Жанр: Мемуары

Кубанцы

сторінка №3

ру полка,
чтобы приветствовать вернувшихся с фронта казаков, то был восхищен видом и
настроением всех чинов полка. Было отслужено всенародно благодарственное
молебствие, полк прошел церемониальным маршем, и я долго и о многом говорил с
казаками и офицерами. Создавалось впечатление, что это совершенно нетронутый
революцией полк старого доброго времени, преданный долгу и своему начальству.
С чувством полного удовлетворения вернулся я в Екатеринодар и поспешил порадовать
правительство сведениями о черноморцах. Первый раз за долгое время послышался вздох
облегчения. Но командир полка настаивал на кратковременном отпуске по домам всех
казаков, гарантируя своевременность возвращения отпускных в часть, и высказывал
надежду, что он один, если казаки других частей ему не помешают, справится с бандами
возвращающихся частей 39-й пехотной дивизии.
Для усиления охраны Екатеринодара было постановлено привлечь казаков старых годов
присяги, которые по известной разверстке должны были по очереди от разных районов
области являться в Екатеринодар в распоряжение коменданта города. Срок очереди был
назначен очень краткий, двухнедельный, чтобы не отрывать надолго хозяев от их
хозяйств. Мера эта не дала благоприятных результатов, так как прежде всего она не
ложилась равномерно на все население края, а падала своей тяжестью главным образом
на станицы, соседние с Екатеринодаром. А затем отслужившие, старые казаки неохотно
брались за оружие и явно томились и тянулись домой; для поддержания в них бодрости
нужны были постоянные посещения начальствующих лиц и беседы с ними, что и создало
институт уговаривающих и главноуговаривающих.
Тем временем 39-я пехотная дивизия прибыла из Тифлиса на Кубань; главной квартирой
своей по приглашению Никитенко избрала поселок Гулькевичи, части ее расположились
на крупных станциях района Торговая - Тихорецкая - Кавказская - Гулькевичи -
Армавир. Занятие этих пунктов солдатами было стратегическим поражением кубанцев и
главным источником неисчислимых бед для населения и огорчений для правительства,
закончившихся, как известно, выходом из Екатеринодара 28 февраля 1918 года Кубанской
армии с атаманом, правительством и Законодательной Радой.
За этот тяжкий свой грех опомнившиеся и раскаявшиеся фронтовики заплатили
впоследствии своей кровью, потерей имущества, семьями, должны были совершить чудеса
храбрости, сверхчеловеческим подвигом преодолеть трудности бесконечных походов, и
вместе с Добровольческой армией в конце 1918 года и начале 1919 года казаки
освободили от большевиков не только Кубанский край, но и весь Северный Кавказ и
помогли Дону удержать свои земли от напора красных.
Не трудно понять, что один полковник Бабиев не мог спасти положения. Оставшиеся
верными долгу до конца, "черноморцы" всюду натыкались на противодействие своих же
казаков, в особенности пластунов{13}.
Когда "черноморцы" разоружили на станции Тихорецкой прибывшую туда часть 39-й
пехотной дивизии, то к ним явилась сотня 16-го пластунского батальона в полном
вооружении, с пулеметами и, угрожая расстрелом, потребовала возвращения отобранного
оружия. "Черноморцы" смутились и отдали оружие. Драться со своими же станичниками
они не смогли. Да и никто не решился бы предъявить им такие требования.
Все более и более становилось ясным, что пока нужно оставить воинские части старого
комплектования в покое и перейти к формированию частей добровольческих.
Екатеринодар был наводнен офицерами, бежавшими из России и с Дона, а также
кубанскими казачьими офицерами, освободившимися от службы после роспуска частей
по станицам. Все это могло составить надежный кадр добровольцев.
Находившийся в это время в городе Новочеркасске генерал М. В. Алексеев дважды
приезжал в Екатеринодар для ознакомления с положением дела и для исследования
районов Северного Кавказа, могущих поставлять бойцов в формирующуюся им
Добровольческую армию. Его агенты разъезжали по Кубани и вербовали охотников.
Насколько я тогда мог уловить, настроение М. В. не было радужным. Дело формирования
армии шло туго; капиталисты шли навстречу вяло, и тон бесед с генералом Алексеевым
(он охотно и откровенно говорил как со мной, так и со всеми кубанскими
представителями, которых я собирал специально, чтобы они послушали генерала) был,
если не безнадежным, то, во всяком случае, грустным.
Алексеев говорил, что Россия погибает, надежда только на казаков и что казаки должны
объединиться и составить оплот для борьбы с большевиками; он очень сочувственно
относился к идее общеказачьего объединения и живо интересовался работами казачьей
конференции. В этом объединении казачества генерал Алексеев не только не видел
угрозы для единой, великой России, наоборот, он находил, что это естественная
историческая миссия казаков быть оплотом государства в годину лихолетья, и не только
не предостерегал нас от увлечений идеей сепаратизма, но как будто бы огорчался
недостаточной интенсивностью ее проявления.
Мне известно, что кубанскую власть того времени он характеризовал как
"беспомощную", "дряблую". По крайней мере этот эпитет он несколько раз употребил в
беседе со мной во время совместного корниловского похода, а затем при отступлении от
Екатеринодара, когда ему казалось, что кубанское правительство мало помогает в вопросе
поднятия станиц для присоединения к армии и в вопросе добывания патронов. Я
понимал, конечно, что эти обвинения относятся и ко мне лично, но понимал также, что
подсказаны не действительным положением вещей, а утомлением нервов.
Из дальнейшего изложения событий можно будет усмотреть, что в планы Корнилова и
особенно Деникина не входило содействие усилению влияния и авторитета атамана и
правительства. Претензии этого рода встречали самое откровенное сопротивление.

На это обстоятельство я обращаю внимание всех, кто до сих пор не избавился от страха
казачьей самостийности. Этот "жупел" был принесен к нам Верховным руководителем
Добровольческой армии генералом Алексеевым, который, однако, нас, казаков, учил не
бояться этого "жупела" и быть побольше казаками.
Вообще за все время пребывания генерала Алексеева во главе Добровольческой армии
казаки не слышали от него обвинений в желании обособиться от России и не видели
мероприятий, от него исходящих, направленных к понижению у казаков чувства
собственного достоинства и самоуважения. Я до сих пор не сомневаюсь, что и у Деникина
и его штаба не было твердой убежденности в действительной опасности казачьей
самостийности. Они не могли не видеть, что казаки во главе своих войск очень
настойчиво ставили людей чисто русских, выросших в условиях русской культуры и
преданных России.
Для многих из добровольцев увиденное на Дону и на Кубани было неожиданным и
малопонятным. Сначала иронически, а потом с раздражением они смотрели на казачьи
правительства, круги, рады и на смелость, с которой добровольцам указывалось, что они
желанные, почетные гости, но не хозяева в казачьих областях.
В дальнейшем я еще вернусь к этому весьма серьезному и больному вопросу в отношениях
Добровольческой армии к казакам.
Тревожное настроение генерала Алексеева передавалось и нам, и мы решили под
давлением событий экстренно собрать Краевую Раду, чтобы еще раз предупредить казаков
о надвигающейся грозе и о необходимости срочной, в самых энергических тонах борьбы с
охватывающей край смутой. Я полагал, что сессия Рады будет кратковременна и
ограничится выработкой меры воздействия на заболевших фронтовиков и на
предоставление правительству всей полноты власти. В речах своих при открытии Рады я и
председатель правительства Быч исчерпывающе нарисовали картину положения и
приглашали Раду к беспощадной борьбе с большевизмом.
К сожалению, Рада, руководимая Рябоволом, отвлеклась в сторону и пустилась в
многословные разговоры по разного рода более или менее острым вопросам внутренней
жизни и как бы забыла стоящую перед ней главную цель. Трижды в течение сессии я
указывал Раде на ненужность при данных обстоятельствах бесконечных прений и убеждал
немедленно же, разбившись на группы, разъехаться по станицам, чтобы поднять сполох и
поставить все войско "в ружье".
Говорильная зараза была сильней моих убеждений, и я не добился даже, чтобы мое
предложение было поставлено Рябоволом на голосование.
Представители фронта, явившиеся в Раду, держали себя вызывающе и срывали несколько
раз созданное правительством настроение. Положение становилось невыносимым. Я, а
вслед за мною и Быч, заявили, что при создавшихся условиях работать нельзя, и сложили
свои полномочия. Это произвело отрезвляющее впечатление.
Рада дружно напала на фронтовиков, они покаялись и все вместе бурно и искренне
просили нас остаться. Состоялось всеобщее примирение. Фронтовики поднялись на
эстраду, к президиуму Рады и после покаянных речей спели кубанский гимн. Последовали
объятия, поцелуи, слезы. Нужно было использовать момент и распустить Раду на места,
пока не выдохлось приподнятое настроение, но этого сделано не было, и Рада вернулась к
разговорам.
Ожидаемых мною результатов Рада не дала, и дело осталось в прежнем положении.
Пришлось вернуться к формированию добровольческих отрядов, только в них можно было
искать спасения.
Дело организации добровольцев было поручено мною молодому и популярному герою
германской войны полковнику Улагаю. К сожалению, этот доблестный, впоследствии
очень прославившийся кавалерист, не оказался хорошим организатором и, провозившись
около месяца с этим делом, заявил мне, что он в него не верит, так как в добровольцы
записываются только одни офицеры, что рядовые казаки добровольцами служить не
хотят, что специально офицерские организации не будут встречать сочувствия в
населении и потому все дело обречено на гибель. К мнению полковника Улагая
присоединился и командующий Кубанской армией генерал Черный.
Жаль было потерянного времени, и приходилось вновь искать подходящих людей. К
нашему счастью, такие люди уже были в Екатеринодаре и сами уже приступили к работе.
Офицеры, недовольные нерешительностью полковника Улагая, стали сами
организовываться в отряды. Во главе первого из них численностью около 300 офицеров
стал войсковой старшина Галаев, а во главе другого, сформированного несколько позже,
численностью до 200 человек стал капитан Покровский.
Кубанское правительство, в лице Быча, первое время очень осторожно относилось к этим
лицам и их организациям. Галаев и Покровский жаловались мне, что в то время как
городское население идет им навстречу и снабжает их щедрыми пожертвованиями,
правительство отказало им в ассигновании денег.
Размышлять уже было некогда, я выдал Галаеву и Покровскому из сумм, бывших у меня
как у правительственного комиссара, по 100 тысяч рублей, и партизана ожили. Я
установил с ними тесную связь, и они явились основным ядром всей кубанской армии, а в
течение января и февраля месяцев 1918 года были единственной опорой Екатеринодара и
кубанского правительства.
К глубокому сожалению, войсковой старшина Галаев был убит в бою 22 января 1918 года
возле полустанка Энем, в пяти верстах от города Екатеринодара, при защите его от
большевиков, двигающихся из Новороссийска. Вместе с ним была убита и его соратница,
женщина-пулеметчица, прапорщик Татьяна Бархаш. Яркие события последующих дней
заслонили пред обществом личности этих героев. Между тем Галаев является
достойнейшим представителем русского офицерства. Я до сего времени не могу о нем
вспомнить без чувства самого благоговейного преклонения. На фоне уже тогда
обнаружившейся распущенности, разврата, шарлатанства и авантюризма Галаев выгодно
выделялся благородством своего поведения, мужеством и непреклонной волею
бескорыстно служить краю и народу. Он первый объединил офицеров екатеринодарского
гарнизона и в самую трудную, опасную минуту буквально грудью своей и преданных ему
партизан заслонил Екатеринодар от напора вдесятеро превосходящего численностью
противника и спас положение.

Галаев, несомненно, подготовил капитану Покровскому его победу у станицы ГеоргиеАфипской
24 января.
В своей жизни я был свидетелем многих героических дел, видел много доблестных воинов
и бойцов, но героизм Галаева и его помощницы Бархаш превосходит все ранее виденное
своей красотой, честностью порыва и мужеством. В старое время о них слагались бы
легенды, пелись бы песни и имена их из рода в род передавались бы в назидание
потомству. Краткое мое знакомство с Галаевым останется самым светлым
воспоминанием от периода общероссийской Смуты. Галаев и Бархаш первые показали
пример, как нужно служить долгу. История воздаст должное этим первым жертвам
революции на Кубани.
Капитан В. Л. Покровский был счастливее Галаева. Как известно, он впоследствии достиг
больших чинов и приобрел славу. О Покровском много писалось и, вероятно, еще много
будет написано, и едва ли можно беспокоиться, что заслуги Покровского останутся без
надлежащей оценки. Но, к сожалению, этому, несомненно, одаренному природой
человеку и выдающемуся организатору не удалось сохранить свое имя и репутацию в
чистоте.

II. Последние дни на Кубани перед "Ледяным походом". Генералы Корнилов и Деникин

С января месяца 1918 года события стали развиваться усиленным темпом. Разложившаяся
Кавказская армия ползла по Владикавказской железной дороге, распространяясь как
саранча по прилегающим районам. Разнузданные солдаты при поддержке местных
большевиков наводили страх и уныние на лояльное население. В Новороссийске
скопилось много частей войск, которые не решались двигаться по железной дороге через
казачьи области и под руководством местного совдепа организовались и готовились к
вооруженному походу на Кубань. Новороссийские большевики связались с
Екатеринодаром, Тихорецкой, Кавказской и Гулькевичи. Стала замечаться некоторая
объединенность их действий, и было очевидным, что они сделают попытку захвата
Екатеринодара, двигаясь по железнодорожным путям. Постепенно становилась под удары
связь Екатеринодара с Ростовом, которая еще поддерживалась по ЧерноморскоКубанской
дороге Екатеринодар - Тимошевка - Кущевка. Большевистские банды,
проникая из Новороссийска через станицу Крымскую, появлялись на станции
Тимошевская и время от времени прерывали связь и с Ростовом.
В один из таких моментов в Тимошевку прибыли 60 офицеров Добровольческой армии,
которые следовали из Ростова в Екатеринодар на поддержку кубанцев. Новороссийские
большевики окружили вагон с офицерами и пытались их разоружить. Офицеры были
вооружены винтовками и объявили, что они оружие не сдадут и на попытку их задержать
будут отвечать залпами. Большевики в то время действовали нерешительно и трусливо.
Несомненно, что проявленная офицерами решительность должна была увенчаться
успехом, и они благополучно бы прибыли в Екатеринодар, оставив, в худшем случае,
кроме трупов большевиков несколько убитых из числа зевак, толпившихся на платформе.
Но на станции находился случайно полковник кубанского войска Фесько, ехавший также
в Екатеринодар; он взял на себя посредничество между большевиками и офицерами и,
войди в вагон к последним, назвал себя и убедил офицеров не доводить до кровопролития.
По его мнению, были неизбежны невинные жертвы среди пассажиров-казаков, что может
взбудоражить ближайшую станицу, и тогда бы гибель офицеров была неминуема. Между
тем сдача офицерами оружия удовлетворит большевиков, и они благополучно будут
продолжать путь в Екатеринодар. В этом он, Фесько, брался быть порукой. Совет
почтенного кубанского полковника, поддержанный его ручательством, показался
офицерам приемлемым, и они послушались.
Большевики отобрали оружие, офицеров арестовали и отвезли в новороссийскую тюрьму.
Весть об этом быстро распространилась в Екатеринодаре, да и прибывший туда же
полковник Фесько подтвердил это. конечно, затушевывая свою грустную роль в этом деле.
Мне об этом случае сообщил Быч, причем возмущению его поведением Фесько не было
границ. Поведение Фесько квалифицировалось Бычом как гнусность и предательство и не
могло, по его мнению, остаться безнаказанным. Я, конечно, не мог с этим не
согласиться{14}.
Вообще в этот период времени у меня с Бычом было полное единомыслие. Он проявлял
кипучую энергию по организации обороны Кубани и Екатеринодара, в частности,
ежедневно совещался со мной о мерах противодействия росту большевизма и о лицах, кои
нами привлекались к правительственной, административной и боевой работе. В общем,
он высказывал трезвый взгляд на события и людей, и характеристики, даваемые тем и
другим, совпадали с моими, отличаясь лишь некоторым уклоном в сторону излишней
идеализации лиц, сумевших сразу ему понравиться. Замечалась также боязнь быть
обвиненным в "недемократичности и контрреволюционности".
Ближе других держались к Бычу Рябовол, Манжула и Безкровный, они-то и имели на него
большое влияние. Особенно считался Быч со взглядами Безкровного.
Кузьма Акимович Безкровный, или попросту Кузьма Шептун, прозванный так за
склонность ко всякого рода конспирации и за манеру отводить своего собеседника в
сторону и тихо говорить с ним на ухо, был известен как убежденный украинофил,
популяризатор украинской мовы и украинской литературы и как лицо, имеющее связь с
Петлюрой и другими украинцами. Безкровный, как известно, состоял в оппозиционной
группе Кубанское Рады, все более и более уклонялся влево, кончил вступлением в группу
кубанских сепаратистов и подписал в октябре 1921 года в Праге вместе с 16 другими
кубанцами резолюцию об отделении Кубани от России. Безкровный по свойствам своего
характера и своего темперамента не способен был ни на какое ответственное
выступление, а старался прикрыться чьей-нибудь другой, более горячей и решительной
головой.

Первая более или менее значительная размолвка с Бычом у меня произошла в связи
именно с этой особенностью его закулисного советчика - Безкровного.
В конце января 1918 года мною был разослан телеграфный циркуляр всем атаманам
станиц, прилегающих к Черноморско-Кубанской железной дороге, чтобы они
организовали охрану железнодорожных станций, осмотр всех прибывающих и
отъезжающих в целях ареста подозрительных лиц и отобрания оружия и передаче его
правительственным войскам. Точность исполнения возлагалась на личную
ответственность станичных атаманов и сопровождалась угрозой предания военному суду
за ненаежность.
К. Л. Бардиж, начавший формирование гайдамаков, говорил мне, что циркуляр произвел
отличное действие и все станции исправно охраняются казаками. Я приказал отдать такое
же распоряжение и по линиям Владикавказской железной дороги. Через несколько дней
ко мне пришел Быч, имея очень расстроенный вид, и в официальном тоне обратился ко
мне с заявлением:
"Конституция всю ответственность за управление краем возлагает на
правительство, и атаман сепаратных распоряжений отдавать не может.
Между тем вы единолично отдаете приказы в тоне старого режима, которые
на местах производят отрицательное впечатление и могут вызвать вспышку
неудовольствия среди казаков".
Я спросил, о каких приказах идет речь. Быч ответил, что Безкровный только что вернулся
из станицы Северской, атаман которой показал ему телеграмму, в которой от него
требовалось поддержание порядка и вооруженная охрана железнодорожной станции.
Безкровный находит запугивание атаманов теперь несвоевременным и указывает, что эту
манеру нужно оставить. Все это очень было похоже на Безкровного. Но Быч волновался и
резко сказал мне, что не желает отвечать за мои распоряжения и сложит полномочия. Я
прекратил объяснения, заявив, что приказ считаю целесообразным, а ему, Бычу,
предоставляю свободу выводов и дальнейшего поведения.
Мы расстались сухо. Уродливое творение Ив. Макаренко и К° - кубанская
конституция - давала себя чувствовать.
Центром внимания кубанского правительства попрежнему оставалась организация
военных сил, и мы буквально как рыба об лед продолжали биться с этим вопросом.
Командующий армией генерал Черный оказался человеком вялым, без инициативы и без
веры в свое дело. На очереди стоял вопрос о замене его другим лицом. Старейший
кубанский генерал И. Е. Гулыга не пользовался доверием в Раде; полковник генерального
штаба Науменко исполнявший до сего времени обязанности начальника штаба, казался
очень молодым. Выбор остановился на генерале Букретове - не казаку по
происхождению, подолгу служившем с нашими пластунами, георгиевском кавалере.
Первые шаги и первое впечатление, произведенное новым командующим армией, были
очень выгодны для него. Бычу казалось, что мы, наконец, нашли то, что лам нужно.
Действительно, посетив однажды ночью, в момент большой тревоги (оказавшейся
преувеличенной), походный штаб армии, мы лично наблюдали Букретова за работой и
были очень удовлетворены его спокойствием, находчивостью и самоуверенностью. Но
ровно через неделю Букретов явился ко мне во дворец бледный, расстроенный и заявил,
что он болен и нести службу далее не может. Не было и тени бодрости и молодцеватости!
Внезапность такой перемены меня очень озадачила. Я сказал Букретову, что не верю в его
болезнь, что прикажу его освидетельствовать и предать суду.
- Ничего из этого не выйдет. Казаки, с которыми я служил в Закавказье и на которых я
главным образом рассчитывал, отказываются мне повиноваться, - безнадежно опустив
голову, ответил Букретов. - Близкие мне люди советуют бросить все это, явно
безнадежное дело. Делайте со мной, что хотите, но я не в состоянии служить.
Указание на то, что для военного человека трудность положения не есть повод к отказу от
службы, чем тяжелее положение, тем крепче нужно стоять на своем посту, нисколько не
тронуло Букретова.
По уходе Букретова я приказал генералу Гулыге временно вступить в исполнение
обязанностей командующего. Быч, узнав от меня о происшедшем, необыкновенно
раздражился. Букретова он назвал предателем, изменником и советовал немедленно же
предать его суду. Быч упрекнул меня также за "неудачное" назначение Гулыги и
успокоился только ввиду временности этого назначения.
Впоследствии Букретов, так же как и Фесько, очутился в рядах приближенных Быча,
получил ответственное назначение в ведомстве продовольствия и был даже проведен этой
группой в атаманы Кубанского войска, позорно преданного им большевикам в Сочи в
апреле месяце 1920 года.
Большевики медленно, неуверенно охватывали Екатеринодар кольцом окружения.
К счастью нашему, действия их не были объединены, и для нас создалась возможность
бить их по частям. Новороссийская группа большевиков, не ожидая подхода "товарищей"
со стороны Тихорецкой-Кавказской, подошла вплотную к Екатеринодару 22 января.
Геройством галаевцев и фланговым обходом Покровского удалось отбросить их к станице
Георгие-Афипской{15}. Такое близкое соседство с большевиками, постоянно
подкрепляемыми из Новороссийска, нас, конечно, не устраивало, и Покровскому
предстояла задача разбить их под станицей Георгие-Афипской.
Я никогда не забуду тревожной ночи на 24 января. От исхода боя под Афинской зависела
наша судьба. Большевики накапливались, и численность их определялась Покровским в 6
тысяч, мы же могли противопоставить им всего 600-700 партизан. Покровский начал
нервничать.
В течение вечера 23 января и до поздней ночи он присылал мне очень тревожные
донесения, в которых указывалось на получение подкреплений противником и на крайне
неудовлетворительное состояние нашего отряда, который будто бы переутомлен, голоден
и ввиду отсутствия одеял и теплой одежды мерзнет. Во всем этом Покровский резко
обвинял кубанское правительство и, не ручаясь за благоприятный исход боя, возлагал всю
ответственность на головы кубанских заправил.

Командированный для устранения недочетов в отряд Покровского генерал Гулыга тотчас
же донес, что нашел все в порядке и что партизаны ни в чем недостатка не терпят.
Тем не менее я провел очень тревожную ночь и наутро вместе с Бычом отправился к
месту сражения. Бой закончился полным поражением противника и пленением
некоторых из их вождей. Нам достались большие военные трофеи. Генерал Гулыга в
присутствии Покровского еще раз доложил, что партизаны снабжены всем необходимым.
Я спросил Покровского, чем были вызваны его тревожные донесения перед боем. Смысл
ответа Покровского сводился к тому, что сделано это было им на случай неудачи, с тем,
чтобы вина не упала целиком на него, Покровского.
Впоследствии я имел случай убедиться, что у Покровского в отношении меня, человека,
по его мнению, "полуштатского" и "профана" в военном деле, усвоена была очень
странная манера разговаривать о положении дел на Кубани. Когда я говорил, что меня
беспокоит, например. Армавирский узел, где скопляются солдатские банды, угрожающие
в разных направлениях населению большого района, то Покровский с улыбкой возражал,
что это пустяки и он со своими партизанами легко всех разгонит. Когда же, например, 11
марта 1918 года после выигрыша решительного боя полковником Туненбергом под
станицей Калужской я поздравил Покровского с победой, то он озабоченно заявил, что
это еще ничего не значит, что противник еще окажет сильное сопротивление в самой
станице Калужской и что радоваться рано. Замечание было совершенно неосновательное,
так как у меня были сведения, так же, конечно, как и у Покровского, что противник
бежал, минуя станицу Калужскую в станицу Пензенскую.
Покровский всегда хотел подчеркнуть, что окружающие не разбираются в обстановке.
Любил окружать свои действия таинственностью и многозначительностью.
Как бы там ни было, но после смерти Галаева Покровский остался единственным
руководителем партизан. Успех под Георгие-Афипской, производство его мною в
полковники{16} чрезвычайно восторженная встреча благодарным населением города
своего спасителя вскружили голову молодому, честолюбивому офицеру. Когда я увидел
Виктора Леонидовича въезжающим триумфатором во главе войск, в сопровождении
трофеев, приветствуемого кликами толпы и осыпаемого цветами, я понял, что мы
навсегда теряем лихого партизана, что в голове его зародятся мысли иного порядка и что

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.