Жанр: Мемуары
Поэзия александра блока
В. ЖИРМУНСКИЙ
ПОЭЗИЯ АЛЕКСАНДРА БЛОКА
ПЕТЕРБУРГ.
1922.
Настоящее издание отпечатано
в 26-ой Государственной типографии
в количестве 500 экземпляров.
Р. В. Ц.
Отдельный oттиcк из книги
статей "Об Александре Блoке".
Пб. Изд. "Картонный Домок". 1921.
Поэзия Александра Блока.
7 августа 1921 года скончался Алекcaндp Блок...
Говорить о поэте над свежей могилой, когда не притупилась еще боль этой внезапной и
для всех нac-тaкoй личной yтpaты, не дело объективного историка. Но по отношению к
поэзии Блока-по кpaйнeй мере для людей нашего поколения, воспитанных на Блоке,
радовавшихся и болевших его песнями - интимное и личное посвящение в его поэзию дает
сознание кaкoй то объективной и сверхличной правоты, когда словами, по необходимости
внешними и холодными, мы говорим об историческом значении его явления среди нас. В
этом отношении мы знаем больше, чем будущий историк, кoтopый подойдет извне к
пережитому нашими coвременниками, и будет расcкaзывaть "потомству" о творчестве
последнего поэта-романтика,
Чтоб по бледным заревам иcкycства
Узнали жизни гибельный пожар...
То новое и творчecкoe переживание жизни, кoтopoe определило собой развитие поэзии
Блoкa, его жизненный пyть и поэтическую миссию-было живое сознание присутствия в
мире бесконечного, божественного, чудесного. Это сознание опрашивает собой все его
поэтические переживания, придает им новый смысл, кaк бы новое измерение, необычную,
иррациональную, таинственную глубину. Жизненный путь поэта оно превращает в
религиозную трагедию, в кoтopoй кaждый новый шаг -приближает или отдаляет от
божественной цели, где за "падением" следует "возмездие", и силы небесные борются с
силами демоническими за спасение души человека. С этой религиозной точки зрения Блoк
говорит о своем жизненном пути во многих "покаянных", автобиографических стихотворениях
последнего периода. Этим судом он судит, как поэт, свое прошлое и настоящее:
Когда осилила тревога,
И он в тоске обезумел,
Он разучился славить Бога
И песни грешные запел.
Но, оторопью обуянный,
Он прозревал, и смутный рой
Былых видений, образ странный
Его преследовал порой...
...С него довольно славить БогаУж
он-не голос, тoлькo-cтoн...
"Слова поэта-дела его". По отношению к поэту-романтику, кoтopый не хочет 6ыть
только автором кpacивыx стихов, "стихотворных дел мастером", кoтopый в стихах
проповедует или исповедуется. молится, кощунствует или плачет, это утверждение остается
незыблемым. Когда нибудь биографы, вероятно, oткpoют и напечатают "Перепиcкy
Александра Блoкa", этого самого cкpoмнoro и самого скрытного в своей личной жизни
поэта, и будущий иcтopик расскажет нам внутреннюю биографию, "трагедию отречения"
последнего романтикa. Но независимо от этого, даже сейчас для нас совершенно ясно, что
без веры в реальность бывшего Блoкy, кaк поэту, видения, стихи его покажутся
фантастическим вымыслом, романтичеcкoй cкaзкoй, игрой болезненного и необузданного
воображения; тaким они кaзались в свое время тем первым читателям, кoтopыe отвергали в
них "оригинальничанье" и "вычуру" непонятного "декадента", тaкими будут казаться, и
притом- может быть-в недалеком будущем, новым поколениям поэтов и читателей,
преодолевших в себе романтически мистицизм. В лирической драме "Незнакoмкa" эта
двойственность oцeнки явления миcтичеcкoй жизни-для поэта, и для "тoлпы"-пoкaзaнa
Блоком особенно ясно...-"Господа! Молчание! Наш прекpacный поэт прочтет нам свое
прекpacноe стихотворение, и, надеюсь, опять о пpeкpacнoй даме..." "Хорошо, милочкa. Я
буду звать вас: Мэри. В вас есть некоторая эксцентричность, не правда ли?" Это-в одном
плане, бытовом, реальном, кoтopый, однакo, отвергается поэтом кaк "мнимая
действительность", кaк иллюзорная жизнь. Но в иной реальности совершается главное
событие внутренней жизни поэта, единственно важное для него и единственно реальное,
чем он определяет свою поэтическую и жизненную судьбу, и об этом реальнейшем поэт
говорит тoлько в символе и иносказании:
- Протекали столетья, как сны.
Долго ждал я тем на земле.-
- Пpoтeкaли столетья, как миги.
Я звездою в пространствах тeклa.
-Ты мерцала с твоей высоты
На моем голубом плаще.-
- Ты гляделся в мои глаза.
Часто на небо смотришь ты?
И если мы cкaжем поэту poмaнтикy не поверив в реальность этих поэтичеcкиx символов,
вместе с простым, немудреным рыцарем Бертраном ("Роза и крест"): "Ты мне cкaзки опять
говоришь", он ответит, как поэт Гаэтан: "Разве в cкaзкax нe может быть правды?"
Верь, друг мой, cкaзкaм: я привык
Bникaть в чудесный их язык
И постигать в обрывках слов
Туманный ход иных миров...
Блoк-поэт любви. Но любовь для него- не простое волнение чувства, не естественная
смена переживаний, печальных и радостных. "Любовь-познанье тайны бытия", "мы тoлькo
бодрствуем, когда мы любим", тaк говорит немецкий поэт романтик родственный Блoкy по
настроению. В творчестве Блoкa было именно так: любовь является тем индивидуальным
переживанием, кoтopoe oткpывaeт поэту oбъективный, сверхличный смысл жизни, ее
божественную тайну, кoтopoe служит кaк бы источникoм богопознания и определяет собой
направление жизненного пути поэта и содержание его песен. Искaние настоящей,
единственной любви-вот путь романтически влюбленного; поэтический образ Дон Жуана в
истолковании романтикoв, (Гофмана, Альфреда де Мюссе в поэме "Намуна", Алексея
Толстого и др.- наиболее яpкий пример тaкoro искателя. Романтический Дон Жуан - не
грубый чyвcтвенник, меняющий возлюбленную в погоне за наслаждением ради наслаждения;
это-юноша, романтически влюбленный в образ единственной возлюбленной, кoгдa то
пригрезившийся его душе. Этот образ, всегда зовущий и единственно желанный, он ищет в
кaждoй любимой женщине и после кaждoй встречи должен снова иcкaть и обманываться,
вечно неудовлетворенный, навсегда отравленный единым, бecкoнечным и неисполнимым
желанием,- изменник от слишком глубокoй и изначальной верности своей первой,
предвечной любви. В стих. "Шаги командора" Блoк дает свое иcтoлкoвaние романтического
Дон Жуана-в час, когда приближается возмездие для изменившего единственной
возлюбленной:
... Холодно и пусто в пышной спальне,
Слуги спят, и ночь глуха.
Из страны блаженной, незнакомой, дальней
Слышно пенье петуха.
Что изменнику блаженства звуки?
Миги жизни сочтены.
Донна Анна спит, cкpecтив на сердце pyки,
Донна Анна видит сны...
... В час рассвета холодно и странно,
В час рассвета-ночь мутна.
Дева Света! Где ты, Донна Анна?
Анна! Анна!-Тишина...
Уже в последних стихах (в III томе) Блок выразил настроение романтического Дон Жуана
в поэтически формуле:
И в сердце первая любовь
Жива к единственной на свете...
И он же определил земной жребий "изменника", скитальца, плененного несбыточным
желаниемОпять-любить
ее на небе
И изменить ей на земле...
Ее он призывает в кoнцe своего пути из глубины "унижения",-кaк единственный
светлый образ жизни, кaк единственное оправдание поэта, и к ней одной обращены его
покаянные стихи:
Простишь ли мне мои мятели
Мой бред, поэзию и мpaк?
Б тaком понимании романтическая любовь перестает уже 6ыть отдельным мотивом в
ряду других мотивов. Она намечает основное направление религиозного развития поэта, и
становится, тем самым. определяющим фaктoром в истории его поэтического творчества.
II.
Путь поэта намечается перед нами, как путь познания жизни через любовь. Его кpaйниe
вехи-религиозная лирика "Стихов о Прeкpacнoй Даме" и цыганcкиe мотивы последних лет,
Вл. Соловьев, как первый учитель,-и Аполлон Григорьев, кaк cпутник и друг на кoнцe
жизненного пути. В смене символических образов возлюбленной в поэзии Блoкa
запечатлелись различные ступени этого интимно-личного религиозного и жизненного
опытa.
Юнoшecкaя лирикa Блoкa полна романтичecкиx предчувствий первой, еще загадочной
любви. Вечерние cyмepки, голубые туманы, прозрачные зори, клочeк небесной лазури cквозь
весенние тучи- и первые невнятные зовы бecкoнeчнoro и таинственного, заглянувшего в
душу поэта вместе с весенним томлением и предрассветным ожиданием (Ante lucem):
Cyмepки, cyмepки вешние,
Хладные волны у ног,
В сердце-надежды нездешние,
Волны бегут на пecoк.
Отзвуки, песня далекая,
Но различить-не могу.
Плачет душа одинокая
Там. на другом берегу...,
Первое видение романтической любви - образ нездешней Возлюбленной. Любимая
является поэту в неземном, таинственном озарении; она - "Прекрасная Дама", "ЦаревнаНевеста",
"Закатная, Таинственная Дева", "Владычица Вселенной", "Величавая вечная
Жена". Поэт называет ее (всегда с большой бyквы- Лучезарной, Ясной, Светлой,
Злaтoкyдрой, Недостижимой, Святой. Он-pыцарь-певец, склоненный в смиренном
ожидании перед образом Мадонны, хранящий "завет служенья Непостижной":
Бегут неверные дневные тени.
Bыcoк и внятен колокольный зов.
Озарены церковные ступени,
Их кaмeнь жив-и ждет твоих шагов.
Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь,
Одетый страшной святостью веков,
И может быть, цветок весны уронишь
Здесь в этой мгле, у строгих образов...
В юношеских стихах Блок-ученик Бл. Соловьева, поэт вечно женственного,
религиозного начала любви. "Стихи о Прекрасной Даме" полны таинственного ожидания
явления Вечно-Женственного, нисхождения божественной любви. Эсхатологические чаяния,
определившие собой возрождение мистического чувства в pyccкoй поэзии начала нового векa
(напр. у Андрея Белого, Мepeжкoвcкoгo и др. принимают здесь вид взволнованного
предчувствия кaкoro-то нового и глубoкo личного откровения Божественного в любви:
Все виденья тaк мгновенныБуду
ль верить им?
Но Владычицей вселенной,
красотой неизреченной
Я, случайный, бедный, тленный,
Может быть, любим.
Мистические предчувствия явления Божественного в любви ("теофании") сближают
Блoкa не тoлькo с лирикой Соловьева, но через Соловьева, а, может 6ыть, и
непосредственно-с "Гимнами к Ночи" немецкoro романтика Новалиса и "Новой Жизнью"
Данте. Но рядом с верой в реальность божественного видения, уже в стихотворении,
откpывавшем первый cбopник, в стихах современного поэта звучат слова сомнения и страха,
не кaк признаки неверия, но как выражение человеческой слабости, бессилия перед
чудесным даром, и намечается возможность измены предвечной Возлюбленной и весь
дальнейший путь развития поэта.
Предчувствую Тебя. Года проходят
мимоВсе
в облике одном предчувствую
Тебя.
Весь горизонт в огне, и ясен нестерпимо,
И молча жду,-тоскуя и любя.
Весь горизонт в огне, и близко появленье,
Но страшно мне: изменишь облик
Ты,
И дерзкое возбудишь подозренье,
Сменив в конце привычные черты.
О, как паду-и горестно и низко,
Не одолев смертельные мечты!
Как ясен горизонт! И лучезарность
близко.
Но страшно мне: изменишь облик
Ты.
"Нечаянная радость", второй сборник стихов (вошел впоследствии в состав II книги),
развивается под знаком этой двойственности. Поэт находится на "распутьи". Образ небесной
Возлюбленной отодвинулся в прошлое, покрылся туманом. Из мира таинственных предчувствий
и видений поэт вступает в земную жизнь. В его стихах появляются мотивы
"современности"-ночной город, залитый электрическим светом, шум ночных ресторанов и
лица земных женщин. Отблесков неземного видения он ищет в этой жизни, смутно прозревая
в ней иную, более реальную действительность:
В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву
Я искал бесконечно красивых,
И бессмертно влюбленных в молву...
Случайная встречная на улицах ночного города превращается в таинственную
Незнакомку, в чертах которой поэт прозревает свою единственную возлюбленную
...И каждый вечер в час назначенный,
(Иль это только снится мне?
Девичий стан, шелками схваченный,
Б туманном движется окне.
И медленно пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна,
И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука...
На этой ступени развития романтического сознания появляется впервые та двойственность
в восприятии жизни, которая нашла себе наиболее законченное выражение в лирической
драме "Незнакомка" (ср. приведенный выше пример. Теперь каждое стихотворение Блока
развивается в двух различных планах: первый план-бытовой, реальный,
"действительность", второй план- сверхреальный, в котором происходят душевные
события, единственно для поэта важные и интересные. Так, памятное всем стихотворение "В
ресторане"* рассказывает о случайной и с житейской точки зрения незначительной встрече
поэт видит в загородном ресторане незнакомую женщину, посылает ей розу, встречает
дерзким взором ее негодующий взор и т. д.; но вот, внезапно, незначительное происшествие
получает углубление в иную действительность, когда за чертами незнакомой женщины поэту
показывается видение единственной Возлюбленной, когда то пригрезившейся его душе,
образ таинственной Незнакомки:
...Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка...
Вот почему рассказ о "ресторанной встрече" начинается взволнованными словами,
эмфатически подчеркивающими ее исключительную значительность:
"Ни когда не забуду (он был, или не был, этот вечер...".
Вот почему обращение поэта к неизвестной выделено романтически торжественным
зачином:
Я послал тебе черную розу в бокале
Золотого, как небо, Аи...
* Ср. более подробно в статье того же автора, "Два направления современной поэзии"
("Жизнь Искусства", № 339-40.
Романтическое "двоемирие", знакомое нам по сказочным новеллам Гофмана, имеет свои
художественные законы. С высоты мистического воодушевления земная действительность
кажется поэту иллюзорной, нереальной: романтическая ирония искажает эту
действительность в безобразный гротеск. Так, - в описании дачной местности под
Петербургом, которым открывается баллада о "Незнакомке" или трактира и литературного
салона в лирической драме того же названия:
...Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач...
...Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск...
С другой стороны, с точки зрения бытовой повседневности, само мистическое прозрение
поэта подвержено сомнению, и видение Незнакомки является только поэтической иллюзией,
игрой воображения, может быть-сонной грезой (ср. такие выражения, характерные для
колебаний чувства реальности: "Иль это только снится мне?" "Ты прошла, словно сон мой,
легка...", "он был, или не был, этот вечер..." и
т. п. Сам поэт наполовину поддается искушению посмотреть на свои видения, как на сонную
грезу или пьяный бред:
Из хрустального тумана,
Из невиданного сна,
Чей то образ, чей то странный...
(В кабинете ресторана
За бутылкою вина)...
Баллада о "Незнакомке" и лирическая драма того же названия окружают чудесное
видение единственной возлюбленной обстановкой ночного кабака и мотивируют его
постепенно надвигающимся на поэта опьянением:
...И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирен и оглушен...
Как в рассказах Гофмана и Эдгара По, черты небесной Возлюбленной сквозят из
нарастающего опьянения поэта, которое разрушает обычные грани дневного сознания:
...И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие, бездонные
Цветут на дальном берегу...
Но для поэта-романтика опьянение лишь приподняло завесу сознания, лишь приоткрыло
путь из мира иллюзий в мир реальности:
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине...
Начиная с периода Незнакомки мы замечаем в поэтическом развитии Блока те новые
факты, которые, с какой-то высшей религиозно-нравственной точки зрения, оцениваются
самим поэтом, как религиозный грех, как отпадение, измена юношескому образу предвечной
любви. Но именно в это время творчество Блока постепенно выходит из своей молитвенной
неподвижности, созерцательной чистоты, обогащается сложным, противоречивым и
хаотическим содержанием земной жизни, страдающей и грешной, и именно к этому времени
относятся его высшие поэтические достижения. Выход в жизнь, слияние с творчески
преизбыточной стихией жизни через яркое и страстное любовное переживание-вот
основная тема новых стихов (сборник "Земля в снегу", вошедший в состав II книги:
О весна без конца и без краюБез
конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!..
...И встречаю тебя у порогаС
буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем Бога
На холодных и сжатых губах...
В сущности основное устремление души поэта осталось неизменным: как и в юношеских
стихах-ожидание чуда, искание бесконечного, выход за грани повседневного сознания..
Изменилось только направление этих романтических стремлений-от чистейшей и
непорочной любви к небесной Возлюбленной, к ласкам земной подруги, грешной и
страстной. Образ небесной Возлюбленной теперь исчезает. Снежная Дева, Фаина, Валентина,
Кармен намечают дальнейшие этапы в истории романтической любви:
Их было много; Но одною
Чертой соединил их я,
Одной безумной красотою,
Чье имя: страсть и жизнь моя...
Эти образы роднит одно: в переживании любовной страсти, в поцелуях и объятиях земных
возлюбленных поэт ищет мгновений экстаза, самозабвения, страстного исступления. Только
бесконечная напряженность страстного чувства увлекает его-не повседневности любвикак
выход за пределы обычной Жизни, в мир вдохновения и бреда, мистического опьянения
страстным переживанием.
Под ветром холодные плечи
Твои обнимать так отрадно:
Ты думаешь-нежная ласка,
Я знаю-восторг мятежа!
И теплятся очи, как свечи
Ночные, и слушаю жадноШевелится
страшная сказка,
И звездная дышит межа...
Меняется весь "ландшафт души" поэта: вместо прозрачных весенних зорь и золотистой
лазури, сопровождавшей явление небесной возлюбленной-"звонкая" снежная вьюга,
"буйный ветер", "опаляющий" лицо, "пожар мятели белокрылой", обезумевшая тройка,
уносящая поэта и его возлюбленную над открытыми темными "безднами", в "снежную
ночь":
И над твоим собольем мехом
Гуляет ветер голубой...
Безмерность в переживании любовного экстаза придает лирике Блока в это время ("Земля
в снегу", "Ночные часы" невиданную еще в русской поэзии смелость и иррациональность
построения- как бы ощущение присутствия творческого довременного хаоса,
освобожденных космических сил, из ночного "страшного" мира наплывающих на поэта и
затопляющих узкую область светлого дневного сознания.
...В легком сердце - страсть и беспечность,
Словно с моря мне подан знак.
Над бездонным провалом в вечность,
Задыхаясь летит рысак.
Снежный ветер, твое дыханье,
Опьяненные губы мои..,
Валентина звезда, мечтанье!
Как поют твои соловьи...
Страшный мир! Он для сердца тесен!
В нем-твоих поцелуев бред,
Темный морок цыганских песен,
Торопливый полет комет!
Любовная лирика последнего периода приводит Блока от
Вл. Соловьева к Аполлону Григорьеву и цыганскому романсу. Однако из всего
предшествующего ясно, что мы имеем в творчестве Блока не простую "канонизацию
цыганской песни", т. е. младшей литературной линии и ее своеобразных тем, до сих пор
остававшихся вне поэзии "высокого стиля", но сложное претворение этих родственных поэту
мотивов с помощью приемов романтического искусства и мистического переживания жизни.
С цыганским романсом Блока породнили стихийный разгул страсти, ее восторги и печали;
однако, не просто-широта разгула и удали, но те "запредельные" звучания, которые
впервые подслушал в них Аполлон Григорьев ("Борьба", "Импровизации странствующего
романтика" и др., и которые вдохновили Достоевского на сцену кутежа Димитрия
Карамазова с Грушенькой в Мокром. Таинственно манящее и влекущее в страстном
любовном переживании, мистические порывы и взлеты вдохновения соединяются с
ощущением греха и страдания, тоски и потерянности; но в самом грехе и страдании, в самом
образе возлюбленной грешницы-что то манящее и влекущее и обещающее еще неведомые и
невозможные наслаждения, как выход за грани повседневности:
Неверная, лукавая,
Коварная,- пляши!
И будь навек отравою
Растраченной души.
С ума сойду, сойду с ума,
Безумствуя, люблю,
Что вся ты-ночь, и вся ты-тьма,
И вся ты-во хмелю...
Что душу отняла мою,
Отравой извела,
Что о тебе, тебе пою,
И песням-нет числа!..
В своих последних стихах, включенных во второе и третье (посмертное) издание III книги,
Блок-поэт пьяной, угарной, цыганской любви и все более тяжелого и безнадежного
похмелья. Вместо восторженных взлетов первых страстных стихов-все усиливающееся,
гнетущее сознание душевной разорванности и падения. Падение и грех вскрываются поэту с
полной ясностью в своем страшном религиозном смысле, как "глубины сатанинские":
Не таюсь я перед вами,
Посмотрите на меня:
Я стою среди пожарищ,
Обожженный языками,
Преисподнего огня...
Страсть становится мукой, унижением, из которого душа поэта ищет спасения "на синий
берег рая", но которое снова увлекает в свою бездну-уже против, воли:
О, нет! Я не : хочу, чтоб пали мы с тобой
В объятья страшные! Чтоб долго длились муки,
Когда - ни расплести сцепившиеся руки,
Ни разомкнуть уста - нельзя во тьме ночной
Я слепнуть не хочу от молньи грозовой,
Ни слушать скрипок вой (неистовые звуки!)
Ни испытать прибой неизреченной скуки,
Зарывшись в пепел твой горящей головой...
Но ты меня зовешь
Твой ядовитый взгляд
Иной пророчит рай! - Я уступаю, зная,
Что твой змеиный рай -бездонный скуки ад.
Сознание душевного унижения, греха и падения проходит сквозь все последние стихи
(ср.: в особенности "Унижение", "Черная кровь"- вообще, отделы "Страшный мир" и
"Возмездие",-но в самом падении-взлеты мистически страстных восторгов, дающих
болезненное опьянение бесконечным:
Даже имя твое мне презренно,
Но, когда ты сощуришь глаза,
Слышу-воет поток многопенный,
Из пустыни подходит гроза...
Снова всплывает в воспоминании образ нездешней возлюбленной ("Ты помнишь первую
любовь, и зори, зори, зори?", но теперь карающий "отступника", угрожающий близким
"возмездием", или поздним раскаянием ("Шаги командора"):
...Что теперь твоя постылая свобода,
Страх познавший Дон-Жуан?.. ...
Что изменнику блаженства звуки?
Миги жизни сочтены...
Из глубины падения поэт опять взвывает к детскому видению чистейшей и непорочной
любви ("О, миг непродажных лобзаний! О, ,ласки некупленных дев!". В покаянных,
автобиографических стихах встает перед нами образ единственной возлюбленной:
...Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...
Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, то ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла...
Но эти воспоминания остаются уже далекими и бесплодными для настоящего. Все чаще
поэт говорит о жизни "пустынной", "ненужно пробитой", "глухой и безумной", "безумной и
бездонной".
И стало беспощадно ясно -
Жизнь отшумела и прошла...
Безнадежная пустота и скука, как тяжелое похмелье, сменяют безмерные восторги и
страдания прошлых лет. Наступает "седое утро", а за ним - "день жестокий, день
железный"
О, как я был богат когда то,
Да все-не стоит пятака,
Вражда, любовь, вино и злато,
А пуще-смертная тоска...
Отвращение к прошлому и безнадежность в будущем, а в настоящем - та безъисходная
печаль и скука, та "ацедия", о которой говорили старинные религиозные писатели, или
употребляя более, новые и менее значительные аналогии- "мировая скорбь" или
Бодлеровский "сплин"- постепенно овладевают поэтом,. как некая метафизическая болезнь
души, "таинственно и неуклонно снедающий меня недуг" (ср. особенно "Пляски смерти",
"Жизнь моего приятеля" в отделе "Страшный Мир".
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть векаВсе
будет так. Исхода нет.
Умрешь - начнешь опять сначала,
И повторится все как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
Быть может, самое глубокое выражение этой последней ступени в развитии поэтаромантика
дает стихотворение "к Музе", знаменательно предпосланное III Книге. Здесь Муза
и возлюбленная сливаются в одном образе, интимный и личный опыт любовного
переживания расширяется в сверхличное истолкование вопроса о смысле жизни,
познаваемой через любовь. По глубине и мощи трагического ощущения жизни Блок
приближается здесь к наиболее зрелым стихотворениям Тютчева, посвященным его
трагической "последней любви" (ср. словесное совпадение в начале- Тютчев: "Есть и в
моем страдальческом застое...")
Есть в напевах твоих сокровенных...
Роковая о гибели весть,
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.
И такая влекущая сила,
Что готов я твердить за молвой,
Будто ангелов ты низводила,
Соблазняя своей красотой...
...Я не знаю, зачем на рассвете,
В час, когда уже не было сил,
Не погиб я, но лик твой заметил,
И твоих утешений просил?...
...И коварнее северной ночи,
И хмельней золотого Аи,
И любови цыганской короче
Были страшные ласки твои.
И была роковая отрада,
В попираньи заветных святынь,
И безумная сердцу у сладаЭта
горькая страсть, как полынь!..
В чем источник трагического в этом стихотворении, глубочайшей разорванности и
отчаяния в самой любовной страсти? В таких словах говорит не простое, обычное страдание
любви, но безмерно углубленное душевное мучение, религиозная болезнь какой-то
особенной остроты. "Страшные ласки" возлюбленной (вспомним еще: "страшная сказка",
"страшный мир", "объятья страшные"), "попиранье заветных святынь", "красота"-не как
радость, а как "проклятье" ("все проклятье твоей красоты!") - все это открывает перед
нами особый мир переживаний, о которых яснее всех говорит Достоевский, как призванный
истолкователь мистической жизни современного человека.
"Красота это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому, что неопределенная, а
определить нельзя, потому что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все
противоречия вместе живут!...красота
...Поділитися у соцмережах
