Жанр: Мемуары

Кубанцы

сторінка №5

. Да, мы были спасены!
Впоследствии, когда между добровольцами и кубанцами возникли несогласия и споры,
часто можно было слышать даже из уст очень почтенных добровольцев такой упрек: "Мы
спасли кубанцев, а они теперь идут против нас".
Однако справедливость требует сказать, что спасение было взаимное. Из всего, что
произошло в ближайшее после соединения отрядов время, и из всего, что теперь пишется
о состоянии и настроениях корниловского отряда до встречи с нами, нужно сделать один
вывод: "В спасении кубанцев было спасение добровольцев".
Отряды по численному составу и вооружению были почти равны. Во главе добровольцев
стояли вожди, пользовавшиеся славой, любовью и непререкаемым авторитетом у всего
отряда, у них не имели и не могли иметь места случаи, подобные нашим под Саратовской
и у Вогепшия, но зато добровольцы вынесли на своих плечах около 20 боев до встречи с
кубанцами, были утомлены физически и везли за собой громадный обоз с ранеными, а
самое главное, они были лишены пополнения и ежедневно таяли.
Кубанцы сохранили еще вполне свежие силы и могли надеяться на привлечение новых
сил из казачьих станиц, в особенности ввиду присутствия в отряде войскового атамана,
правительства и Рады.
Порознь каждый отряд был слаб и осужден на гибель; вместе они составляли силу,
способную на борьбу. Необходимо было только, чтобы физическое соединение отрядов
сопровождалось бы духовным слиянием их руководителей, чтобы произошла
органическая спайка двух групп, преследующих одну задачу - борьбу с большевиками.
К величайшему несчастью для обеих сторон, этого как раз и не произошло. Но вечером 11
марта мы не задавались этими вопросами - это был вечер радости, надежды и
счастливых планов.
Станица Калужская отстояла от нас верстах в восьми, и занимать ее на ночь было
признано опасным, решено было, что отряд переночует под открытым небом. Но к закату
солнца погода стала значительно портиться. Небо нахмурилось, начал моросить дождь,
который затем, к вечеру 12 марта, перешел в снег, не прекращавшийся дней пять.
Я, штаб армии и генерал Эрдели укрылись на одном хуторе и расположились в комнате с
одной кроватью и столом. Кровать была уступлена мне, все остальные разместились на
полу. В течение ночи к нам подходили мокрые, продрогшие люди и тоже располагались в
комнате. К утру на полу оказалось 30 человек. Шесть человек офицеров лежали под моей
кроватью. Снятое платье мое и моей жены было использовано нижними квартирантами
для изголовья. Пробуждение было шумное, сумбурное, но веселое. Быч с секретарем
правительства поместился в закроме маленького амбара, и оба с раннего утра проявляли
намерение устроить совещание. Лицо Быча было оживлено, без обычной, свойственной
ему мрачности, он даже улыбался и острил по поводу своего ночного помещения. Мы
решили пока поговорить о случившемся в самом тесном кругу кубанцев. Кроме нас троих
на совещание в амбаре Быча был приглашен полковник Науменко. Поговорили о
неизбежности перемены жизни нашей армии и о возможных попытках к обезличению
кубанского правительства. Решений никаких не выносили, но условились держаться
теснее и быть начеку.
В это время Покровский в сопровождении корниловского разъезда объезжал войска,
приветствуя соединение двух отрядов. К полудню 12-го к нам прибыл другой разъезд во
главе с подполковником генерального штаба Барцевичем. Выяснилось, что генералы
Алексеев и Корнилов со штабом остановились в Шенджие и там будет дневка.
12 марта станица Калужская была нами занята, и к вечеру весь отряд расположился на
квартирах. Случилось так, что Быч и Покровский поместились в одной комнате и
прожили вместе целую неделю. Я несколько раз навещал их и каждый раз заставал в
самой приятельской беседе. Тогда я много этому удивлялся, но впоследствии я привык к
неожиданным эволюциям во взглядах Быча на события и людей.
Под влиянием боевой удачи и под впечатлением радости соединения с Корниловым
забыто было все недавнее недовольство Покровским.
Утром полковник Савицкий (назначенный в станице Пензенской 5 марта членом
правительства по военным делам вместо полковника Успенского) принес мне приказ о
производстве полковника Покровского в генерал-майоры в воздаяние "за умелую
эвакуацию армии из Екатеринодара, приведшую к соединению с Корниловым". Приказ
был скреплен не только Савицким, но и Бычом" Производство Покровского Быч признал
необходимым для поднятия престижа командующего Кубанской армией перед
генералами Добровольческой армии. Я также охотно подписал этот приказ, так как
полагал, что на этом будут закончены мои официальные отношения к Покровскому, что
роль его, как командующего армией, с прибытием Корнилова и "настоящих боевых
генералов" должна пасть, а также потому, что Покровский был единственным, который в
решительную для кубанцев минуту предложил свои услуги...
14 марта вновь испеченный генерал Покровский поехал вместе с начальником штаба
полковником Науменко в Шенджий на свидание с генералами Алексеевым и
Корниловым. По возвращении они сообщили, что были приняты ставкой добровольцев
довольно холодно.
Необходимыми условиями соединения двух отрядов там ставили полное подчинение
атамана и армии генералу Корнилову, упразднение правительства и Рады. Покровский
ответил, что он не уполномочен разрешать эти вопросы, но полагает, что такие условия
кубанцами приняты не будут. Решено было оставить суждение об этих вопросах до
встречи с представителями Кубани, а пока Покровский поступал в распоряжение
Корнилова с сохранением функций командующего армией.
Покровский сообщил мне и то, что по дороге в Шенджий они встретили конного
нарочного, который вез ко мне открытое отношение генерала Романовского с
приглашением меня на совещание в Шенджий. Приглашение было написано карандашом
на клочке бумаги и адресовано: полковнику Филимонову. Покровский и Науменко
признали такую форму обращения к кубанскому войсковому атаману оскорбительной для
всех кубанцев. Бумагу взяли себе, а нарочного вернули обратно. На вопрос генерала
Романовского "Почему не приехал Филимонов?" Покровский будто бы дал понять
генералу необходимость более корректного отношения к представителю всего войска.

Встреча представителей Кубани в числе пяти человек с руководителями Добровольческой
армии состоялась 17 марта в станице Ново-Димитриевской, в квартире генерала
Корнилова. Под Ново-Димитриевской шел бой. Восточная окраина станицы, со стороны
которой пришлось подъезжать кубанцам, обстреливалась артиллерийским огнем из
слободы Григорьевской, занятой сильным отрядом большевиков, кубанцы на рысях
проскочили обстреливаемый район. С западной стороны станицы слышалась ружейная и
пулеметная стрельба. Квартира генерала Корнилова была на церковной площади в доме
священника. Предупрежденные о нашем приезде, нас уже ждали, кроме хозяина квартиры,
генералы Алексеев, Деникин, Романовский, Эрдели. Таким образом, совершенно
случайно число представителей с обеих сторон оказалось одинаковым.
На совещании с правом совещательного голоса по приглашению генерала Алексеева
присутствовал еще кубанский генерал Гулыга, который из Екатеринодара с армией не
пошел, а выехал в одиночном порядке в Ейский отдел, где случайно встретил
Добровольческую армию и присоединился к ней. Впоследствии генерал Алексеев говорил
мне, что Гулыга аттестовал всех правителей Кубани очень нелестно и что это будто бы и
обусловило холодность нашей первой встречи. На совещании председательствовал
генерал Алексеев. Разрешению подлежал, в сущности, только один вопрос: как быть с
Кубанской армией? Алексеев и Корнилов требовали ее упразднения и влития всех
кубанских частей в части Добровольческой армии. Мы же хотели сохранить армию,
подчинив ее главному командованию Корнилова. Корнилова наша - претензия очень
раздражила.
- О каком главном командовании можно здесь говорить? - резко возражал он. - В
обоих отрядах не наберется людей, чтобы составить два полных полка военного времени.
По соединении обоих отрядов у нас будет лишь одна бригада, а вы хотите из нее сделать
две армии, а меня назначить главнокомандующим!
Корнилов резко отозвался о поведении Покровского, задачей которого два дня тому назад
была поддержка из станицы Калужской Добровольческой армии, наступающей на НовоДимитриевскую,
но Покровский, ссылаясь на разлитие рек и снежную метель, задачи
этой не выполнил.
- Я не хочу, - заявил Корнилов, - чтобы командующие армиями угощали меня такими
сюрпризами. Если соединение не будет полным, - говорил Корнилов, - то я уведу
добровольцев в горы. Михаил Васильевич, - обратился он к генералу Алексееву, -
ставьте вопрос о движении в горы.
Покровский пробовал возражать, заявляя, что он не понимает таких требований.
- Вы поймете, молодой генерал, - резко прервал его генерал Алексеев, - если хоть на
минуту отрешитесь от своих личных честолюбивых интересов.
После непродолжительных прений было решено, что Кубанский стрелковый полк под
командой полковника Туненберга сохранит свою организацию, а остальные кубанцы
вольются в добровольческие части.
Вопрос о подчинении атамана и упразднении правительства и Рады на совещании 17
марта совершенно не поднимался; наоборот, генерал Корнилов сказал, что он "требует",
чтобы эти учреждения остались на своих местах и разделили с ним ответственность за
последствия.
Редактирование состоявшегося соглашения генерал Алексеев поручил генералу
Романовскому, который для этого удалился в соседнюю комнату, а все оставшиеся были
приглашены к обеду, который был сервирован в той же, где мы совещались, комнате. За
обедом атмосфера разрядилась, и все беседовали в тоне взаимного доброжелательства.
Корнилов говорил, что он "пойдет на Екатеринодар. возьмет его, освободит Кубань, а там
делайте, что хотите".
Вскоре после обеда был принесен для подписи текст соглашения. Привожу его
полностью:
"ПРОТОКОЛ СОВЕЩАНИЯ
17 марта 1918 года в станице Ново-Димитриевской. На совещании
присутствовали:
Командующий Добровольческой армией, генерал от инфантерии Корнилов;
генерал от инфантерии Алексеев; помощник командующего
Добровольческой армией, генерал-лейтенант Деникин; генерал от
инфантерии Эрдели; начальник штаба Добровольческой армии, генералмайор
Романовский; генерал-лейтенант Гулыга; войсковой атаман
Кубанского казачьего войска, полковник А. П. Филимонов; председатель
Кубанской Законодательной Рады Н. С. Рябовол; товарищ председателя
Кубанской Законодательной Рады Султан-Шахим-Гирей; председатель
кубанского краевого правительства Л. Л. Быч; командующий войсками
Кубанского края генерал-майор Покровский.
Постановили:
1. Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую область и
осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому
правительственному отряду, для объединения всех сил и средств признается
необходимым переход Кубанского правительственного отряда в полное
подчинение генералу Корнилову, которому предоставляется право
реорганизовать отряд, как это будет признано необходимым.
2. Законодательная Рада, войсковое правительство и войсковой атаман
продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным
мероприятиям командующего армией.
3.. Командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба
отзывается в состав правительства для дальнейшего формирования
постоянной Кубанской армии.

Подлинное подписали: генерал Корнилов, генерал Алексеев, генерал
Деникин, войсковой атаман полковник Филимонов, генерал Эрдели,
генерал-майор Романовский, генерал-майор Покровский, председатель
кубанского правительства Быч, председатель Кубанской Законодательной
Рады Н. Рябовол, товарищ председателя Законодательной Рады СултанШахим-Гирей".

После подписания Алексеев и другие генералы ушли к себе на квартиру, а генерал
Корнилов, окончательно повеселевший, начал нам рассказывать "быховскую историю".
Между тем бой вокруг станицы Ново-Димитриевской делался напряженнее. Снаряды все
чаще и чаще рвались на площади и над самым домом Корнилова. После одного из
разрывов Корнилов сказал нам: "Вы уберите своих лошадей (они были привязаны к забору
дома священника), а то останетесь без средств передвижения". Несколько раз рассказ
Корнилова прерывался донесениями с фронта, и Корнилов при нас отдавал боевые
распоряжения; несколько раз шрапнельные пули барабанили в крышу дома, где мы
сидели. Корнилов спокойно и интересно продолжал рассказ, мы его с большим
вниманием слушали. Но когда он дошел до самого интересного места - момента хитро
придуманного им освобождения - вошел быстро кто-то из его офицеров-ординарцев и
доложил, что большевики ворвались в станицу и идет бой на улицах станицы. Корнилов
встал и пошел в штаб узнать, в чем дело. Покровский вслед за ним вышел из комнаты и,
взяв с собой конвой, куда-то поехал через площадь.
Я, Быч, Рябовол и Султан-Шахим-Гирей остались одни в квартире Корнилова. Мы вышли
во двор к своим лошадям.
По улицам станицы действительно раздавалась беспорядочная ружейная стрельба,
несколько пуль с характерным визгом впились в стену дома священника. Мы решили
ехать к штабу армии вслед за всеми.
Было уже совсем темно, лошади, шлепая по колена в грязи, неуверенно и пугливо шли
вперед. Шрапнельные разрывы время от времени освещали нам путь, и мы подъехали к
штабу; там была уже целая толпа всадников и пеших. Никто ничего не знал, все жались к
стенам и деревьям, укрываясь от шальных, свистящих кругом пуль. Кто-то сказал, что
Покровский нашел квартиру и приглашает всех нас на ночлег. Мы отправились в
указанном направлении и действительно нашли Покровского, который расположился в
казачьей хате и пил чай{19}. Выяснилось, что местные большевики, воспользовавшись
темнотой ночи, открыли стрельбу на улицах и дворах и создали панику{20}.
Переночевав в Ново-Димитриевской, мы на рассвете вернулись в Калужскую.
Через два дня после подписания договора кубанцы, по предложению генерала Корнилова,
переехали в станицу Ново-Димитриевскую, чтобы вместе двигаться в станицу ГеоргиеАфипскую,
а потом на Екатеринодар. Но для этого нужно было сначала выгнать
большевиков из Григорьевской слободы, находившейся у нас в тылу, а затем взять станицу
Георгие-Афипскую, занятую противником, поддерживаемым артиллерией бронепоездов,
стоящих на разъезде Энем.
Несколько дней шла подготовка к наступлению. Атаман, правительство и Рада пассивно
ожидали развития дальнейших событий. Отношение штаба армии к нам было
индифферентное. Только однажды, часов в 11 утра, я увидел генерала, который в дубленке
и сером барашковом треухе пробирался по колена в грязи под заборами казачьих домов.
Одной рукой он придерживался за забор, другой опирался на толстую палку. Это был
генерал Корнилов, который шел ко мне отдать визит. Я вышел ему навстречу и ввел в
свою хату. Корнилов, как всегда, был прост в обращении и легко завязывал беседу. Охотно
говорил о походе своем из Ростова, о своих планах на будущее. Говорил, что поход и
постоянные опасности его утомили, что он скучает по семье, что по взятии
Екатеринодара он передаст его казакам, а сам будет отдыхать, поедет к семье. Но через
минуту лицо его озарилось, и он уже говорил: "Если бы у меня теперь было 10 тысяч
бойцов, я бы пошел на Москву".
Я ему сказал, что после взятия Екатеринодара у него их будет трижды десять тысяч. Он
задумчиво смотрел вдаль. Я внимательно всматривался в этого человека, с мелкими
чертами лица, с маленькими руками и монгольскими глазами. Это был особенный
человек, впечатление от него было особенное, незабываемое.
Я радовался, что судьба наша в его руках, и верил ему. Я никак не мог думать, что ровно
через десять дней я увижу его мертвым.
Корнилов посетил также Быча и Рябовола. Сведение об этом последнем обстоятельстве
облетело всех кубанцев и было предметом самого оживленного обсуждения. Исполнение
элементарной вежливости Корниловым сначала удивило казаков, а потом привело их в
восхищение.
- Сразу видно большого человека, он стоит выше мелочных счетов, - толковали
казаки. - Корнилов - казак и казаков не даст в обиду.
Вниманием к представителям кубанцев Корнилов купил сердца казаков. Как мало казаки
вообще избалованы вниманием со стороны предержащих властей и как они реагируют на
всякую к ним ласку, свидетельствует следующий случай.
В мае месяце 1918 года, когда Быч был в Новочеркасске, как-то к нему в номер гостиницы
зашел генерал Сергей Леонидович Марков и, застав там несколько членов правительства,
вступил с ними в беседу и около часа оживленно толковал на разные темы. Все знали, что
генерал Марков очень не жаловал Кубанской Рады и на походе по ее адресу отпускал
разные крылатые словечки. Но теперь радяне совершенно забыли его прегрешения и
говорили: "Вот человек, который, когда нужно, умеет быть солдатом, а когда потребуется,
то держится профессором".
Быч, передавая мне свое впечатление о Маркове, говорил: "Вот бы нам такого походного
атамана!"
Когда казакам во времена деникинского правления начинало казаться, что Деникин
благоволит к казакам, то поднимался сейчас же вопрос, не предложить ли ему пост
атамана всех казачьих войск.

В июне 1919 года перед совещанием с Деникиным все казачьи атаманы (Дона, Кубани,
Терека и Астрахани) серьезно говорили о том, что если бы Круги и Рада постановили, а
Деникин согласился стать во главе всех казачьих войск, то этим подводился бы правовой
фундамент власти Добровольческого главного командования и прекратились бы
разговоры о "захватническом" ее происхождении.
25 марта армия подошла к паромной переправе около станицы Елизаветинской, лежащей
в 17 верстах от Екатеринодара, вниз по течению Кубани. С занятием станицы
Елизаветинской атаману и правительству представлялась возможность выполнить пункт
второй соглашения в Ново-Димитриевской путем поднятия елизаветинцев и казаков
соседних с ними станиц на борьбу с большевиками. Но, к большому нашему удивлению,
заведывавший переправой генерал Эльснер, ссылаясь на распоряжение генерала
Корнилова, отказался перевезти на правый берег не только правительство и Раду, но и
меня и штаб Покровского. Двое суток мы провели в вынужденном бездействии, пока шли
кровопролитные бои на подступах к Екатеринодару. На третий день я с трудом один
переправился в Елизаветинскую и пошел к Корнилову, чтобы объясниться по поводу его
странного распоряжения. Корнилов на этот раз был очень сух. Когда я начал говорить ему
о поведении генерала Эльснера, он меня прервал.
- Генералу Эльснеру оставалось либо задержать Раду на той стороне, либо самому быть
повешенным на этой стороне. Я не люблю, когда мои приказания выполняются не точно.
Паром мал, а успех дела зависит от скорейшей переправы строевых частей.
Вслед за тем Корнилов сообщил, что на случай взятия Екатеринодара, что должно
произойти дня через два, он назначает генерал-губернатором города генерала Деникина.
Подтвердив это распоряжение входившему в этот момент генералу Деникину, Корнилов
тут же стал отдавать приказания новому генерал-губернатору. Заметив недоумение на
моем лице, Корнилов прибавил:
"Это я делаю на первые дни, пока все не успокоится".
Большевики под Екатеринодаром отчаянно сопротивлялись, и осада города затянулась. 30
марта утром я поехал один верхом в штаб армии, чтобы узнать о положении дела. По
дороге ко мне присоединился член Кубанской Рады со стороны иногороднего населения
Николай Николаевич Николаев (депутат IV Государственной думы), который ехал к
ставке с тою же целью. Нам навстречу поминутно попадались телеги с ранеными, а также
идущие группами легкораненые. Всех их Николаев расспрашивал о положении дел на
фронте, наконец он, не доезжая верст пяти до ставки, сказал мне:
- Знаете, Александр Петрович, я вернусь назад за вещами, не подлежит сомнению, что
Екатеринодар сегодня возьмут, это общее мнение раненых.
Николаев вернулся обратно в станицу.
Когда я подъезжал к исторической теперь молочной ферме, где расположился Корнилов
со штабом, то несколько гранат разорвалось очень близко от леска, окружающего ферму.
Какой-то офицер крикнул мне, чтобы я держался правее, так как по дороге, по которой я
ехал, только что снарядом разорвало на куски офицера{21}. У входа в домик, где
помещался Корнилов, я встретился с Романовским, который сказал мне:
"Входите, вас командующий ждет".
Тут же нагнал меня Быч, и от него я узнал, что нам в станицу было прислано приглашение
на совещание, но нарочный меня уже не застал.
В маленькой комнате, в которой на следующий день был убит Корнилов, сидели: сам
Корнилов, Алексеев, Деникин и Богаевский. Марков лежал под стеной на полу и, видимо,
спал. Когда вслед за мной и Бычом вернулся Романовский, Корнилов открыл заседание.
Оказалось, что попытка взять Екатеринодар успеха не имела. Большевики, растерявшиеся
в первые дни, теперь оправились и подкрепляемые по трем железнодорожным линиям с
Тихорецкой, Кавказской и Новороссийска держатся очень упорно. Мы понесли
громадные потери, убит полковник Неженцев, все переутомлены. Ставился вопрос,
следует ли при данных условиях продолжать осаду города или необходимо отойти, и если
отходить, то в каком направлении? Когда пришла очередь давать заключение, я и Быч
высказались за необходимость продолжения осады, так как всякое иное решение, по
нашему мнению, означало общую неминуемую гибель. Деникин и Романовский
высказались за немедленный отход от Екатеринодара, считая взятие города делом
безнадежным. Богаевский полагал, что город взять можно, но удержать его нельзя.
Разбуженный Марков заявил, что если он, генерал, так переутомился, что заснул на
совещании, то каково же состояние рядовых бойцов. Он находил, что нужно отойти от
города и двинуться по казачьим станицам в горы, в Терскую область. "У нас еще будут
победы", - заключил он. Алексеев считал, что Екатеринодар нужно взять штурмом.
Последним говорил Корнилов: "Отход от Екатеринодара будет медленной агонией армии,
лучше с честью умереть, чем влачить жалкое существование затравленных зверей".
Таким образом, голоса совещающихся разделились надвое поровну. Голос председателя
дал перевес мнению за штурм Екатеринодара. Корнилов тут же отдал распоряжение:
завтра, то есть 31 марта, дать отдых войскам, а с рассветом 1 апреля начать штурм
Екатеринодара. После этого Марков внес предложение: для подъема настроения в войсках
все начальство, кубанский атаман, правительство и Рада должны идти впереди
штурмующих. Никто против этого не возражал.
Когда я вернулся в станицу Елизаветинскую, то узнал, что здесь циркулируют самые
радостные слухи о предстоящем сегодня вечером взятии Екатеринодара. Говорили уже,
что половина Екатеринодара в наших руках.
Из-за веры в эти слухи у генерала Покровского произошел очень печальный случай. Если
не ошибаюсь, 28 марта кто-то доложил Покровскому, что Екатеринодар взят. Дело было
уже вечером, но Покровский распорядился послать в Екатеринодар квартирьеров во главе
с полковником Пятницким. Пятницкий проехал незамеченным нашими редкими цепями
прямо к расположению противника в черте города. "Товарищи" начали окликать
приближающихся всадников и, не получив удовлетворяющего их ответа, открыли по ним
стрельбу. Тяжело раненный полковник Пятницкий свалился с лошади, остальные
бросились врассыпную.

По всей линии противника поднялась тревога и долго не утихала самая интенсивная
стрельба. Полковник Пятницкий, пользуясь темнотой и суматохой, ползком добрался до
наших цепей и был подобран санитарами. Об этом случае Корниловым было упомянуто в
приказе, причем указывалось, что самочинной выходкой Покровского была сорвана
предполагавшаяся ночью внезапная атака города Екатеринодара.
31 марта утром я, чтобы рассеяться от гнетущих предчувствий, в сопровождении
нескольких лиц пошел посмотреть место в станичном храме, где засела, не разорвавшись,
большевистская граната. Когда после осмотра мы шли по площади, я увидел, что ко мне
со стороны окраины станицы быстро идет, почти бежит священник бывшей Кубанской
армии; издали он делал мне знаки и что-то кричал. Я пошел к нему навстречу; священник
всхлипывал и что-то твердил, чего я долго не мог понять.
"Александр Петрович, Корнилова убили", - наконец разобрал я.
Первое, что я подумал, не сошел ли священник с ума. Вид его, расстроенного и
растрепанного, действительно напоминал сумасшедшего. Но он указывал на одну из
казачьих хат и твердил: "Он там, его только что туда привезли". У ворот дома, куда
направлял нас священник, стоял текинец.
То, что сказал нам священник, было так неожиданно, так ужасно и казалось мне такой
недопустимой нелепостью, что я почувствовал страшное раздражение против священника
и бросился к указанному им дому, чтобы разъяснить дело и наговорить "сумасшедшему
попу", как мысленно я его обзывал, резкостей за его неосмотрительное поведение и
ложные сведения. Я допускал, что Корнилов мог быть ранен, мог даже находиться
некоторое время в забытьи, но Корнилов-мертвец - этого мои мозги усвоить себе не
могли.
Мы вошли в хату и на полу под буркой увидели Корнилова. Он лежал в тужурке с
погонами, в которой я видел его вчера на совещании. Лицо его было бледное, спокойное,
я дотронулся до его руки, головы, мне показалось, что тело еще теплое. Маленькая его
фигурка теперь казалась еще меньше, он похож был на мальчика. В выражении лица и во
всей фигуре было что-то беспомощное, жалкое.
Да, но все же это был Корнилов и он был мертв! Я вышел во двор и набрал полную грудь
воздуха. Горло сдавило, было тяжко. У ворот стояла чья-то оседланная лошадь, я сел на
нее и поехал в станицу, чтобы сообщить кубанцам роковую весть. У Быча находилось
несколько лиц; припоминаю, был секретарь правительства Н. И. Воробьев, член
правительства А. А. Труссковский и другие.
- Господа, я привез вам ужасное известие: Корнилов убит.
- Кто вам сказал?
- Я сам только что видел его тело.
Никто ни о чем меня не расспрашивал. Воцарилось мертвое молчание. Только когда я
уходил, А. А. Труссковский сказал: "Начало конца".
К полудню я и Быч получили приглашение генерала Алексеева прибыть на совещание.
Ставка была перенесена в поле за рощицей,

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.