, любящая жена могут сделать очень многое для мужчины.
Но талант политика, как и вообще талант, - это от Бога.
- Ваше открытое появление рядом с Михаилом Сергеевичем многих тогда
шокировало.
- У нас так, - если рядом с Рейганом его Нэнси, это совершенно нормально.
А если Горбачев появился с женой - это уже революция. Когда Михаил Сергеевич
стал главой государства, в России в отношении жен руководителей страны была
одна традиция - не существовать. И эта традиция была сформулирована еще со
времен Сталина. Жены главы государства как понятия вообще не было. Поэтому
мое появление рядом с Горбачевым и было воспринято как революция.
- К
...Поділитися у соцмережах
