Жанр: Мемуары
Кубанцы
...скромная роль начальника партизанского отряда уже более не удовлетворит его.
Ближайшие события полностью подтвердили мои опасения.
Большевики, осуществляя, очевидно, план овладения Екатеринодаром, продвигались по
железным дорогам от станции Тихорецкой и Кавказской к Екатеринодару.
Полковник генерального штаба Лисевицкий, состоявший до сего при штабе армии,
сорганизовал из офицерской молодежи - юнкеров и казаков - отряд и был поставлен в
Усть-Лабинской станице с заданием продвигаться к станции Кавказской.
К. Л. Бардиж со своими гайдамаками взял на себя охрану Черноморско-Кубанской
железной дороги; полковник Чекалов с небольшим заслоном стоял на станции Абинская,
успешно сдерживая попытки начинающих оправляться новороссийских большевиков к
наступлению на Екатеринодар.
Полковнику Покровскому нужно было спешно двигаться в направлении на станцию
Тихорецкую, откуда напирали банды большевиков, оттеснив слабые станичные отряды и
уже заняв верстах в 60 от Екатеринодара станицу Кореновскую.
Покровский с отрядом выступил в указанном направлении, выбил противника из
Кореновской и с боем занял станцию Выселки.
Я считал положение Екатеринодара прочным. Нужно было только поддержать бодрость
духа у партизан и усилить их количественно. Я выехал к отряду Покровского, захватывая
по пути мобилизованных казаков станиц, прилегающих к железной дороге (Донской,
Пластуновской, Плотнировской и Кореновской). Мне казалось, что дружным
объединенным ударом на Тихорецкую и Кавказскую мы могли бы овладеть этими
железнодорожными узлами и надолго обезопасить себя от непрошеных гостей,
продолжающих нестройными бандами двигаться из Закавказья по Владикавказской
железной дороге.
Покровскому мой оптимизм очень не понравился, он нарисовал мне мрачную картину
общего положения и, указав на усиление количественно и качественно стоящих против
нас большевиков, обрушился на неумелое общее руководительство генерала Гулыги
Кубанской армией и настаивал на его немедленном смещении. На мой вопрос, кого бы он
хотел видеть заместителем Гулыги, Покровский многозначительно пожал плечами.
При отъезде я обратился к партизанам с речью, в которой указал, что в их руках судьба
Кубани и что спасение зависит от их героизма. Покровский от имени партизан ответил,
что они "умрут, но не отдадут Выселок".
Назначение Покровского на пост командующего армией мне не улыбалось совершенно. Я
ясно видел, что мы приобретаем малоопытного, очень молодого, сомнительных военных
знаний стратега и теряем несомненно выдающегося, энергичного партизана; к тому же
заменить Покровского на ответственном посту в Выселках было некем.
Но Покровский упорно шел к своей цели. Через несколько дней в Законодательную Раду
явилась депутация старших офицеров из отряда Покровского и заявила, что из
катастрофического положения Кубань может вывести только Покровский в роли
командующего армией.
Генерал Гулыга действительно не удовлетворял никого; проявляя много оптимизма и
суетливости, он фактически бездействовал, и отдельные отряды не чувствовали
руководящей руки.
Естественным и желательным для меня кандидатом на пост командующего армией
оставался по-прежнему полковник Улагай, но он, как и раньше, не верил в дело и,
назначенный в помощь полковнику Лисевицкому в качестве начальника кавалерии,
потерпел неудачу и возвратился в Екатеринодар в еще более пессимистическом
настроении, чем ранее.
Я созвал совещание из представителей правительства и Рады; на совещание были
приглашены Покровский и генерал Эрдели, проживавший в то время в Екатеринодаре.
Полковник Лисевицкий на совещание не приехал, а прислал письмо, в котором
высказался за кандидатуру Покровского. Генерал Эрдели также полагал, что при данных
обстоятельствах назначение Покровского может дать благоприятные результаты. Скрепя
сердце, Быч и Рябовол согласились на это назначение. Покровский обещал мне, что попрежнему
лично будет руководить отрядом в Выселках{17}
Я отдал приказ о назначении Покровского командующим армией. Мы, кубанцы,
успокаивали себя мыслью, что начальником штаба армии останется наш природный
кубанский казак, полковник генерального штаба Вячеслав Григорьевич Науменко.
Назначение Покровского имело одну несомненно положительную сторону. Оно
встревожило Законодательную Раду, заставило ее оглянуться кругом и вернуться к
действительной жизни.
Бесконечные споры казачьей фракции с иногородними из-за распределения ролей и сфер
влияния, а равно о мерах углубления революции, будто недостаточно интенсивно
проводимых казачьей властью, увлекали до забвения всех окружающих кубанских
парламентариев, и они не хотели слушать моих предупреждений об опасности.
Даже весть о смерти Каледина 29 января 1918 года, разнесшаяся, как предостерегающий
звон колокола по казачьим землям, не сдвинула радян с их мертвой точки партийных
счетов; над нами уже висела черная туча надвигающегося несчастья, а они продолжали
стоять друг против друга в позе бодающихся, сцепившихся рогами упрямых козлов.
Но чего не мог добиться я, то сделал Покровский фактом своего появления в роли
командующего армией. Он, впрочем, выступал в самой Раде и произвел очень хорошее
впечатление на слушателей даром слова и вполне парламентской манерой обращения с
представителями края. Покровский присоединился к мысли казачьей фракции собрать
Черноморскую Раду в станице Брюховецкой в целях поднятия всего Черноморья на борьбу
с большевиками. Покровский не скрывал, что только в этом он видит спасение Кубани.
На 15 февраля 1918 года в станице Брюховецкой назначен был созыв членов. Краевой
Рады черноморцев; линейский район был уже занят большевиками и не мог прислать
своих делегатов. Главной целью этой частичной Рады была пропаганда
правительственной программы по станицам, то есть то, что усиленно предлагалось еще
декабрьской Раде, но к чему она осталась глуха.
К сожалению, попытка осуществить эту благоразумную меру запоздала. Пока в
Черноморской Раде произносились зажигательные речи и создавался высокий подъем
настроения у представителей Черноморья, которые единодушно решили ехать по
станицам поднимать все способное носить оружие для защиты Кубани, я лично на
железнодорожной станции Протока и в станице Славянской 16 февраля наблюдал полный
развал отряда гайдамаков Бардижа и бегство их с фронта.
В ночь на 17 февраля было получено донесение, что большевики внезапно напали на
станицу Выселки, застали врасплох партизан Покровского и захватили этот важный
пункт. Партизаны спаслись бегством, оставив на месте много убитых и раненых.
Откатившись до станицы Кореновской, партизаны, преследуемые противником,
продолжали спешно отходить к Екатеринодару.
Покровский с того момента, как он начал хлопоты о назначении его командующим
армией, в Выселки не ездил; партизаны, очень при нем подтянутые, надели халат и
прозевали приближение большевиков.
Генерал Корнилов, идущий с Дона на соединение с кубанцами, через две недели после
этого занял Выселки и впоследствии, 17 марта, в станице Ново-Димитриевской говорил
мне, что казаки станицы Выселки рассказывали ему о том, как "покровцы пропили
Выселки".
Для многих этот случай прошел незамеченным, многие его считают лишь одним из
эпизодов нашей борьбы с большевиками. Я же придавал и придаю этому событию
значение исключительное.
До нас смутно доходили слухи о движении Добровольческой армии с Дона к нам на
Кубань. В начале февраля в Екатеринодар прибыл из Добровольческой армии офицер для
связи с "армией Эрдели" (предполагалось, что генералу Эрдели удастся сформировать
свой отряд), который говорил, что когда он переходил границу Кубанской области, то
слышал, что Корнилов под Лежанкой разбил большевиков и держит направление на
Екатеринодар; что за Корниловым тянется громадный обоз беженцев и тыловые
учреждения и что поэтому его движение медленно, не более десяти верст в день. По
расчету этого офицера выходило, что Корнилов к 20 февраля должен быть уже в районе
Кубанской области, недалеко от Екатеринодара, и, во всяком случае, не далее станции
Тихорецкой. Но подтверждение этого слуха мы не получали, и многие считали это его
вымыслом. Я же, генерал Эрдели и штаб армии не сомневались, что Корнилов
действительно двинулся на Кавказ, но лишь недоумевали по поводу избранного им
направления.
Удержаться в Екатеринодаре до соединения, с Корниловым означало не только спасение
Кубани, но и полную ликвидацию неорганизованных и не объединенных еще тогда банд
большевиков. Прибытие в Екатеринодар Корнилова было бы сигналом к присоединению к
Кубанской армии всех казаков, которые до того заняли выжидательную позицию. А самое
главное - это то, что кубанское правительство сохранило бы свой авторитет полностью.
Если бы на Выселках мог быть Галаев или же если бы Покровский не был так
чувствителен к поклонению, которым его окружило екатеринодарское общество, и лично
бы руководил, как он мне обещал, действиями отряда на тихорецком направлении, то,
конечно, катастрофы 16 февраля, вероятно, не произошло бы.
При всяких нормальных условиях военных действий Покровский, как командующий
армией, за дело под Выселками подлежал бы ответственности. Но не такое тогда было
время и не до критики промахов Покровского было тогда. Нужно было спасать армию от
полного разгрома.
22 февраля я собрал в атаманском дворце секретное совещание из представителей
военной и гражданской власти, на котором был заслушан доклад начальника штаба армии
полковника Науменко о положении дел и заключение полковника Покровского;
Единогласно было постановлено эвакуировать Екатеринодар. Время и порядок эвакуации
определялись штабом армии. Для нестроевых чинов и чинов гражданского управления
эвакуация не была обязательной. Решено было, что атаман, правительство и
Законодательная Рада следуют с армией, которая должна отходить за Кубань в горы.
На совещании присутствовал и К. Л. Бардиж. Бардиж, как и многие другие, считал
назначение Покровского командующим армией гибелью Кубани. Вероятно, поэтому он не
захотел связывать свою судьбу и судьбу своих сыновей с судьбой армии. Есть основание
думать, что по таким же мотивам от нас откололись полковник Маркозов, Бурсак и
другие, а затем откололся и целый отряд полковника Кузнецова.
Эвакуация Екатеринодара была назначена на 28 февраля. Сборным пунктом для всех
войсковых частей назначен горский аул Шенджий, в 20 верстах от Екатеринодара.
Ровно в 8 часов, по расписанию, я с небольшим конвоем верхом выехал из города; на
линейке, запряженной одной лошадью, везли мои вещи, вещи моего адъютанта и двух
служащих моей канцелярии; адъютант и чиновник канцелярии также помещались на
линейке.
Рада и правительство уже находились за железнодорожным мостом и стояли в полном
сборе, ожидая окончания какой-то заминки в движении обозов.
Ночью я прибыл в Шенджий, куда в течение 1 и 2 марта стягивались войска. 3 марта весь
отряд, или, как мы называли, "армия", представилась мне. Численность его достигала во
всех родах оружия более 3 тысяч бойцов.
Вид людей был бодрый, все прилично одеты... Присутствующие на смотру горцы
говорили мне: "Как можно было сдавать Екатеринодар с такими молодцами?"
В отдельных отрядах всего: Пехоты - 2500 человек; конницы - 500 человек и
артиллерии - 12 орудий. Пулеметов - 24. Во всех родах войск большинство - офицеры.
Однако так могло казаться только со стороны. В Шенджие обнаружилась печальная
картина - отсутствие единодушия среди начальников частей и острые раздоры между
ними. Выяснилось, что Покровский популярен лишь среди чинов своего партизанского
отряда. Начальники же почти всех остальных частей в него не верили и не признавали его
авторитета.
Полковник Улагай и капитан Раевский открыто заявили об этом на совещании. К ним
присоединились и два других, более видных кубанских офицера: полковник генерального
штаба Кузнецов и георгиевский кавалер полковник Деменик.
Полковник Улагай, к которому я всегда относился с большим уважением, после
искренней беседы согласился подчиниться Покровскому. Полковник же Деменик
оказался непримиримым и держался в оппозиции всему, что исходило от Покровского...
Почти все начальники высказались за движение отряда параллельно Кавказскому хребту в
направлении к Майкопу, а потом в район Баталпашинского отдела; Деменик горячо
доказывал бесплодность борьбы с большевиками и находил необходимым переправиться
через хребет по так называемому Дефановскому перевалу и по Черноморскому шоссе
укрыться в Абхазии. План Деменика был отвергнут, но через несколько дней он его
осуществил самовольно. Когда ему и полковнику Кузнецову была дана задача прикрыть
движение отряда в аул Локшукай, то он, увлекая за собой полковника Кузнецова и других,
откололся от отряда и двинулся на Дефановский перевал. Деменика и Кузнецова постигла
трагическая судьба всех сепаратистов. На ночлеге в одной из деревень отряд подвергся
нападению большевиков, и Деменик был убит. Отряд разбрелся по одиночке, но все были
переловлены большевиками, а полковник Кузнецов заключен в майкопскую тюрьму, а
потом расстрелян. Полковнику Бабиеву и другим офицерам отряда удалось каким-то
чудом спастись, и они впоследствии по одиночке присоединились к Добровольческой
армии.
4 марта отряд наш двинулся по намеченному пути в станицу Пензенскую с тем, чтобы
оттуда двигаться далее на станицу Саратовскую, в Майкопский отдел, в южную его часть.
В Пензенской станице нам, однако, пришлось задержаться на несколько дней, прежде
всего потому, что авангард, высланный вперед для занятия станицы Саратовской, задачи
не выполнил, а, натолкнувшись на сопротивление большевиков, отошел назад, не проявив
никакой устойчивости. В отряде чувствовались признаки деморализации.
Военно-следственная комиссия, назначенная Покровским для расследования
обнаруженной агитации в частях против него, провела аресты; говорили о предстоящих
расстрелах видных офицеров отряда, упоминалось имя полковника Улагая.
Встревоженные поведением Покровского, члены Рады просили меня не допустить
расправы Покровского с его личными врагами во избежание полного развала армии.
Кроме того, 6 марта мною было получено два письма из Екатеринодара, доставленных
стариком горцем аула Шенджий: от комиссара города Екатеринодара Полуяна и от
Гуменного (бывшего члена войскового правительства).
Полу ян уведомлял "правительство Быча и Филимонова" о том, что Гуменному
предоставлены широкие полномочия по ведению переговоров с нами об обмене
пленными, а Гуменный писал лично мне и горячо убеждал прислать парламентеров для
переговоров о прекращении братоубийственной гражданской войны" Он клялся "честью
революции", что парламентеры останутся неприкосновенными, и выражал надежду, что
нам удастся приостановить ненужное кровопролитие. Но кроме писем посланный
сообщил нам, что он узнал от горцев аулов, лежащих на левом берегу Кубани, выше
Екатеринодара (Шабанохабль, Эдепсукай и др.), что весь день 4 марта в направлении к
станице Кореновской слышалась орудийная пальба и что Сорокин (командующий
большевистской армией), приезжавший в Шенджий 5 марта, то есть на другой день после
нашего ухода, говорил аульному сбору, что накануне был бой с Корниловым и что хотя
большевики понесли большие потери, но движение Корнилова на Екатеринодар
приостановлено и что в настоящее время Корнилов окружен и, несомненно, будет разбит.
Сведения были чрезвычайной важности. Выводы напрашивались сами собой: миролюбие
комиссаров и большие потери под Кореновской плохо вязались с заявлением Сорокина об
окружении Корнилова.
Очевидно было, что приближение Корнилова тревожит большевиков и они торопятся
обезопасить себя с нашей стороны заключением перемирия.
На собранном экстренном совещании военачальников (кроме Покровского и Науменко
был приглашен и генерал Эрдели) и представителей правительства и Рады было решено
немедленно двигаться обратно к Кубани и, если будет обнаружено движение Корнилова
на Екатеринодар, то, переправившись через Кубань на пароме у станицы Пашковской,
идти к нему на соединение. Получение писем от комиссаров сохранить в секрете во
избежание искушений для слабодушных.
7 марта отряд двинулся обратно в Шенджий, где были получены новые подтверждения о
канонаде, слышавшейся в направлении Кореновской.
На рассвете 8 марта мы двинулись к аулу Локшукай, расположенному на левом берегу
Кубани несколько выше станицы Пашковской, и заняли паромную переправу через
Кубань. Весь день 8 марта и день 9 марта мы напряженно слушали, не раздадутся ли гделибо
на правом берегу отзвуки боя. Если Корнилов из Кореновской движется на
Екатеринодар, то мы не могли не слышать его приближения, так как знали, что
Екатеринодар не эвакуируется большевиками и взять его можно было только с боем. Но
на правом берегу было тихо и слышалась только пулеметная стрельба нашего прикрытия
(отряды Кузнецова и Деменика), бьющегося с напирающими из Екатеринодара
большевистскими отрядами.
К полудню 9 марта уже было ясно, что Корнилова поблизости нет и что далее оставаться в
Локшукае нельзя, так как прикрывающий нас отряд Кузнецова отошел в горы и
создавалась опасность, что нас прижмут к Кубани и отрежут все пути отступления.
Вечером 9 марта собрался военный совет, на котором было предложено два решения: 1)
переправившись на правый берег Кубани, попытаться при поддержке казаков Пашковской
станицы овладеть Екатеринодаром, где, по слухам, большевики чувствуют себя
неуверенно, и 2) отходить, согласно ранее намеченному плану, к городу Майкопу, через
аулы Готлукой, Вогепший, станицу Бакинскую и т. д. Подавляющим большинством
голосов было принято второе решение, и ночью на 10 марта мы двинулись к переправе
через реку у аула Вогепший.
В это самое время генерал Корнилов после упорного и кровопролитного боя, разбив
большевиков под Кореновской, узнал о сдаче нами Екатеринодара и о нашем уходе в горы.
Он повернул на юг к станице Усть-Лабинской, чтобы, перейдя на левый берег Кубани,
затем разыскать нас.
10 марта он находился в станице Рязанской, в 20-25 верстах от Вогепшия. Таким образом,
мы, не подозревая того, двигались ему навстречу. К сожалению, переправа через реку
Пшиш была не свободна: небольшой отряд большевиков, засев в окопах против моста
через реку, обстреливал пулеметом каждого, кто появлялся возле моста; по мосту нельзя
было пролезть даже ползком.
К вечеру Покровский собрал военный совет и, нарисовав обстановку, заявил, что
овладение переправой потребует больших жертв, что в случае успеха при дальнейшем
движении мы должны будем выдержать бой у Бакинской, за исход которого он не
ручается; что настроение войск подавленное и что он полагает более целесообразным,
избегая боев, отходить в горы к Дефановскому перевалу и далее к Черноморскому
побережью. Покровский возвращался к проекту Деменика, так единодушно нами и в том
числе им самим отвергнутому несколько дней назад.
С тяжелым чувством расходились мы из сакли, занимаемой генералом Эрдели,
служившей местом совета, и хозяин которой, самый сильный военный авторитет, также
советовал нам уходить в горы. Но и этот бесславный отход уже не был безопасен. Нам
предстояло в третий раз проходить возле аула Шенджия, теперь занятого большевиками, и
мы рисковали подвергнуться фланговому нападению противника. Отряд наш во время
движения представлял собою длинную кишку в 4-5 верст, состоящую из обозов с
ранеными и имуществом и тыловыми учреждениями, совершенно не охраняемую с
флангов.
Решено было двигаться глубокой ночью, обозы сократить до минимума, соблюдать
гробовую тишину. Два проводника взялись нас провести стороной, незаметно для
Шенджия. С вечера началась суета по сортировке обоза. Кубанское правительство первое
показало пример, отказавшись от половины возимого ими груза. Бросались повозки,
мебель, лишняя одежда, всякий скарб. Наутро аул Готлукой, где мы стояли, имел
вид/населенного пункта, подвергшегося жестокому разграблению, и кавалерийский
разъезд, посланный генералом Корниловым из станицы Рязанской на поиски нас, утром
11 марта прибыл в Готлукой и донес Корнилову, что кубанцы бросили свое имущество и
бежали в горы. Но самое неожиданное было то, что в то время, как мы нервно готовились
к походу, большевики, сидевшие в окопах у моста, так же поспешно и беспорядочно с
наступлением темноты бежали в станицу Бакинскую, оставив переправу совершенно
свободной.
Ночь на 11 марта была поистине кошмарной. Только к рассвету голова колонны нашего
отряда вышла из аула Готлукой и двинулась мимо Шенджия к станице Калужской. Ко мне
поминутно подходили и подъезжали старые почтенные офицеры и генералы и
спрашивали: "Что происходит? Куда мы идем?"
Всюду на меня смотрели недоумевающие глаза. Полковник Орехов, известный на Кубани
общественный деятель, страдавший сердцем, внезапно скончался, и компаньон его по
экипажу, полковник Успенский (впоследствии кубанский атаман), привязал труп
умершего к сиденью фаэтона и остаток ночи и весь следующий день ездил рядом с
покойником в рядах походной колонны.
Несомненно, девять десятых всего отряда проклинали меня за несчастную мысль вручить
судьбу отряда молодому, неопытному Покровскому. Я сам искренне считал себя
преступником и в тот день особенно горячо ненавидел генералов Черного, Букретова и
полковника Удагая, которые, собственно, и толкнули меня к Покровскому, отказавшись
стать во главе армии.
Но Святитель Николай, Божий Угодник, был на нашей стороне, и день 11 марта прошел
не только благополучно для нас, но закончился победой над преградившими нам путь в
Калужской большевиками и соединением нашего отряда с разъездами Корнилова. Но эти
события совершились уже без всякого участия Покровского.
Мимо Шенджия мы проходили утром, совсем засветло, но, к счастью нашему, противника
там не было, и мы прошли этот опасный пункт благополучно. Но верстах в пяти за
Шенджием наши передовые части наткнулись на разъезд противника, и завязалась
перестрелка, которая потом перешла в бой.
Вследствие ли того, что штаб армии не ожидал встретить серьезного сопротивления, или
же вследствие естественного переутомления от большого нервного напряжения за все
предыдущие ночи и дни, Покровский передал руководство боем полковнику Туненбергу, а
сам расположился в шалаше и проспал все время, пока шел бой.
Бой затягивался и к двум часам дня достиг большого напряжения. Генерал Эрдели, очень
спокойно вначале наблюдавший за боем, сделался озабоченным, появились откуда-то
слухи, что на левом фланге не все благополучно. Мне доложили, что в обозе начинается
паника; многие разбегаются в леса, некоторые держали револьверы наготове, чтобы
застрелиться. Жуткое чувство надвигающегося несчастья охватывало всех.
Я подошел к генералу Эрдели и спросил его, что он думает обо всем этом и как он
объясняет поведение Покровского. И без смущения Эрдели сказал мне, что Покровский в
случае неудачи намерен с небольшой группой, человек в 16, пробиться в горы и что для
этого у него уже готов проводник, знающий тайные тропы. Эрдели советовал мне
держаться ближе к его конвою, чтобы в нужный момент присоединиться к группе
Покровского. Потрясенный сказанным, я бросился к обозу и, стараясь быть услышанным
всеми, крикнул: "Назад отходить нам некуда, мы можем двигаться только вперед;
требуется резерв для подкрепления флангов, предлагаю всем способным носить оружие
собраться ко мне".
Не более как через четверть часа около меня было уже 150-200 человек, которых я лично
повел к месту резервов, и, сдав их начальнику резерва, приказал доложить Туненбергу,
что если нужно, то из обоза можно добыть еще много бойцов.
Оказалось, что вслед за этим все кубанское правительство и Законодательная Рада также
стали в ружье и вышли густой цепью к правому флангу нашего боевого расположения.
Ободренная видом приближающихся свежих стрелков, конная полусотня полковника
Косинова бросилась в атаку, и противник дрогнул. Правый фланг его побежал, увлекая за
собой остальных. Дело было выиграно.
Впоследствии члены правительства и Рады очень гордились этим делом{18}.
Почти одновременно с криком "ура" преследующих бегущего противника послышались
крики "ура" в тылу, в обозе. Оказалось, что из Шенджия прискакали горцы с известием,
что там остановился на отдых разъезд Корнилова и скоро будет здесь.
Сведение было слишком радостное, чтобы ему все поверили сразу. Раздавались голоса:
"Это провокация екатеринодарских большевиков"; "Горцев-вестников нужно арестовать"
и т. п.
Я пошел разыскивать Покровского, который после боя вышел из шалаша и пошел вперед.
Я нагнал его на месте, где только что были цепи бежавших большевиков. Поздравление
мое с победой он принял холодно, на вопрос, что он думает о приближении
корниловского разъезда, сделал непроницаемое лицо.
Покровский поехал вперед распоряжаться войсками, я остался ждать корниловского
разъезда. Уже с наступлением сумерек вдали показалась группа всадников, медленно
приближающихся к нам.
Толпы наших кубанцев бросились им навстречу, их окружили и расспрашивали.
От нас к ним и обратно перебегали наиболее экспансивные осведомители, и
чувствовалось, что сомнение в подлинности корниловцев еще не рассеялось. Когда,
наконец, они были приведены и выстроены для представления мне, то Л. Л. Быч подверг
их допросу, направленному к выяснению их личностей. Это был смешанный взвод
кавалеристов и донских казаков. Видимо, они уже чувствовали недоверие к себе, и лица
их были серьезны и неприветливы.. Чтобы положить конец действительно тяжелому их
положению, я подошел к ним и приветствовал каждого пожатием руки. Сомневаться в их
подлинности было смешно.
Итак, в момент, когда всякие надежды на встречу с Корниловым были утеряны, накануне
дня, когда мы должны были, как затравленные звери, искать спасения в неприветливых,
занесенных снегом ущельях гор с малочисленным и бедным населением, когда мы
должны были броситься в тяжелое, полное неизвестности странствование, корниловский
разъезд 11 марта, вечером, привез нам весть о спасении. Все были взволнованы, на глазах
многих видны были слезы
...Поділитися у соцмережах