Жанр: Мемуары
Раиса. Памяти Раисы Максимовной Горбачевой
... Михаила
Сергеевича с людьми звучал возглас: "Только бы не было войны!" А в 60-70-х
годах даже у меня, еще совсем молодой женщины-социолога, ходившей с опросным
листом от одного сельского двора к другому, люди, особенно женщины-матери,
выпытывали тревожно: "А войны не будет?" Я их спрашиваю о зарплате, о
работе, о детях, семье, об их нуждах, о том, как часто бывают они в кино,
клубе, в гостях - в опросных листах были и такие вопросы, - а они в ответ:
"Лишь бы не было войны!" Сейчас же ни подобных возгласов, ни таких извечных
вопросов нет. Угроза мирового пожара, угроза уничтожения, десятилетиями
остро ощущавшаяся каждым нашим домом, каждой семьей, по существу, развеяна.
Для моей страны, испокон веков лежащей на стыке двух миров, это - сдвиг
мироощущения, мировосприятия: от постоянной тревоги к обретению чувства
надежности.
Исчезло глобальное противостояние в мире. Мир для России, для Союза, для
всех людей Земли стал прочнее. Я горжусь: ведь это во многом благодаря
политической и государственной деятельности моего мужа. Горжусь его
Нобелевской премией мира. Конечно, меня тревожит, очень тревожит, чтобы не
возникло, не пришло сегодня противостояние внутри страны. Губительное и
бессмысленное, оно может стать трагедией не только нашего народа, но и
трагедией общечеловеческой. В мирном будущем - счастье и благополучие людей
Земли, счастье страны, наших детей и внуков, семьи Президента тоже.
Только что завершился март. Этот месяц особый в жизни Михаила Сергеевича.
В марте 1985 года его избрали Генеральным секретарем Центрального Комитета
Коммунистической партии Советского Союза. В марте 1990 года он стал первым
Президентом страны. 2 марта исполнилось 60 лет со дня его рождения.
Несколько тысяч теплых, дорогих для нас поздравлений и добрых пожеланий
получили мы от самых разных людей, из самых разных регионов, мест, точек
страны...
Получили мы в день рождения и много цветов. Роскошные розы, величавые
орхидеи, посланцы сердца - гвоздики, степные тюльпаны. Синие-синие, как цвет
надежды, ирисы. Пятна багрово-красных антуриумов,
желто-лилово-сиренево-белая фрезия. По традиции, Георгий Владимирович, я
дарю Михаилу Сергеевичу на день рождения фиалки. Хрупкий, изящный цветок с
запахом воздуха и весны. Для нас фиалка - символ молодости, память первого
года супружеской жизни, когда впервые после женитьбы мы с Михаилом
Сергеевичем приехали в его родное село. Знаете ли Вы эту южную традицию -
садик перед родительской хатой и запах растущей на грядках ночной фиалки?
Вот с тех пор фиалка и стала моим неизменным подарком.
От матери его и моей, от наших детей, внуков, братьев и сестер и от себя,
конечно, в этот день я сказала Михаилу Сергеевичу: "Спасибо за то, что ты
есть, что ты такой, как есть, и что мы - рядом с тобой".
Надеюсь, что здоровье не покинет и не подведет мужа. Ведь ему исполнилось
только 60. Надеюсь, что будут здоровы мои дети и внуки. Надеюсь, что и мне
судьба даст силы, как можно дольше быть с ними, рядом с мужем, помогая ему и
разделяя каждый удар сердца.
В нашей жизни было все - радости и горести, огромный труд и колоссальное
нервное напряжение, успехи и поражения, нужда, голод и материальное
благополучие. Мы прошли с ним через все это, сохранив первозданную основу
наших отношений и преданность нашим представлениям и идеалам. Я верю:
крепость духа, мужество, твердость помогут мужу выдержать сегодня небывалые
испытания тяжелейшего этапа нашей жизни.
Я - надеюсь.
Декабрь 1990 - апрель 1991 г.
Москва
Георгий ПРЯХИН
Как создавалась и выпускалась книга "Я надеюсь..."
Эту книгу мы с Раисой Максимовной начинали писать в канун 1991 года. Еще
не ведая того, что судьба четы Горбачевых, да и моя собственная, тоже
вложила уже в пишущую машинку (ну не компьютером же она пользуется?)
очередной чистый лист бумаги и подняла на изготовку пальцы... Разумеется,
участие в написании книги не являлось моей основной работой - основная
работа была другая, нервная, служивая, поглощала массу времени и сил. У
Раисы Максимовны, естественно, тоже хлопот было через край - помимо
"писательских". Поэтому встречались мы по вечерам, после рабочего дня. Я
приезжал в загородную резиденцию Президента СССР, располагавшуюся в местечке
с очень знаковым для российских властей - всех времен - наименованием
"Раздоры": даже указатель такой стоял по Рублевке. Не знаю, остался ли он
сейчас, раздоры-то остались, а вот указатель в духе времени могли и
спрятать. Свернув с шоссе, машина ныряла в туннель между сахарно
отсвечивавшими в сумерках сугробами и вскоре оказывалась перед двухэтажным
особняком, в мягко освещенном холле которого за красивыми застекленными
дверями уже встречала хрупкая, в свитере домашней вязки, в брюках и
босоножках-танкетках, женщина. Хорошо освещенная, в том числе и собственными
волосами, улыбалась из-за дверей с медными ручками и медною окантовкою и
махала приветливо рукой.
- Вы как птичка в золотой клетке, - пошутил я однажды.
- В позолоченной, - поправила, улыбнувшись.
Вряд ли желание написать книгу было продиктовано какими-то материальными
соображениями - гонорар и за русское издание и за иностранные Раиса
Максимовна, как известно, передала на оказание помощи детям, больным
лейкозами и другими злокачественными заболеваниями крови: над этой клиникой
она шефствовала до конца дней - тоже знаковое совпадение.
Ей подспудно хотелось объясниться.
Она несомненно чувствовала - она вообще многое тонко и горько чувствовала
и даже предчувствовала, полистайте книгу: во многих местах, например, она
говорит о муже напутственно и даже почти молитвенно, как будто знает, что
ему предстоит жить и одному, без нее, - чувствовала нараставшее отчуждение в
обществе по отношению к ней и, втайне уязвленная, хотела объясниться,
прорваться к уму и сердцу сквозь молву и хулу.
Ей хотелось, чтобы ее услыхали, узнали - такой, какова она, по ее мнению,
есть на самом деле, и такой - запомнили.
И разумеется, помочь мужу - даже этой тоненькой книжкой, ибо знала: все,
чем целятся в нее, предназначается в конечном счете ему.
Книжка состоит из шести бесед - "шести вечеров", шести интервью с
отступлениями. На самом деле вечеров, конечно, было больше. И разговоры,
разумеется, выходили за рамки готовящейся книги. И моя собеседница вопреки
тогдашнему расхожему мнению о ней была предельно искренна в этих разговорах,
в том числе в оценке некоторых ситуаций и некоторых людей. Эта искренность и
не позволяет мне воспроизводить по памяти то, что она оставила за пределами
книги. Приведу только один пример ее саморедактирования.
В книжке есть упоминание о миловидной французской охраннице Изабель,
которая дважды во время визитов опекала в Париже - с французской стороны -
Раису Максимовну. Они подружились, и в последний раз, в 1990 году, перед
отъездом Изабель отвела Раису Максимовну в сторонку и, стесняясь, сказала ей
- цитирую далее по книге.
"- Мадам, - сказала она. - По долгу службы я вижу много высоких особ. Я
переживаю за Вас... Вам будет тяжело".
А теперь цитирую не по книге, а по памяти - так, как мне пересказала этот
разговор Раиса Максимовна первоначально, без последующей нашей с нею - по ее
настоятельной инициативе - редактуры.
"- Мадам, - сказала она. - По долгу службы я вижу много высоких особ. Я
переживаю за Вас... Вас предадут. Многие люди, из тех, кто сейчас окружают
Вас, улыбаются Вам, Вас предадут и отвернутся от Вас..."
Шел девяностый год.
Уезжая, я оставлял вопросы для следующей встречи. Приезжал - включал
диктофон. Иногда она просила его отключить и перепроверяла, выполнил ли я ее
просьбу - с диктофоном управлялась увереннее меня: сказывалось
социологическое прошлое. Передавала мне ворох листков с ответами на мои
вопросы. Переписав или "озвучив" их, я возвращал эти листки хозяйке и
советовал их сберечь - чтобы никто потом не сказал, что книга целиком
написана мною, а не ею. Она улыбалась - не знаю, сохранились ли эти листки
сейчас: она заполняла их между домашними делами, но потом цепко сражалась со
мною за каждое написанное ею слово - даже когда я убеждал, что "разговорно"
так не говорят. Кстати, первоначальная идея книги принадлежала не мне и даже
не ей, а одному хорошему известному писателю, фронтовику. Я пытался
сговорить их работать вместе, но Раиса Максимовна все же выбрала в
собеседники меня. Думаю, тут сыграл исключительно земляческий фактор, потому
что из моих книг она слыхала только об "Интернате".
Сидели допоздна. Иногда звонил - с работы - М.С. К слову, сам он при
наших беседах ни разу не присутствовал и ни с какими ценными указаниями по
поводу книги ни разу не возникал.
И еще одна деталь: при мне Раиса Максимовна мужу на работу ни разу не
звонила: это тоже вопреки расхожему мнению, что она якобы "руководила"
Кремлем. Ей был присущ совершенно искренний, я бы даже сказал, несколько
патриархальный пиетет перед мужниной государственной работой.
...В 91-м году мою жену наряду с другими женщинами пригласили в канун 8
Марта в Дом приемов на улице Косыгина. Прием устраивала Раиса Максимовна.
Познакомившись - по протоколу - и с моей супругой, как и с другими
участницами приема, Раиса Максимовна из учтивости похвалила ей меня.
- Вы знаете, - сказала, улыбнувшись, моя жена, - хоть лично я его и не
знаю, но Ваш муж тоже хороший.
Они засмеялись.
Время показало, в том числе и год жизни М.С. без Раисы Максимовны, что
моя половина была абсолютно права: дай бог нам всем быть такими мужьями, как
Михаил Сергеевич.
Быть достойным мужем, особенно в современной России, - это уже много.
Сейчас, задним числом, поражаюсь действительно провидческой прозорливости
судьбы: в апреле 1991 года Раиса Горбачева читала в резиденции "Бориса
Годунова" и даже цитировала его мне - как будто готовилась здесь, под
Москвой, в Раздорах, к Форосу.
Да, закончили работу мы перед Пасхой. И на прощанье, в последний приезд,
она подарила мне красивую поделку: золоченое, с финифтью, в стиле Фаберже,
пасхальное яйцо.
- Сохраните, - сказала, - мне передал его Патриарх.
Я, к сожалению, не уточнил, какой из них: покойный патриарх Пимен, с
которым у Горбачевых тоже были хорошие отношения, или вновь избранный
Алексий Второй.
Так и стоит, светится оно сейчас у меня на полке среди книг. А строки эти
дописываю как раз в пасхальную, но уже 2000 года, неделю.
Раиса Максимовна все-таки прорвалась к своему народу - я ведь тоже был в
многотысячной процессии на Гоголевском бульваре в скорбные дни прощания с
нею и видел своими глазами: прорвалась. И отчасти даже вторично соединила с
народом своего мужа.
Она наконец услышана им, народом, оценена и оплакана - даже женщинами, с
которыми у нее всегда были осложнения.
Но все это, как, к горькому сожалению, и водится у нас в России, - ценою
смерти.
Царство ей небесное.
Виталий ГУСЕНКОВ
Непростая судьба книги "Я надеюсь..."
Утром 19 августа я позвонил из дома в Кремль руководителю аппарата
Президента СССР Болдину, который был едва ли не самым доверенным лицом
М.С.Горбачева. Попросил дежурного секретаря, хорошо знавшего меня, соединить
с Болдиным. Секретарь долго с кем-то совещался, а мне сказал, что его
начальника нет на месте. Ответ вызвал у меня еще больше вопросов по поводу
случившегося. Мы сразу же встретились с Г.В.Пряхиным, который, так же, как и
я, был референтом Президента СССР. Долго бродили по арбатским переулкам,
обсуждая события. Говорили о том, как можно помочь Горбачевым. Мы не знали,
что делать, к кому обратиться. Все, кого мы близко знали, были в Форосе.
Я вспомнил, что в ближайшее время предполагался выход в свет книги Раисы
Максимовны "Я надеюсь...". Пряхин хорошо знал, какое значение она придавала
своей книге, сколько сил и души было вложено в эту работу. Я сказал Георгию
Владимировичу, что тревожусь теперь за судьбу книги, что надо ее спасти во
что бы то ни стало и встретиться с директором издательства "Книга"
В.Н.Адамовым, с которым мы тесно сотрудничали в период передачи рукописи в
издательство. Условились, что я попытаюсь встретиться с Адамовым.
Я позвонил ему из телефона-автомата, и он тотчас же ответил:
"Приезжайте". До издательства, которое находилось тогда на улице Горького,
добирался "задворками". По улице шла колонна танков и бронетранспортеров.
Что и говорить, было жутковато...
Адамов сразу же принял меня и стал расспрашивать о том, что произошло,
что известно о судьбе Горбачевых. К сожалению, я не смог сказать ничего
вразумительного. Лишь сказал, что абсолютно не верю в утверждения ГКЧП о
болезни Горбачева.
Прямо спросил Виктора Николаевича, сможет ли он издать книгу. Ведь
неизвестно, как повернутся события, что будет дальше со всеми нами. Поэтому
выход в свет книги Раисы Максимовны - самое доброе дело, которое мы можем
сделать. Адамов, не колеблясь, ответил, что у него не было и нет сомнений:
книга уже в печати, и она выйдет. Он стал вслух размышлять, как
распространить книгу, если будет введена цензура. У меня есть надежные связи
в некоторых московских магазинах и особенно в союзных республиках, сказал
он.
Виктор Николаевич достал бутылку коньяка, и мы выпили за Горбачевых, за
книгу Раисы Максимовны. Адамов сдержал слово - книга вышла в срок. Спустя
какое-то время Адамов поделился со мной "секретом": утром 19 августа он
собрал членов коллегии издательства и поставил вопрос о книге. Из всего
состава коллегии лишь один предложил подождать до тех пор, пока не
прояснится ситуация. Его сомнения были отвергнуты.
По возвращении из Фороса Раиса Максимовна недели две не звонила мне. А
когда позвонила, подробно рассказала о событиях на форосской даче. Я
чувствовал, как она переживает, да она и не скрывала этого. У нее случился
микроинсульт, было задето зрение.
Отвечая на ее вопрос, как обстоят дела с книгой, я рассказал о встрече с
Адамовым 19 августа. Позднее мне сообщили, что руководство другого
издательства, в которое была передана рукопись книги, решило в дни путча
рассыпать типографский набор. Быстрый провал авантюры ГКЧП помешал
осуществлению этого решения.
Раиса Максимовна была очень рада выходу книги. Помню ее слова, что в
трудной драматической обстановке публикация "Я надеюсь..." стала для нее
моральной поддержкой. Она говорила тогда, что набралось много материала и
она хочет написать другую книгу - о встречах с разными людьми в Советском
Союзе и во время поездок в другие страны.
Гонорар за книгу "Я надеюсь..." Раиса Максимовна передала в детскую
клинику для лечения лейкозов.
Юрий СОЛОМОНОВ
Визит Первой леди
В России никогда не любили жен великих людей.
Неприязнь проистекает из некоего несоответствия избранницы тому идеалу,
который мерещится возбужденной общественности. Не соответствовала Наталья
Николаевна Гончарова мужу своему Александру Сергеевичу, больше того, по
мнению многих, она-то его и сгубила.
А разве не от Софьи Андреевны отправился Лев Николаевич Толстой помирать
на станцию Астапово? Он гений. А она кто? Напоминала о том, что дети должны
жить "как все". Что "нужно иметь деньги, надо выдавать дочерей замуж...
нельзя ссориться с правительством, иначе могут сослать".
Это все Софья Андреевна, по словам одного исследователя, советовала
великому писателю. А вот другая супруга, Елена Георгиевна Боннэр, великому
гражданину Андрею Дмитриевичу Сахарову, напротив, советовала с
правительством ссориться. Да так, чтобы сослали. Во всяком случае, на этой
версии настаивала не только молва, но и официальная пресса. Если верить
некоторым публикациям, выходившим в трудные для Сахарова годы, то жена-то
его и подбила на путь еретика и диссидента. Это уж мы позже узнаем, от
самого Андрея Дмитриевича, что жена была ему настоящим другом, разделила с
ним все испытания. Узнать вроде узнали, но когда Сахарова не стало, другой
вопрос начал занимать любопытствующих граждан: чего это вдова академика
вытворяет - то интервью даст, то статью напишет?..
Действительно, нехорошо, Елена Георгиевна, неужто места своего не знаете?
И уж кого больше всего хочется одернуть нашим милым ценителям прекрасного
пола, так это Раису Максимовну Горбачеву. Вот уж кто действительно много на
себя берет! Вы посмотрите: куда муж - туда и она. Он - за рубеж, и она -
рядом. Он выступает по телевидению, и она - туда же. Как тут не возмутиться!
...Я глубоко убежден, что эти мои заметки не будут продавать из-под полы
на Пушкинской площади. Товарец не тот. Вот если бы я по примеру неких
полуанонимных "биографов" сумел превратить простую и ясную жизнь супругов
Горбачевых в нечто такое, чему и определения-то нет, вот тогда бы да!
Нет, ребята зря времени не теряют. Один "правдолюбец" занят выявлением
национального состава семьи, другой ищет ее вклады в швейцарских банках...
Ну и, конечно, в Раисе Максимовне в силу давней российской традиции видят
некий источник как индивидуального, так и общественного зла.
Честно говоря, мне вовсе не нравится, когда толпы ликующих людей несутся
за автомобилем и восторженно орут: "Раиса! Раиса!" Я лично не бежал, но
видел, как это с упоением проделывали жители итальянского города Мессина.
Я наблюдал, как в Финляндии под проливным дождем стояли две старушки и
ждали, когда высокая гостья осмотрит памятник Сибелиусу и пройдет мимо них.
Тогда они вручат ей свой скромный букет и пожмут руку.
Я сам слышал, как в предместье Бостона, в колледже Уэллсли, сотни
студенток самого престижного женского учебного заведения Америки
рукоплескали жене нашего Президента...
Это все обывательские страсти - скажут мои предполагаемые оппоненты.
Конечно, можно и так - восторги иностранцев отнести к низменным инстинктам
толпы, а отечественные сплетни и вздор, тиражируемые нашей бульварной
прессой, - к достижениям демократии и гласности.
Хорошо, отнесем восторги иностранцев к излишней эмоциональности, к тому,
что мы привыкли мерить строгой научной формулой: "С жиру бесятся..." Но
протокол... куда девать принятый во всем цивилизованном мире протокол,
согласно которому жены руководителей государств сопровождают своих мужей во
время различных визитов, поездок?
Допустим, с протоколом я согласен, говорит мне все тот же ревнивый
оппонент, но почему ее по телевизору показывают? Почему она еще и выступает
и чего-то говорит? А в газетах зачем про нее?
Да потому, что она - жена Президента и представляет этой своей, если
хотите, должностью ту сторону политики, которую сам Горбачев, хоть
расшибется, а не представит.
Есть в протоколе международных встреч такое понятие - "вторая программа".
Это программа встреч жен глав государств... целое мероприятие с участием
представителей национальной интеллигенции двух стран, широкой
общественности. У меня хранится аккредитационная журналистская карточка,
выданная спецслужбой Белого дома. Спецпропуск, на котором значится: "Визит
Первой леди". Почему именно у меня? Дело в том, что почти всегда маршруты
второй программы пересекают территорию культуры - библиотеки, выставки,
театры, музеи... Поэтому, работая в "Советской культуре" и освещая некоторые
официальные визиты М.С.Горбачева, я просто обязан был не выпускать из поля
зрения и вторую программу.
Помню, как в Риме на открытии советской выставки к Раисе Максимовне
пробралась худенькая седовласая женщина и стала что-то очень быстро говорить
по-русски.
Потом я подошел к этой женщине. Ее звали Ирина Леонидовна Сологуб, она
была дочерью русского художника, уехавшего из России после революции. Она
говорила Горбачевой, что решила подарить нашей стране, своей Родине,
небольшой земельный участок на Капри. При одном условии - чтобы на этом
участке был построен международный Центр культуры.
"А почему вы обратились к жене Президента?" - спросил я. "Горбачеву я
написала, - сказала она. - Но, понимаете, одной женщине не надо долго
объяснять другой того, что основано на чувствах".
Конечно, женщины всегда скорее поймут друг друга, и такие встречи есть
элемент больше народной, чем официальной дипломатии. Все это так. Но не
будем лукавить и зададимся другим вопросом: есть ли у Раисы Максимовны право
говорить от имени нас и нашей культуры? Разве такое право дано ей лишь одним
свидетельством о браке?
Пусть вам это не кажется смешным, но уже само возникновение сомнений
говорит в ее пользу. Нам ведь и в голову не приходило рассуждать о подобных
материях на примере жен Брежнева или Черненко. Там, по обывательскому
разумению, женщина занимала то место, которое она и должна занимать. А тут
вот нас что-то раздражает. Не просто супруга, а еще и с ученой степенью, еще
и член правления Советского фонда культуры...
Впрочем, регалии - это еще не доказательства любви к культуре Отечества.
Лучше я процитирую одно письмо.
"...Цель этого письма заключается в том, чтобы от всего сердца
поблагодарить Вас за тот интерес и внимание, которые Вы проявляете к
созданию Музея семьи Бенуа, охватывающей 250 лет российской культуры и
художественной жизни нашей страны, в городе Петродворце, ближайших
окрестностях героического Ленинграда, откуда родом почти все члены
"творческой части" нашей обширной художественной семьи, столько сделавшей
для ознакомления и распространения национального русского искусства..."
Простите автору и возвышенность тона, и некую старомодность стиля.
Н.А.Бенуа, написавший это письмо Р.М.Горбачевой, имеет на это право. А она
имеет право на эти благодарности, ибо действительно много сделала для того,
чтобы в Петродворце появился прекрасный Музей семьи Бенуа. Здесь автору
надобно бы впасть в перечислительность и начать рассказывать о том, когда,
где и сколько сделано супругой Президента для укрепления нашей культуры.
Действительно, мне нетрудно привести цифры, говорящие о постоянном
стремлении Р.М.Горбачевой к благотворительности, о внимании не только к
памятникам культуры, но и к школам-интернатам, домам престарелых... "Знаем
мы это стремление, - уже слышится всезнающий голос, - значит, денег куры не
клюют". Вот и получится: я буду перечислять, а мой воображаемый оппонент -
скептически кивать головой. А когда закончу, он молвит: "Конечно, будучи
женой главы государства, легко быть доброй и заботливой".
Да, это так. Но еще легче жене Президента доброй и заботливой не быть.
Жить тихо, в свое удовольствие, как это умели делать другие жены первых лиц,
- и все дела. Особенно, если догадываешься - есть критики каждого твоего
шага, каждого произнесенного слова, каждого туалета. Одним не нравится
голос, другим манера держаться, третьим...
Ах, если бы супругу для Президента дозволено было выбирать
референдумом!.. Боюсь, что Михаил Сергеевич остался бы холостяком.
Понимаю, на фоне нашей общей экономической, социальной неустроенности,
при тотальной нервозности кажущееся безоблачным житие президентской семьи
кого-то может и раздражать. Не только любителей пересудов.
Но я ведь не призываю к массовому объяснению в любви и к всеобщему
одобрению любого шага Горбачева и его супруги. Тем более что перед нами
прежде всего живые люди со всеми присущими им свойствами. Помню, как однажды
Р.М.Горбачева, словно предваряя каверзный вопрос, сказала окружившим ее
людям: "А почему я не должна с ним ездить? Галстук поправить, лекарства
дать, если прихворнет... Кто лучше меня это сделает?"
Вот так. Обычная человеческая жизнь, простые и ясные чувства. Невидимые
нам за официальными протоколами, рапортами почетных караулов и
торжественными речами.
Почему-то вспомнился Виктор Борисович Шкловский, который в своей книге о
Толстом написал:
"В Библии сказано: враги человеку домашние его. Это неправда. Человек
приносит на домашних свою робость, собственную нерешительность: они его
оправдание и его гибель, если он не переделает жизнь".
Хочется, чтобы человек жизнь переделывал. Потому что, когда у него не
получается, всегда находятся те, кто на домашних его кивать начинает.
Что делать, французы и те настаивают: "Шерше ля фам!"
А у нас - Россия...
"Милосердие", № 4, 1990 г.
II
Смысл нашего существования - культура
Р.М. ГОРБАЧЕВА
"Смысл нашего существования - это наш народ, наша национальная культура"
(ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ НА ЗАСЕДАНИИ ПРЕЗИДИУМА СОВЕТСКОГО ФОНДА КУЛЬТУРЫ, 16
ИЮНЯ 1988 ГОДА)
Прошло уже полтора года, как мы существуем. И я думаю, у всех нас есть
масса впечатлений о том, как мы работаем, что мы делаем.
Я предложила, и Георг Васильевич поддержал, чтобы мы в непосредственной,
товарищеской обстановке обменялись мнениями, высказали свои соображения, ибо
все мы ответственны за это явление - Советский фонд культуры и все с ним
непосредственно связаны.
Что меня тревожит, что я хотела сказать о деятельности Фонда? Наверное,
все мы согласимся, что сделано уже немало, Фондом реализовано очень много
идей. Каждый из нас вносит какой-то вклад.
Но вместе с тем, я думаю, мы должны согласиться, что мы еще не стали тем,
что от нас ждали и ждут. Не стали мы еще в полной мере признанными, не
...Закладка в соц.сетях
