Жанр: Мемуары
Кубанцы
... вплоть до распоряжения жизнью сечевика. А первая кубанская
конституция не давала кубанскому атаману никаких прав, отнимая от него даже право
приглашения премьера правительства. Все правительство целиком было дано атаману по
выбору так называемой Законодательной Рады. Но об этом дальше.
Краевая Рада, согласно принятому ею основному закону о положении управления
Кубанским краем, выделила из своего состава Законодательную Раду, которая должна
была создать краевое правительство.
На этом сессия закончилась, и краевая Рада в половине октября прекратила свою работу,
чтобы в декабре вновь экстренно собраться.
Избранные члены Законодательной Рады также разъехались на отдых до 1 ноября. Я
остался один с подлежащим упразднению аппаратом войскового правительства, многие
члены которого под разными предлогами стали уклоняться от работы.
Положение мое, как атамана, в этот период было особенно тяжело. По уходе К. Л.
Бардижа обязанности правительственного комиссара Временного правительства были
возложены на меня. Это очень устраивало казаков, так как устраняло опасность
появления среди нас лица, могущего ставить нам палки в колеса. Даже впоследствии,
когда большевики захватили власть и Кубанская Рада постановила всю полноту власти
принять на себя, было решено, что мне не следует отказываться официально от
обязанностей комиссара, чтобы предотвратить претензии иногороднего, уже
большевиствующего элемента на главенство в делах гражданского управления в крае.
За отсутствием достаточно авторитетных и опытных военачальников (все здоровое и
сильное было на фронте) я должен был принять на себя также исполнение обязанностей
начальника гарнизона.
Все это в связи с начавшимся большевистским брожением в населении и неожиданным
появлением в Екатеринодаре запасного артиллерийского дивизиона, состоящего из трех
тысяч уже расхлябавшихся воинских чинов, при 24 орудиях, до крайности осложняло
положение.
При первых появившихся слухах о том, что этот дивизион может быть переброшен из
Тифлиса к нам, на Кубань, я писал главнокомандующему Кавказской армией генералу
Пржевальскому о необходимости отмены такого перемещения и получил от него
заверение, что он не допустит расквартирования дивизиона на Кубани. Но, как говорят,
екатеринодарский городской голова Адамович поехал в Тифлис и убедил уже
народившийся и всем распоряжавшийся в Тифлисе совдеп поставить в Екатеринодар в
противовес казачьему засилию артиллерийскую часть, обещая ей удобное
расквартирование. Как снег на голову явился в Екатеринодар этот дивизион, которому
ничего не стоило смести всех нас с лица земли.
В распоряжении правительства находились только караульная команда, запасный
пластунский батальон, 233-я пехотная дружина и гвардейский дивизион (юнкерское
казачье училище должно было сформироваться только к 1 ноября).
Команда, батальон и дружина несли караульную службу в городе, и их едва хватало для
занятия нужных постов, 233-я пехотная дружина, по свидетельству ее командира, была
крайне ненадежна.
Вполне надежным оставался гвардейский дивизион, но он состоял из чинов, уже
окончивших срок действительной службы, тянувшихся к дому. К тому же пропаганда
начала проникать и в эту часть и грозила ее разложить. Чтобы спасти доброе имя
дивизиона и сохранить его от развала, решено было старых казаков отпустить по домам, а
из станиц набрать молодых, которых взять в руки и воспитать в правилах старой
дисциплины. К описываемому времени в дивизионе было всего около 80 надежных
казаков.
Но репутация дивизиона стояла высоко, близость возвращения строевых казачьих частей с
фронта учитывалась всеми, и артиллерийский дивизион первое время вел себя прилично.
Однако присутствие бравых, вооруженных солдат, наводнивших город, очень ободрило
местных большевиков, которые замитинговали на перекрестках улиц, на площадях и
появлялись на всех казачьих собраниях.
Нужно было принять какие-либо меры - очевидно, прежде всего нужно было разоружить
артиллерийский дивизион, 24 орудия которого, поставленные на самой большой площади
города - на Сенном базаре, угнетающе действовали на настроение лояльной части
населения.
Ходили слухи, что большевики предполагают поставить пушки вокруг города и под
угрозой расстрела города заставить казаков передать власть им.
Нужно было действовать наверняка, всякая оплошность могла создать большие
осложнения, а может быть, и падение власти.
Ив. Макаренко чувствовал это более других и потому на секретные совещания о способе
разоружения дивизиона не приходил, хотя правительством был уполномочен вместе с
есаулом Бардижем (сыном К. Л. Бардижа) мне в этом помочь.
Бардижу задача казалась совершенно простой, и он находил, что один гвардейский
дивизион может открыто отнять у артиллеристов их пушки.
Я остановился на плане, который обеспечивал успех при полном отсутствии ненужной
шумихи, а главное - без всяких кровавых жертв.
Выждав прибытия юнкеров училища, я приказал командиру дивизиона и начальнику
училища окружить Сенной базар на рассвете 1 ноября, арестовать орудийную прислугу и
вынуть замки из орудий, а затем, если обстановка позволит, то вывезти и сдать в казачьи
части и орудия.
Я предполагал, что митингующие и пьянствующие всю ночь солдаты дивизиона к утру
будут спать мертвым сном и сопротивления не окажут. Необходимо было только
соблюдение тайны предполагавшегося разоружения.
Ровно в шесть часов утра, как было условлено, командир дивизиона полковник Рашпиль
(впоследствии погибший под городом Екатеринодаром 30 марта) сообщил мне, что замки
орудий вынуты и доставлены куда следует, а пушки постепенно перевозятся в места
расположения казачьих частей.
Прислуга при орудиях не только не оказала сопротивления, но, окончательно
растерявшись, охотно передала свои револьверы и шашки казакам и помогла упряжке
орудий и вывозу их с площади.
Проснувшиеся артиллеристы долго не могли понять, в чем дело, горожане узнали о
разоружении дивизиона лишь от торговок на базаре.
Дивизион был обезврежен.
Собравшимся к 11 часам утра 1 ноября членам Законодательной Рады я подробно
сообщил об этом обстоятельстве.
К удивлению своему, из вопросов отдельных членов Рады я понял, что они не
удовлетворены: почему попутно не отобраны все револьверы, все шашки?!
Законодательная Рада в целях удобства ее охраны и в предупреждении возможности
каких-либо выпадов со стороны опозоренных артиллеристов была приглашена мною для
занятий в помещении дворца, где она и занялась формированием правительства.
Больше всего я опасался, чтобы главой этого правительства не был поставлен Ив.
Макаренко.
До меня доходили сведения, что им уже принимаются меры в этом направлении. К
счастью моему и к счастью Кубанского края (так я тогда думал), на горизонте кубанской
жизни появился Лука Лаврентьевич Быч, и Макаренко сразу отошел на второй план. Все
говорили, что Быч, которого я до сего времени совершенно не знал, весьма серьезный
общественный работник с юридическим образованием и значительным служебным
стажем. Он был некоторое время городским головой в Баку, а в последнее перед
появлением в Екатеринодаре время уполномоченным по снабжению продовольствием
Кавказской армии.
Я искренно приветствовал избрание Законодательной Радой Л. Л. Быча председателем
правительства и откровенно высказал это самому Бычу.
Справедливость требует сказать, что при многочисленных последующих разногласиях мы,
кажется, твердо сошлись в одном - это во взгляде на Ив. Макаренко. Л. Л. по
достоинству оценил это несчастье Кубанского края.
Выбор остальных членов правительства - министров - затянулся очень надолго. Людей,
подготовленных к этой работе, было мало, а опыт войскового правительства обязывал
замещать ответственные должности с большой осмотрительностью.
Меня, естественно, очень интересовал выбор военного министра. Желательным для меня
был полковник генерального штаба Успенский, начальник штаба одной из находящихся в
Кавказской армии казачьих дивизий, и я принял личное участие в Законодательной Раде
при обсуждении кандидатуры на этот пост.
После данной мной аттестации Успенский почти единогласно был избран на роль члена
правительства по военным делам.
Партийных группировок в Законодательной Раде еще не намечалось, и было заметно
общее, по-видимому вполне искреннее, желание создать работоспособное правительство.
И. С. Рябовол, председатель Законодательной Рады, как-то сказал мне, что в его лице я
найду благожелательного советника, что фактическое управление краем должно перейти
к неофициальному совету из четырех лиц: атаман, Быч, Рябовол, Бардиж-отец.
Несмотря на то что репутация Рябовола значительно была подорвана какой-то темной
историей о незаконном использовании им сумм Черноморско-Кубанской железной
дороги, в управлении которой он был одним из директоров, все же имя его было очень
популярно среди черноморцев. Он славился как опытный техник по ведению разных
собраний и неизменно избирался в них председателем. С момента революции, когда
такие качества очень ценились, Рябовол стал играть видную роль на Кубани. Он был
председателем областного совета, бессменно председательствовал в Рядах, начиная с
сентябрьской сессии; по создании Законодательной Рады он стал ее председателем.
Первое впечатление Рябовол производил очень невыгодное для себя. Но уже получасовая
беседа с ним рассеивала это первое впечатление, и незаметно для себя собеседник
вовлекался Рябоволом в живую интересную беседу с оттенком, располагающим к
искренности.
В деле же управления заседаниями Рады он достиг полного совершенства. Никто лучше
его не мог подготовить Раду к вынесению решений, желательных для него и
поддерживающей его группы.
Это был талантливый жонглер, передергиватель партийных карт и малодобросовестный
общественный деятель.
Оппозиционная группа Рады ценила и пользовалась в Раде талантом Рябовола, но
благоразумно уклонялась от выдвижения его на роли, связанные с распоряжением
войсковыми капиталами или другими ответственными исполнительными функциями.
Но самого Рябовола уже тяготила почетная роль бессменного председателя Рады, и он.
охотно переменил бы свое амплуа. Предприимчивая, кипучая натура Рябовола искала
приложения своих сил на другом поприще, и он начал искать мост для связи с более
уравновешенною частью казаков, поддерживающей атамана, а его близкие заметно
проводили мысль, что "атаману Филимонову следует сблизиться с Рябоволом и избрать
его председателем правительства".
Такой комбинацией из лиц популярных: одного - в Черноморье, а другого на Линии,
достигнется недостающее объединение кубанцев - прекратится разъедающая Кубань
разноголосица и подымется авторитет власти в глазах Добровольческой армии (дело было
весной 1919 года).
Я лично могу только свидетельствовать, что ровно за неделю до своей насильственной
смерти Рябовол демонстрировал некоторый поворот в своих взглядах на
полуофициальном обеде, устроенном мною на другой день после злосчастного ужина,
закончившегося инцидентом с речью генерала Деникина{10}.
На обеде присутствовали атаманы донской, терский и астраханский, а также
председатели всех казачьих правительств, а Рябовол был приглашен вместе с СултаномШахим-Гиреем,
как представители Краевой и Законодательной Рад, избранные к тому же
членами конференции в городе Ростове по созданию общерусской власти.
Обед прошел очень оживленно в искренней беседе и сопровождался теплыми речами с
призывом к единению. Особенно оживлен был Рябовол и много говорил о необходимости
покончить распри и договориться до хорошего конца.
Он уверял, что едет в Ростов с целью воздействовать на непримиримую часть кубанских
делегатов (Макаренко и К°) в духе разумной уступчивости.
Обращаясь к моей жене, Рябовол несколько раз повторил:
- Я знаю, что вы и Александр Петрович (это мое имя) меня не любите, но подождите,
скоро мы будем друзьями. - И просил оставить у себя на память о нем очень изящно
сделанную металлическую зажигалку.
14 июня 1919 года Рябовол был убит в вестибюле гостиницы "Палас" в городе Ростове-наДону,
куда он вечером входил с какой-то дамой.
Казаки приписывают это группе неизвестных офицеров Добровольческой армии.
Если это верно, то нужно сознаться, что убийством Рябовола были достигнуты результаты
неблагоприятные. Рябовол появился в ореоле мученичества, а его место, как увидим ниже,
заняли лица, имеющие все его недостатки и не обладавшие его достоинствами.
Примерно около половины ноября 1917 года сформировано было новое правительство, во
главе которого стал Л. Л. Быч. Роль, значение и деятельность этого политического
деятеля будут выясняться попутно с изложением событий.
По кубанской конституции правительство это было поставлено вне всякой зависимости
от атамана и было подотчетно Законодательной Раде.
Между традиционно-историческим представлением об атамане и атамане, созданном
ухищрениями Ив. Макаренко и его присных, ничего общего не было. Соглашаясь на
принятие должности атамана, я, конечно, учитывал трудность своего положения, но тогда
мне верилось, что любовь к краю и опасность, непосредственно ему угрожающая,
устранят всякие интриги на почве несовершенства конституции. Я тогда думал, что если
не чувство долга, то чувство самосохранения заставит всех работать на пользу края и
родины.
Оппозиционная группа, потерпевшая неудачу на выборах, злорадствовала, ждала
неминуемых конфликтов между атаманом и правительством и считала, что "атаману
останется только прием парадов".
Но это было все-таки не совсем так. Атаман был главой всех воинских сил на территории
Кубани. Атаману принадлежало право назначения всех должностных лиц в крае. Атаману
предоставлялось право помилования. Правда, без скрепы соответствующего министра
распоряжения атамана силы не имели, но в делах военного управления "штатские"
правители плохо, разбирались и первое время в них не вмешивались.
Революцию я считал стихийным народным бедствием; углубление ее считал безумием и
преступлением, никаких положительных завоеваний революции я не ждал.
Возможности какой-либо творческой созидательной работы я не допускал.
Роль всякого порядочного человека мне представлялась такою, какая бывает во время
приближения пожара, наводнения или эпидемии. Нужно было спасать, что можно, нужно
ставить заградительные плотины, принимать меры от заразы.
Я никогда не допускал мысли, что русская революция может протекать по каким-либо
заранее намеченным руслам той или иной политической программы, что ею будут
руководить идейные люди, что она будет повторением Великой французской революции.
Мне представлялось бесспорным, что Россия будет переживать бедствия, однородные с
эпохой Смутного времени, времени бунтов Стеньки Разина и Емельяна Пугачева.
Я считал, что благо, которое может оказаться в результате столь ужасного стихийного
движения, будет куплено ценой такого человеческого горя, крови и страданий, что лишь в
безумной, забытой Богом голове маньяка может родиться идея революции в такой стране,
как Россия. И действительно, вся Россия, в частности и Кубань, обратилась временно в
дом таких маньяков.
Когда "демократы" всех рангов и калибров кричали: "Всякий народ имеет право на
революцию", "Да здравствует великая русская революция!", "Да здравствует
пролетариат!", "Вся власть народу!", мне хотелось крикнуть: "Караул!"
Но я был призван к руководящей роли, нужно было сохранить спокойствие, нужно было
вести себя, как ведут врачи в психиатрической больнице.
Самое главное внимание пришлось все же обратить на организацию военной силы.
Я надеялся, что, если хоть десятая доля того, что говорили нам делегаты с фронта,
подтвердится и если наши строевые части вернутся не разложенными большевистской
пропагандой, то мы будем спасены. Но в этом отношении нас ожидали глубочайшие
разочарования.
Как я уже говорил, мы пока что удачно справлялись при наличии очень ограниченных сил
екатеринодарского гарнизона с нашествием большевистских воинских банд и держали
глухо будирующие слои не казачьего населения в рамках приличия. Но с каждым днем
делать это становилось все труднее.
Кубанское правительство, Законодательная, а потом и Краевая Рады стали на
определенный путь безусловного непризнания большевистской власти и ввиду падения
Временного правительства резко отмежевались от советской России.
Единодушие и твердость, с которой кубанцы стали на этот путь, во многом обязаны Л. Л.
Бычу. Нужно отдать ему справедливость - наиболее сильные и горячие его речи сказаны
им были в период успеха большевиков и отличались беспощадной критикой их
программы. Быч, если не убедил, то заставил замолчать не только у себя в правительстве,
но и в обеих Радах слабых или уже распропагандированных членов Рады, склонных к
примирению с большевиками и совместной с ними работе, что было им ярко выражено в
его речи на заседании Краевой Рады 12 декабря 1917 года.
Позиция, занятая казаками, обострила их отношения с кубанскими большевиками,
которые надеялись еще на разложение Рады. Они стали в свою очередь организовываться
в районах, где преобладало иногороднее население.
В поселке Гулькевичи появился некто Никитенко, который успешно объединил рабочих,
служащих в окружающих Гулькевичи больших хозяйственных экономиях известных
овцеводов Петрикова, Меснянкиных, Николенко, Пеховских и других. К нему примкнули
подонки всех иногородних в станицах, а также большевики соседних сел НовоМихайловского
и Кубанского.
Никитенко называли комиссаром всего района, и популярность его росла.
По просьбе управляющего свеклосахарным заводом графа Воронцова-Дашкова и
землевладельца Меснянкина на станции Гулькевичи была поставлена полусотня
Черкесского полка для охраны от начавшихся грабежей и насилий. Но вскоре мне
донесли, что по распоряжению Никитенко горцы обезоружены, а некоторые из них
арестованы, ружья и патроны розданы жителям поселка Гулькевичи.
Такую дерзость нельзя было оставить безнаказанной. Я приказал командиру Черкесского
полка Султану-Крым-Гирею, блестящему боевому полковнику, пользующемуся любовью
и уважением горцев, собрать расположенных по аулам всадников и лично отправиться на
Гулькевичи, где прежде всего арестовать Никитенко и препроводить его в
екатеринодарскую тюрьму, а затем установить порядок и отобрать все оружие у местных
жителей.
На случай, если имеющихся у Султана-Крым-Гирея сил окажется недостаточно и для
того, чтобы не дать повода к разговорам о том, что русское население усмиряется
мусульманами, я телеграммой предписал атаману Лабинского отдела полковнику Ткачеву
оказать содействие Султану-Крым-Гирею и прибыть ко времени и месту, указанным
последним, лично с казаками.
Рекомендовалось действовать быстро, без огласки, а для скорости доставления Никитенко
в Екатеринодар Султану-Крым-Гирею был дан вполне исправный автомобиль.
Задача была очень проста и легко выполнима. К удивлению моему, через несколько дней
я получил со станции Гулькевичи от полковника Султана-Крым-Гирея телеграмму, в
которой он доносил, что оружие возвращено, порядок восстановлен, но Никитенко не
арестован по причинам, о которых он и атаман отдела доложат мне особо. Из личного
доклада возвратившегося Султана-Крым-Гирея и рапорта полковника Ткачева выяснилось
следующее.
Неожиданное появление в Гулькевичах отряда горцев озадачило население поселка и
самого Никитенко, жители быстро, не ожидая особых распоряжений, снесли отобранное у
горцев оружие и изъявили полную покорность. Никитенко почтительно уверял
СултанаКрым-Гирея в своей лояльности.
Когда же к поселку стали приближаться все же вызванные Султаном казаки с атаманом
отдела (для чего это сделано Султаном, точно он объяснить не мог), то Никитенко во
главе с толпой своих сторонников, с хоругвями и хлебом-солью пошел им навстречу и
приветствовал с прибытием братьев-казаков.
Среди пластунов 18-го батальона были распропагандированные казаки. Из строя
послышались выкрики:
"Где же здесь большевики? Каких преступников мы пришли арестовывать?"
Полковники Ткачев и Султан-Крым-Гирей не нашли удобным забрать Никитенко, и он
остался на свободе.
Повторилось явление, очень часто мною наблюдаемое, характерное для пережитого нами
времени. Оказывается, что многие люди, способные на проявление высокого героизма и
храбрости, в то же время способны легко впасть и в слабость и нерешительность. Для
многих легче совершить самый рискованный подвиг, чем длительно, спокойно, умно и
решительно действовать.
Вся история борьбы белых с большевиками переплетена случаями невероятного,
сверхчеловеческого героизма с явлениями малообъяснимой нерешительности, малодушия
и даже предательства.
За свою нерешительность оба весьма доблестные полковники Ткачев и Султан-КрымГирей
расплатились жестокой ценой.
Популярность и силы Никитенко росли не по дням, а по часам, и он уже имел своих
агентов во всем железнодорожном районе Кавказская - Армавир. Через весьма
непродолжительное после описанных событий время полковник Ткачев был схвачен
большевиками в станице Григорополисской и препровожден на станцию Гулькевичи к
Никитенко.
После двух месяцев невероятного издевательства и мучений Ткачев был убит в одном из
подвалов армавирской чрезвычайки.
Полковник Султан-Крым-Гирей, окончательно "потерявший сердце", за несколько дней
до выхода Кубанской армии в "Ледяной поход" вместе с предводителем дворянства
Ставропольской губернии и Кубанской области, потомком известнейшей черноморской
фамилии Сергеем Павловичем Бурсаком, георгиевским кавалером, полковником
Маркозовым и присяжным поверенным Влад. Влад. Канатовым, подобно Бардижам,
выехали инкогнито из города Екатеринодара в горы. На ночлеге в одном из глухих хуторов
возле станицы Ключевой они были арестованы большевиками Никитенко и по дороге в
станицу Бакинскую зверски замучены. Родным погибших не удалось даже отыскать их
тела для погребения. Четыре блестящих молодых представителя Кубанского края, полных
здоровья и сил, редких стрелков, спортсменов, лишили Кубанскую армию столь
необходимых ей руководителей и бесславно погибли в поисках личного спасения.
Окрыленный своими успехами, Никитенко продолжал развивать свою деятельность, и
говорили, что он выехал в город Тифлис, чтобы привести оттуда на Кубань 39-ю пехотную
дивизию.
Слухи о готовящемся расквартировании 39-й пехотной дивизии на Кубани начали
усиленно циркулировать в Екатеринодаре. Главнокомандующему Пржевальскому было
написано, а затем через особо командированного офицера, войскового старшину
Проскурина сообщено о тяжелом положении Кубанского края и о нежелательности
появления на Кубани не только 39-й пехотной дивизии, но и вообще каких-либо
армейских частей.
Генерал Пржевальский меня уведомил, что он отлично усваивает себе трудность нашего
положения, но, к сожалению, не может помешать совершенно вышедшей из повиновения
39-й пехотной дивизии двинуться на Северный Кавказ, где по решению общеармейской
организации, функционирующей в Тифлисе, ей определено расположиться в районе
станицы Торговой Ставропольской губернии.
Генерал Пржевальский в то же время сообщил, что для того, чтобы предотвратить
возможность остановки дивизии на Кубани и для того, чтобы в случае надобности мы
могли обезоруживать двигающуюся поэшелонно дивизию, он в первую очередь погрузит
эшелоны казачьих частей, которые он рекомендовал расположить на узловых станциях:
Невинномысской, Армавир, Кавказской и Тихорецкой, и, образовав таким образом
коридор из верных частей, пропустить через него мятежную дивизию.
Совет был прост и легко выполним, но остановка была за верными частями. Мы с
нетерпением стали их ожидать.
Первой прибыла на Кубань из Финляндии 5-я казачья дивизия. Начальник этой дивизии,
генерального штаба генерал-майор Константин Константинович Черный, находившийся в
отпуску в Екатеринодаре, был поставлен во главе командования всеми кубанскими
частями{11}.
Генерал Черный не ручался за верность своей дивизии, и ее решено было немедленно
распустить по домам.
По-видимому, мы хорошо сделали, так как скоро стало известно содержание
привезенного дивизией постановления казаков, в котором говорилось, что они отпущены
советским правительством на Кубань, чтобы разогнать создавшееся там
контрреволюционное правительство.
Штаб дивизии, комплектовавшейся казаками Таманского отдела, расположился в станице
Крымской, в узле железных дорог - Владикавказской и Черноморско-Кубанской. Вскоре
эта станица стала центром большевиствующих таманцев и впоследствии много мешала
нашей борьбе с Новороссийском.
Не лучше обстояло дело и с другими частями. Командиры прибывающих полков из
Закавказья один за другим сконфуженно и грустно докладывали, что люди выходят из
повиновения, открыто заявляют, что драться с братьями-солдатами, которые делили с
казаками тяготу службы в окопах, не будут, и требовали роспуска по домам.
Попытки уговаривания не приводили ни к чему. В ответ на указания делегатов от
правительства на опасность самому бытию казачества, имуществу и благосостоянию
казаков стереотипно говорилось: "Мы в станицы берем свое оружие и сумеем защитить
свое добро. Не нужно только натравлять казаков на солдат; это все затеи панов и
офицеров".
Решено было для отрезвления фронтовиков отправлять их в станицы, где царило здоровое,
сочувствующее правительству настроение. Надеялись, что под влиянием почтенных
стариков-отцов, под влиянием родной обстановки у казаков проснется благоразумие и
любовь к станице, ко всему казачьему.
Расчеты эти оправдывались медленно, и пока что правительство по-прежнему оставалось
только с одним гвардейским дивизионом.
Силы же большевиков росли, и почва под ногами правительства заколебалась. Оставалась
еще одна надежда на 1-й Черноморский полк войскового старшины Бабиева{12}.
Прибытию этой части на Кубань предшествовали сведения о необыкновенной спайке
полка, дисциплине среди воинских чинов и отваге командира и офицеров. Высказывалась
уверенность, что этот полк не поддастся никакой пропаганде.
Действительно, когда я лично выехал в станицу Кореновскую, штаб-кварти
...Поділитися у соцмережах