Жанр: Мемуары
Поэзия александра блока
...ами пронзающий взор",
"твой разящий, твой взор, твой кинжал". Мы часто употребляем в языке метафору "под
покровом ночи"; Блок говорит вместо этого о "шлеме ночи" (так уже в древнегерманской
поэзии, где слово шлем - "Helm", вероятно, еще ощущалось, как связанное с глаголом
"helan"-"прятать", "покрывать", откуда обычное выражение: "под шлемом ночи").
Поднялась стезею млечной,
Осиянная- плывет.
Красный шлем остроконечный
Бороздит небесный свод..,
Мы говорим: "ветер воет", "метель поет". Последняя метафора, менее обычная в
разговорной речи, становится у Блока исходным моментом в развитии длинного
метафорического ряда: "вьюга пела", "песни вьюги легковейной", "нет исхода вьюгам
певучим", "когда мятель поет, поет". Оригинальнее метафорическое новообразование:
"вьюжные трели" (ср. у Фета": "У пурпурной колыбели трели мая прозвенели") или "бубен
мятели", "бубенцы" ("и взлетающий бубен метели, бубенцами призывно звуча". Ио чаще
всего Блок употребляет другой, не менее смелый неологизм: "мятель трубит". Напр.: "как
вдали запевала мятель, к небесам поднимая трубу", "и мчимся в осенние дали, и слушаем
дальние трубы". "по полям гуляет смерть, снеговой трубач"- и с перенесением метафоры
на сродные световые впечатления: "и за кружевом тонкой березы золотая запела труба"
("Пляски осенние". Или другое, родственное по направлению метафоризации новообразование:
звучат рога мятели. Напр.: "Звучали рога снежным мятельным хором...
Летели снега, звенели рога налетающей ночи", "и поют, поют рога"-и с расширением предмета
метафоризации:
Петухи поют к заутрене.
Ночь испуганно бежит.
Хриплый рог туманов утренних
За спиной ее трубит...
Другая существенная особенность метафорического стиля Блока-последовательное
развитие метафор. Напр., обычная языковая метафора "горькие слова", "сладкие речи" и т. п.
развернута следующим образом: "Разве яркая бабочка я? Горек мне мед твоих слов..." При
этом, как мы уже говорили выше, метафора из простого метафорического признака
становится сложной метафорической темой - как бы поэтической реальностью. Так
"змеиные кудри" возлюбленной, в приведенном выше примере- уже не кудри, а змеи,
опутывающие поэта: "И чертями змеями распуталась коса. И змеи окрутили мой ум и дух
высокий..." и т. д. Раскинувшиеся веером, как карты, огни далекого города, становятся
"картами ночи", по которым возлюбленная - гадает:
Болотистым, пустынным лугом
Летим одни.
Вон, точно карты, полукругом
Расходятся огни.
Гадай, дитя, по картам ночи
Где твой маяк...
Развернутая таким, образом по своим внутренним, имманентным законам метафора нередко
вступает в противоречие с вещественно-логическим смыслом окружающих слов, с которым
поэт намеренно не считается. Огни могут "раскинуться, как карты"-полукругом; по картам-можно
гадать; но нельзя (с логической точки зрения "гадать по картам ночи".
Актуализируя наглядное представление, зрительный образ, скрытый в потенциальном
состоянии в каждой отдельной части словесного построения, мы получаем сложное целое-с
логической точки зрения внутренне противоречивое * иррациональное.
* Вопрос о возможности актуализации словесного образа является предметом обсуждения в интересной работе
В.Э. Сеземана "Образность поэтической речи", прочитанной в собрании "Общества изучения художественной
словесности".
Сходный пример - в другом стихотворении. Мы говорим - "горячее сердце", "пламя
страсти", "сердце г о р и т". Отсюда в последовательном развитии-"костер души", сердце,
"сгорающее на костре". (Ср. у Брюсова в цикле "Мгновения": "костра расторгнутая сила
двух тел сожгла одну мечту..." и т. д.. Поэт предлагает нам в темную звездную мочь
посмотреть, как "Сердца горят над бездной", озаряя окрестный мрак. Здесь уже намеренное
противоречие, с логической точки зрения, между реальным и метафорическим планом:
Темно в комнатах и душноВыйди
ночью-ночью звездной,
Полюбуйся равнодушно,
Как сердца горят над б е з д н о й.
Их костры далеко зримы,
Озаряя мрак окрестный.
Их мечты неутолимы,
Непомерны, неизвестны...
Под именем "катахрезы" античная риторика объединяла различные случаи таких
внутренне противоречивых образов- противоречие между первоначальным, реальным
смыслом слова и его метафорическим, переносным употреблением (тип: "красные чернила",
"паровая конка") или противоречие между двумя сопостановленными поэтом метафорическими
рядами (наиболее известный пример у Шекспира, в монологе Гамлета: "вооружиться
против моря забот" - "to take arms against a sea of troubles"). С точки зрения рациональной,
логической поэтики эпохи классицизма, катахреза является ошибкой стиля; Однако
логическая точка зрения неприменима к художественному произведению: перед судом
логических законов тождества и противоречия всякая метафора, хотя бы - "жемчужные
звезды", является логической ошибкой, "поэтической ложью". Последовательные
представители рационализма в искусстве, действительно, доходили до отрицания метафоры,
как "поэтической лжи" (напр. Barrat в книге "Le style poetique et la revolution romantique"
критикует романтиков, в особенности-Виктора Гюго, за поэтическую "лживость" литературного
стиля); в рационалистической поэтике французского классицизма новые метафоры,
неосвещенные долговременным употреблением в литературном языке, у великих поэтов XVII
века, не получившие место в Академическом Словаре (т. е говоря другими словами, не
потерявшие, благодаря своей привычности, специфического характера оригинального и
нового "приема") рассматривались, как ошибка стиля. Романтическая поэтика снова вводит
в искусство индивидуальную метафору. как прием романтического преображения мира. Вместе
с ней появляется и катахреза-признак иррационального поэтического стиля, О Блоке
мы может сказать, что катахреза в его творчестве-постоянный и особо действенный прием.
Развертывая метафору по внутренним художественным законам, он не только не избегает,
логических противоречий с реальным, вещественным смыслом других слов, но как бы
намеренно подчеркивает эту несогласованность, чтобы создать впечатление
иррационального, сверхреального, фантастического. В тех местах его стихотворений, где
мистический экстаз или исступление поэта не находит себе выражения в рациональном
слове, как "запредельные звучания" врываются эти диссонирующие метафоры:
В легком сердце-страсть и беспечность,
Словно с моря мне подан знак.
Над бездонным провалом в в е ч н о с т ь,
Задыхаясь, летит рысак...
Источник последней метафоры в явлениях языка совершенно ясен. Мы говорим нередко:
"в душе его таятся бездны", "он ходит над бездной", "любовь над безднами" и т. д. Это
ощущение полета над бездной реализуется поэтом при развертывании метафорического ряда
("над бездонным провалом в вечность... летит...") совершенно независимо от противоречия,
которое возникает при актуализации этого образа в реальной обстановке поездки на лихаче
на острова ("...задыхаясь, летит рысак..."). В некоторых стихотворениях более раннего
периода как бы подготовляется эта смелая катахреза, даны ее варианты, более осторожные,
психологически и рационально мотивированные. Напр. "Лишь скакуна неровный топот к а к
бы с далекой высоты", "и эхо над пустыней звонкой от цоканья копыт", "и мерим ночные
дороги, холодные в ы с и мои..." Сопоставлением этих примеров создается постепенно то
ощущение высоты и глубины и полета скакуна над бездной, которое потом в цитированной
строфе дается немотивированным и в кажущемся противоречии реального и
иносказательного смысла.
Впечатление катахрезы возникает также в тех случаях, когда поэт вводит метафорический
ряд в последовательное развитие реального ряда совершенно неожиданно и неподготовлено,
без всякого логического , оправдания и явственной связи. Наиболее характерные примеры
встречаются опять в изображении любовного экстаза, мистически взволнованного
страстного чувства; причем впечатление иррационального, фантастического, выходящего за
грани обычного сознания подчеркивается этим художественно рассчитанным диссонансом.
Так в уже цитированном "послании" к В.:
Валентина, звезда, мечтанье!
Как поют твои с о л о в ь и..!
Или:
Страшный мир! Он для сердца тесен,
В нем твоих поцелуев бред,
Т е м н ы й м о р о к цыганских
песен,
Торопливый полет комет
Сходный пример-в одном из "ресторанных" стихотворений:
...Взор во взор-и жгуче синий
Обозначился простор.
Магдалина! Магдалина!
Веет ветер из пустыни
Раздувающий костер...
Таким же образом среди реальных исторических образов "Куликова Поля" внезапно и
логически неподготовлено врывается, как 6ы из иной реальности, символический образ
степной кобылицы:
Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
Степную даль.
В стенном дыму блеснет снятое знамя
И ханской сабли сталь...
И вечный бой! Покой ним только снится
Сквозь кровь и пыль...
Летит летит степная к о б ы л и ц а
И мнет ковыль...
Не менее сильно впечатление иррационального, когда начало стихотворения
непосредственно и без подготовки вводит нас в метафорический ряд, в последовательность
иносказаний, отгадка которых не дается:
А под маской б ы л о звездно
Улыбалась чья то повесть,
Короталась тихо ночь.
И задумчивая совесть,
Тихо плавая над бездной,
Уводила время прочь.
И в руках, когда-то строгих,
Был бокал стеклянных влаг.
Ночь сходила на чертоги,
Замедляя шаг...
Мы сказали бы в последовательном рассказе: "Поэт вернулся из гостей домой. Теперь он
один и может снять маску. "А под маской"-в душе поэта- "было звездно". Воспоминания
прежней жизни улыбались ему, как "чья то" чужая, но знакомая "повесть". И вспоминая о
прошлом, совесть ею не заглядывала в бездну пережитого, а только тихо наклонялась над
ней..." и т. п. В таком рассказе метафоры подготовлены, психологически связаны и
мотивированы: в рассказе Блока они поражают загадочностью, благодаря внезапному началу
и внезапным переходам. Ср. наиболее трудное в этом отношении стихотворение
посвященное Ночи?.. или Возлюбленной?
Шлейф, забрызганный звездами,
Синий, синий, синий взор.
Меж землей и небесами
Вихрем поднятый костер.
Жизнь и смерть в круженьи вечном,
Вся в щелках тугихТы-путям
открыта млечным,
Скрыта в тучах грозовых...
Если даже дана "отгадка"-логическое значение метафоры, оно обыкновенно следует
после загадки, а не подготовляет ее, не ослабляет ее неожиданности. Напр. в "Трех
посланиях", начало:
Черный ворон в сумраке снежном,
Черный бархат на смуглых плечах...
Или сродно:
Лишь бархат алый, алой ризой,
Лишь свет зари покрыл меня...
Особой формой катахрезы являются случаи столкновения двух различных
метафорических рядов (по указанному выше типу: "вооружиться против моря забот".
Актуализация всех элементов сложного целого в наглядном образе здесь уже решительно
невозможна, впечатление иррациональности всего построения достигает наибольшей силы.
Такие случаи у Блока чрезвычайно многочисленны: основная метафора становится тотчас же
объектом метафоризации для одной или нескольких производных метафор, как 6ы второй
степени, идущих по разным направлениям. Так, к первой метафоре - "вопли скрипок"-
присоединяется вторая, производная метафора: "дальних скрипок вопль туманный", "чтоб в
пустынном вопле скрипок"; к основной метафоре-"мятель стонет" (ср. у Бальмонта:
"тихий стон мятели" прибавляется производная из другого метафорического ряда; "и под
знойным снежным стоном" или из третьего - "пожар мятели белокрылой". Такое же
сплетение разнородных метафор и приведенном выше стихотворении "А под массой было
звездно". Уже внезапное начало иносказательного характера "А под маской..." затрудняет
логическое понимание; тем более поражает новая метафора, так же внезапно переходящая в
иной ряд представлений, совершенно диссонирующий: "А под маской было...
з в е з д н о". Но тот же закон, который управляет соединением разнородных метафор в
малой единице- предложении, распространяется на целую строфу и дальше-па целое
стихотворение. Напр. в изображении "Демона" (скорее Врубеля, чем Лермонтова;
...В томленьи твоем исступленном
Тоска небывалой весны
Горит мне лучем отдаленным
И тянется песней зурны...
...И в горном закатном пожаре,
В разливах синеющих крыл,
С тобою, с мечтой о Тамаре
Я, горний, навеки без сил...
Таким образом, как поэзия метафоры, лирика Блока необычайно смело и последовательно
развивает прием метафорического стиля. Поэт-романтик не только окончательно
освобождается от зависимости по отношению к логическим нормам развития речи, от
робкой оглядки в сторону логической ясности, последовательности, он отказывается даже от
возможности актуализировать словесное построение в непротиворечивый образ, (наглядное
представление), т. е. вступает на путь логического противоречия, диссонанса, как
художественного приема, мотивированного иррациональностью общего замысла поэта, и
этом отношении Блок-вполне оригинален и имеет среди русских поэтов-романтиков и
первых символистов лишь робких предшественников. Что касается новейших поэтов, то
некоторые из них, как Мандельштам или Маяковский или имажинисты пошли еще дальше
Блока в раскрепощении метафорического построения от норм логически понятной и
последовательной практической речи, но, тем не менее, в основном-они всецело являются
его учениками. Так напр. "пожар сердца" у Маяковского, с пожарными в "сапожищах" и т. д.
с формальной точки зрения ничем не отличается от сердца, "сгорающего на костре" и
освещающего ночью "мрак окрестный" в цитированном выше стихотворении Блока. И в том
и в другом примере развитие метафоры приводит к ее "реализации", а эта последняя - к
противоречиво метафорической реальности с действительностью жизни, метафорического
ряда и ряда реального. Разница только в том, что противоречие, диссонанс, катахреза в
романтическом творчестве Блока мотивируется иррациональностью поэтического
переживания; у Маяковского прием лишен этой мотивировки, является "самоценным" и
вследствие того естественно производит впечатление комического гротеска, грандиозной и
увлекательной буффонады, и имеете с тем, может показаться более оригинальным и новым,
чем при внимательном сопоставлении с такими же приемами в поэзии Блока.
V.
Когда поэт-мистик сознает невыразимость в слове переживания божественного и
бесконечного, он обозначает невыразимое и таинственное с помощью иносказания или
символа. Романтическая поэзия в этом смысле всегда была поэзией символов, и современнее
символисты лишь продолжают поэтическую традицию, уходящую в глубь веков.
Мы называем символом в поэзии особый тип метафоры - предмет или действие
внешнего мира, обозначающие явление мира духовного или душевного по принципу
сходства. Свою традиционную символику имеет народная песня: Жемчуг обозначает горе
(слезы), сорвать розу значит поцеловать девушку, вкусить ее любви (ср. известное стих. Гёте
"Heidenroslein", написанное в духе народной песни). Традиционная символика религиозного
искусства нередко, основывается на перетолковании народно-поэтического символа; напр.
роза-Дева Мария, мистическая роза-вечная женственность (ср. у Пушкина: "Lumen coeli,
sancta rosa!"). В свою очередь мистическая поэзия охотно пользуется уже сложившейся
религиозной символикой; "поэтику Розы" мы находим у целого ряда средневековых поэтов
(напр. у Данте), в новейшее время-у романтиков (Брентано "Романсы о Розах", Гофман
"Эликсиры сатаны"). Вл. Соловьев в "Песне Офитов" следует за традиционной символикой
гностических сект:
Белую лилию с розой,
С алою розою мы сочетаем.
Тайной пророческой грезой
Вечную истину мы обретаем.
Вслед за Вл. Соловьевым и символисты (Вяч. Иванов в "Газэлах о Розе", Андрей Белый)
нередко прибегали к символом церкви или мистических сект. Блок использовал эту
традицию в лирической драме "Роза и крест" (символика розенкрейцеров-крест,
увенчанный розами; ср. в особенности Гёте "Таинства"):
О, как далек от тебя, Изора,
Тот феей данный,
Тот выцветший крест...
Цвети, о роза,
В саду заветном
Благоухай, пока над миром
Плывет священная весна!...
Тверже стой на страже, Бертран,
Не увянет роза твоя...
Но в поэзии символистов, основанной на индивидуалистическом переживании
божественного, на субъективно-окрашенном мистическом опыте, традиционная символика
обычно заменяется индивидуальной, или по крайней мере, традиционные символы являются
в новом, субъективном истолковании. Так,- в поэзии Блока, который среди наших
современников является, по преимуществу, поэтом иносказаний и символов.
Язык лирических стихотворений Блока, особенно в первых двух книгах, слагается в ряд
привычных иносказаний. Поэт как бы пренебрегает обычным значением слов и создает себе
особую метафорическую речь, вторую ступень языка над первой, нормальной ступенью,
пользуясь этим символическим языком для обозначения переживаний, невыразимых для
прозаической; речи. Конечно, это обозначение не является логически точным, как в языке;
понятий; оно лишь знаменует сложное и трудно уловимое явление духовной жизни, дает
намек на неопределимый и таинственный мир мистических переживаний. создает
поэтическое настроение благоприятное для погружения души в этот мир. Читая
произведения Блока мы можем составить себе целый словарь таких иносказаний:
"ночь", "вечер", "мрак", "туманы" (особенно-"голубые туманы"), "мгла", "сумерки",
"ветер", "буря", "вьюга", "мятель", "иней", "зима", "весна","лазурь", "розы", "утро",
"заря" ("рассвет"), "даль" ("дальняя страна", ,"дальний берег"), "путь" ("дорога", "тропа")
и мн. др., а также- привычные метафоры страсти: "пламя", "костер", "вино", "кубок" и пр.
В выборе этих символов особенно ясно сказывается зависимость молодого Блока от Вл.
Соловьева, первого русского поэта-символиста. Мы находим у Вл. Соловьева почти все
излюбленные символы, которые приобрели такое важное значение в поэзии его ученика.
Напр., весна: Еще незримая, уже звучит и веет дыханьем вечности грядущая весна... Весна
умчалась,; и нам осталась лишь память о весне...; лазурь: О, как в тебе лазури чистой много и
черных, черных туч... Вся в лазури сегодня явилась предо мною царица моя... Лазурь кругом,
лазурь в душе моей (ср. у Блока: "ты лазурью сильна", "ты, лазурью золотою просиявшая
навек", "твоей лазурью процвести..."); розы: Свет, из тьмы. Над черной глыбой вознестись
бы не могли бы лики роз твоих.... И вдруг посыпались зарей вечерней розы... Дышали розами
земля и неба круг...; заря: Боролася заря с последними звездами; туман:-когда в синеющем
тумане житейский путь... В тумане утреннем, неверными шагами... Среди седых туманов
явилась ты на свет...; вьюги (снежные, знойные; ср. у Блока, "в снегах забвенья догореть"): В
стране морозных вьюг; среди седых туманов..., Под чуждой властью знойной вьюги...
Утихают сердечные вьюги...; дальний берег, дальний храм:-Я шел к таинственным и
чудным берегам... Меня дождется мой заветный храм... и др.
В юношеских стихах Блока разгадка этих символов не представляет затруднения; они
шаблонны и неподвижны и не получили еще самостоятельной поэтической реальности:
Пусть светит месяц-ночь темна,
Пусть жизнь приносит людям счастье,
В моей душе любви весна
Не сменит бурного ненастья...
Это-наивная символика типа: "Чем ночь темней, тем ярче звезды", с откровенным
обнажением иносказательного характера словоупотребления: любви, весна-в моей душе.
Ср. в других стихотворениях тех же годов: "А в с е р д ц е замирая, пел дальний голос песнь
рассвета". Или: "когда б я мог дохнуть ей в душу весенним счастьем в зимний день...". Так
нередко у Соловьева: "Тает лед. Утихают сердечные вьюги,.." Но после первых опытов в
таком роде поэт переходит к более свободному и смелому пользованию языком иносказаний.
"В Стихах о Прекрасной Даме" обычный тип построения символического стихотворения
такой: из основной ситуации, иносказательной темь, следуют отдельные детали, имеющие
также некоторый общий символический смысл. Такой ситуацией является, напр., образ
поэта, как рыцаря, молитвенно склоненного перед божественной Невестой ("Вхожу я в
темные храмы...", "Предчувствую Тебя...", "Растут невнятно розовые тени...") или -как
странника, идущего по дальнему пути, в неведомую страну, к далекому храму, или чертогу
царицы ("Отдых напрасен. Дорога крута...", "Я шел к блаженству..."; ср. у Вл. Соловьева: "В
тумане утреннем, неверными шагами..."). В связи с основным символическим заданием
различные элементы обычного пейзажа Блоковских стихов-весеннее утро, заря, сумерки
вечера и т. д. приобретают символический смысл; более глубокое значение как 6ы
просвечивает через непосредственный, ближайший смысл употребляемых слов. Напр. в
стихотворении, написанном на обычную тему "плаванья" по "морю жизни":
Теряет берег очертанья.
Плыви челнок!
Плыви вперед без содроганья-
Мой сон глубок.
Его покоя не нарушит
Громада волн,
Когда со стоном вниз обрушит
На утлый челн.
В тумане чистом и глубоком
Челнок, плыви!
Все о бессмертии в сне далеком
Мечты мои.
Разгадка отдельных элементов сложного символического образа в системе логически
точных отвлеченных понятий в таких случаях уже невозможна. В основную символическую
ситуацию отдельные элементы символического пейзажа, входят по имманентному
художественному закону, как бы развивая детали намеченной общей темы. Еще незаметнее
этот символический задний план в таком весеннем пейзаже:
Мы живем в старинной келье,
У разлива вод,
Здесь весной кипит веселье,
И река поет.
И в предвестие веселий,
В день весенних бурь
К нам прольется в двери келий
Светлая лазурь.
И полны заветной дрожью
Долгожданных лет
Мы помчимся к бездорожью
В несказанный свет.
Во второй книге стихов меняется не только содержание символов (новый "ландшафт
души":, вместо весенних зорь -зимние вьюги, снежные мятели), но самый метод
символизации. Символы лишаются своей статической неподвижности, приобретают
движение, динамизм. Процесс развертывания символа, его реализация в. метафорическую
тему целого стихотворения, сложное сплетение отдельных символических рядов напоминает
то, что, выше было сказано о процессе развития и реализации метафор. В этом отношении
особенно поучительны стихотворения в отделе "Снежная Маска".
Мы говорим в разговорном языке: "холодное чувство", "холодное сердце". "Я победил
холодное забвенье" (Бальмонт) - обычная прозаическая метафора. Блок обновляет эту
метафору, он создает метафорический неологизм по типу, привычному для нашего языкового
мышления, но непривычным сочетанием слов: "снежное сердце", "сердце, занесенное
снегом".или для данного примера: "в снегах забвенья догореть..." Последовательное
развитие символа приводит к его реализации, как поэтической темы. Поэт уже не говорит,
что "снежная вьюга" - "в сердце" (ср. "а в сердце, замирая, пел далекий голос песнь рассвета");
уже не в душе поэта проносится звонкая вьюга, но сам поэт занесен этой вьюгой,
которая стала реальностью - по крайней мере поэтической;
...И нет моей завидней долиВ
снегах забвенья догореть,
И на прибрежном, спешном поле
Под звонкой вьюгой умереть...
Поэтический символ снежной "вьюги" восходит к лирике
Вл. Соловьева (ср. в особенности "в стране морозных вьюг"), и в духе Соловьева он
развивается в ранних стихах Блока:
Ты проснешься, будет ночь и вьюга
Холодна.
Ты тогда с душой надежной друга
Не одна.
Пусть вокруг зима и ветер воет-
Я с тобой,
Друг тебя от зимних бурь укроет
Всей душой...
Здесь поэтический символ остается неподвижным и шаблонным; его иносказательный
смысл- обнажен. Совершенно иначе в "Снежной Маске", где метафора развивается по
своим внутренним законам, образ получает движение, обогащается новыми признаками и,
как особая поэтическая реальность, вступает в противоречие с реальностью вещественной:
Я всех забыл, кого любил,
Я сердце вьюгой закрутил,
Я бросил сердце с белых гор,
Оно лежит на дне...
Так, путем постепенного развертывания метафоры - символа, создастся целая поэма
"Снежная маска", рассказывающая о снежных вьюгах и мятелях, о Снежной любви и
Снежной Деве. В предисловии к сборнику "Земля в снегу" поэт изображает, как
поэтическую реальность, "душевный пейзаж" своих новых стихов; "И вот Земля в снегу... И
снега, затемняющие сияние Единой Звезды, улягутся, И снега, застилающие землю,-перед
весной. Пока же снег слепит очи и холод, сковывая душу, заграждает пути, издали доносится
одинокая песня коробейника: победно-грустный, призывный напев, разносимый вьюгой".
Развитие основной символической темы "снежной вьюги" осложняется введением
побочных тем, как бы скрещиваньем различных метафорических рядов. Так уже тема
"снежной вьюги"- двойственного происхождения; она соединяет метафорический ряд:
"холодное сердце- снежное сердце" с другим метафорическим рядом: "бурные чувства",
"бурное сердце", "в вихре страсти". Оба ряда, однако, выступают всегда вместе; отсюда
обычное выражение Блока о своей любви: "снежная вьюга", "мятель". Новое осложнение
вносит обычная метафора страсти-"горячее чувство", "пламенная любовь". Отсюдапоэтическое
новообразование "пожар души", "костер" и т. д. (Ср. приведенный выше
пример: "как сердца горят над бездной. Их костры далеко зримы"...) При слиянии
метафорических тем вьюга становится "снежным пожаром" ("пожар мятели белокрылой"...),
"снеговым костром, на котором "сгорает" поэт (реализация метафоры: "Я сам иду на твой
костер! Сжигай меня!..", "И взвился костер высокий над распятым на кресте... ..Бейся,
легкий, вейся пламень, увивайся вкруг креста". Снежинки становятся белыми искрами,
снежная вьюга - "снопом" из искр:
И метался ветер быстрый
По бурьянам
И снопами мчались искры
По туманам...
Если снежинки,- "искры", то снежная буря- огромная кузница. Отсюда-новый этап в
развитии и реализации метафоры:
И снежных вихрей поднятый молот
Бросил нас в бездну, где искры неслись,
Где снежинки пугливо вились...
Введение нового метафорического ряда вызывает дальнейшее осложнение. Мы говорим о
любовном "опьянении"; поэт говорит о "вине" любовной страсти, о
...Поділитися у соцмережах
