Жанр: Мемуары
Вы, конечно, шутите, мистер фейнман
...вать
так, чтобы он касался.) "Это очень хорошо.
Именно так можно показать глубину. Ты здорово это придумал".
- Очень хорошо также и то, что ты не рисуешь все линии одинаковой толщины
(что я, конечно же, сделал
ненамеренно). Рисунок, нарисованный линиями одной толщины, скучен.
Все продолжалось в том же духе: все, что мне казалось ошибкой, он
использовал для того, чтобы научить меня
чему-то положительному. Он никогда не сказал, что это неправильно; он ни разу не
принизил меня. Поэтому я продолжал
свои попытки, и мало-помалу у меня начало кое-что получаться, но я по-прежнему
не чувствовал удовлетворения.
Чтобы получить больше практики, я также записался на заочный курс в
Международной заочной школе и должен
признать, что курс был хорошим. Первым делом меня начали учить рисовать пирамиды
и цилиндры, штриховать их и т.д.
Мы охватили многие области искусства: рисование карандашом, пастелью, акварелью
и маслом. Почти в конце курса я
исчез: я нарисовал для них картину маслом, но так и не отослал ее. Они
продолжали писать мне, уговаривая продолжить
обучение. Они очень хорошо отнеслись ко мне.
Я постоянно упражнялся в рисовании карандашом, и мне это очень нравилось.
Находясь на каком-нибудь
бессмысленном собрании - вроде того, когда в Калтех приехал Карл Роджерс, чтобы
обсудить с нами, должен ли наш
институт развивать кафедру психологии, - я рисовал других людей. Я носил с собой
небольшой блокнот и рисовал везде,
куда бы ни отправился. Таким образом, я, как и учил меня Джерри, работал очень
упорно.
Однако Джерри, с своей стороны, не особо старался выучить физику. Он
слишком легко отвлекался. Я пытался
научить его чему-нибудь, связанному с электричеством и магнетизмом, но как
только я произносил слово "электричество",
он рассказывал мне о каком-нибудь имевшемся у него нерабочем двигателе и начинал
расспрашивать о том, как его
починить. Когда я пытался показать ему принцип действия электромагнита, сделав
из проволоки небольшую пружинку и
подвесив на веревочке гвоздь, я подавал напряжение, под действием которого
гвоздь проскальзывал в пружинку, а Джерри
говорил: "Ух ты! Похоже на занятие любовью!" Этим все и кончилось.
Теперь у нас возник новый спор: является ли он лучшим учителем, чем я,
или я - более прилежный ученик, чем он.
Я отказался от мысли попытаться помочь художнику оценить то чувство,
которое я испытываю по отношению к
природе, чтобы он передал его в картине. Теперь мне нужно было удвоить свои
усилия, пытаясь научиться рисовать, чтобы
самому передать это чувство. Это было весьма амбициозное предприятие, и я никому
не рассказывал о своей идее, потому
что по-прежнему оставались шансы, что я никогда не смогу сделать это.
На начальном этапе моего обучения рисованию, одна моя знакомая увидела
мои попытки и сказала: "Сходи в
Художественный музей Пасадены. Там проводят уроки рисования с натурщицами -
обнаженными натурщицами".
- Нет, - сказал я, - я еще недостаточно хорошо рисую: мне будет очень не
по себе.
- Ты вовсе не так плох; посмотрел бы ты на некоторых других!
Итак, я набрался мужества и все-таки пошел туда. На первом занятии нам
рассказали о газетной бумаге - об очень
больших листах, размером с газету, бумаги низкого качества - и разных карандашах
и угле, которые мы должны
приобрести. На второе занятие пришла натурщица и начала с десятиминутного
сеанса.
Я начал рисовать натурщицу, и к тому моменту, когда я нарисовал одну
ногу, десять минут закончились. Я
огляделся и увидел, что все остальные уже нарисовали полную картину, даже
затушевали фон: в общем, успели сделать все.
Я понял, что это мне не по зубам. Однако в конце занятия натурщица
собиралась позировать в течение тридцати
минут. Я трудился изо всех сил и, приложив неимоверные старания, я сумел
нарисовать ее силуэт. На этот раз у меня была
хоть какая-то надежда. Поэтому я не закрыл свой рисунок, как поступал со всеми
предыдущими.
Мы пошли смотреть, что сделали другие, и я обнаружил, на что они были
способны в действительности: они
нарисовали натурщицу со всеми подробностями и тенями, записную книжку, которая
лежала на скамейке, где она сидела,
платформу, все! Все они делали шк-шк-шк-шк углем, все вокруг, и я понял, что это
безнадежно - совершенно безнадежно.
Я возвращаюсь на свое место, чтобы закрыть свой рисунок, состоящий из
скопления нескольких линий в левом
верхнем углу листа - до того времени я рисовал только на листочках из блокнота
размером 11х27 см, - но рядом стоят
некоторые другие студенты. "Посмотрите-ка на это, - говорит один из них. - Здесь
имеет значение каждая линия!"
Я не понял, что именно это означает, но этого было достаточно, чтобы я
собрался с духом и пришел на следующее
занятие. Тем временем, Джерри не переставал твердить мне, что слишком
заполненные рисунки - далеко не так хороши. Его
работа состояла в том, чтобы научить меня не переживать из-за других, а потому
он говорил мне, что они не такие уж
искусные.
Я заметил, что учитель не слишком распространяется по поводу
нарисованного (он сказал мне только, что моя
картинка слишком мала для такого листа). Вместо этого он пытался вдохновить нас
на эксперименты с новыми подходами.
Я подумал о том, как мы учим физике. У нас так много методик - так много
математических методов, - что мы непрерывно
рассказываем студентам о том, как и что делается. С другой стороны, учитель
рисования боится рассказывать тебе что-либо.
Если у тебя слишком тяжеловесные линии, он не может сказать: "У тебя слишком
тяжеловесные линии", потому что какойто
художник нашел способ рисовать великие картины с помощью тяжеловесных линий.
Учитель не желает толкать тебя в
каком-то определенном направлении. Таким образом, перед учителем рисования стоит
проблема, как научить студентов
рисовать, следуя внутреннему побуждению, а не его указаниям, тогда как перед
учителем физики всегда стоит проблема
обучения методикам, а не духу, решения физических задач.
Меня все время просили "расслабиться", относиться к рисованию проще. Я
подумал, что в этом не больше смысла,
чем в том, чтобы убеждать человека, который только учится водить машину,
"расслабиться" за баранкой. Это все равно не
сработает. Расслабиться можно только тогда, когда точно знаешь, как это делать
аккуратно. Поэтому я как мог
сопротивлялся этой ерунде насчет "расслабиться".
Чтобы мы расслабились, нам предложили упражнение, когда нужно рисовать,
не глядя на бумагу. Не своди глаз с
натурщицы; просто смотри на нее и рисуй на бумаге линии, не глядя на то, что
делаешь.
Один парень говорит: "Я не могу. Я должен подглядывать. Держу пари, что
подглядывают все!"
- Я не подглядываю! - говорю я.
- А, чепуха! - говорят они.
Я заканчиваю упражнение, они подходят посмотреть на мой рисунок и
обнаруживают, что я НЕ подглядывал; в
самом начале кончик моего карандаша сломался, и на бумаге не осталось ничего,
кроме отпечатков.
Заточив карандаш, я снова попытался сделать это и обнаружил, что в моем
рисунке присутствует своего рода сила -
странная сила, напоминающая ту, которая чувствуется в работах Пикассо, - и она
пришлась мне по душе. Этот рисунок мне
понравился еще и потому, что я знал, что рисовать хорошо таким образом
невозможно, а потому рисунок не должен был
получиться хорошим - в этом, как оказалось, и была суть расслабления. Я думал,
что "расслабься", значит "рисуй
небрежно", а на самом деле оно значило расслабиться и не беспокоиться о том, что
получится в конечном итоге.
Занимаясь в этом классе, я достиг определенных успехов и чувствовал себя
довольно уверенно. До самого
последнего занятия все натурщицы, которых мы рисовали, были довольно полными и
бесформенными; рисовать их было
очень интересно. Но на последнее занятие в качестве натурщицы пришла симпатичная
идеально сложенная блондинка.
Именно тогда я обнаружил, что по-прежнему не умею рисовать: я не сумел добиться
ничего, что хоть сколько-то
напоминало бы эту красавицу! С прежними натурщицами, даже если нарисуешь что-то
немного больше или немного
меньше, разницы особой не было, потому что формы-то все равно нет. Но когда
пытаешься нарисовать что-то, что так
хорошо смотрится вместе, то обмануть себя не удается: все должно быть точно так,
как оно есть!
Во время одного перерыва я подслушал, как один парень, который
действительно умел рисовать, спрашивает у
натурщицы, не согласится ли она позировать для него отдельно. Она согласилась.
"Хорошо. Но у меня еще нет студии.
Сначала я должен уладить этот вопрос".
Я понял, что многому могу научиться у этого парня и что если я сейчас
ничего не сделаю, то у меня больше
никогда не будет возможности нарисовать эту симпатичную натурщицу. "Извините
меня, - сказал я ему, - в моем доме на
первом этаже есть комната, которую можно использовать в качестве студии".
Оба согласились. Я показал несколько рисунков этого парня моему другу
Джерри, но тот ужаснулся. "Это вовсе не
такие уж хорошие рисунки", - сказал он, потом попытался объяснить, почему, но я
так и не понял.
До тех пор пока я не начал учиться рисованию, я никогда особо не любил
разглядывать картины. Я не слишком
ценил искусство, и лишь изредка восторгался им, как это случилось однажды в
японском музее. Я увидел картину,
написанную на коричневой бумаге, сделанной из бамбука, и мне в ней понравилось
именно то, что она представляла собой
нечто среднее между несколькими мазками кисти и бамбуком - я мог заставить ее
перемещаться взад-вперед, настолько
уравновешена она была в своем положении.
Летом, после окончания курса рисования, я отправился на научную
конференцию в Италии и подумал, что неплохо
было бы увидеть Сикстинскую капеллу. Я приехал туда очень рано утром, купил
билет раньше всех и, как только она
открылась, побежал вверх по лестнице. Благодаря этому, я получил необычайное
удовольствие оттого, что мне на
мгновение удалось увидеть всю капеллу и замереть в немом благоговении прежде,
чем туда войдет кто-то еще.
Вскоре пришли туристы, вокруг образовались толпы людей, которые говорили
на разных языках, показывая то на
то, то на это. Я хожу вокруг, поглядывая на потолок. Потом мой взгляд спустился
немного ниже, я увидел большие картины
в рамах и подумал: "Ух ты! Я о них и не знал".
К сожалению, я оставил свой путеводитель в отеле, но про себя подумал: "Я
знаю, почему эти панно неизвестны;
они просто-напросто плохи". Но тут я посмотрел на другое панно и сказал: "Вот
это да! Это хорошее". Я посмотрел на все
остальные. "Это тоже хорошее, и это, а вот то вшивое". Я никогда не слышал об
этих панно, но решил, что все они хороши,
кроме двух. Потом я отправился в зал, который назывался Sala de Raphael -
Комната Рафаэля, - и заметил то же самое. Я
подумал про себя: "Рафаэль непостоянен. Он не всегда преуспевает. Иногда он
очень хорош. А иногда создает всякую
ерунду".
Вернувшись в отель, я посмотрел путеводитель. В части, отведенной под
Сикстинскую капеллу, было написано:
"Под картинами Микеланджело находятся четырнадцать панно, созданных Ботгичелли,
Перуджино" - всеми этими
великими художниками - "и два панно, созданные Тем-то, которые не имеют никакого
значения". Меня очень взволновал
тот факт, что я тоже вижу разницу между тем, что является прекрасным творением
искусства, а что - нет, хотя и не могу
объяснить это. Как ученый, ты всегда думаешь, что знаешь то, что делаешь,
поэтому склонен не доверять художнику,
который говорит: "Это великолепно", или: "Да в этом нет ничего особенного", а
потом не может объяснить тебе, почему;
как не смог это сделать и Джерри в отношении тех рисунков, которые я ему принес.
Но вот влип и я: я тоже мог это
сделать!
Что касается Комнаты Рафаэля, то оказалось, что великий художник
нарисовал лишь несколько картин, остальные
же нарисовали его ученики. Мне понравились именно те, которые нарисовал Рафаэль.
Это был грандиозный стимул для
повышения моей уверенности в своей способности ценить искусство.
Как бы то ни было, тот парень из класса рисования и симпатичная натурщица
несколько раз приходили ко мне
домой, и я пытался рисовать ее и учиться у него. После множества попыток я,
наконец, нарисовал то, что счел
действительно хорошей картиной - это был ее портрет - и этот первый мой успех
меня очень взволновал.
Я был уже настолько уверен в себе, что спросил своего старого друга Стива
Димитриадеса, не согласится ли его
прекрасная жена позировать для меня, а взамен я подарю ему ее портрет. Он
засмеялся. "Если она захочет тратить время,
позируя для тебя, я не буду против, ха-ха-ха".
Я усиленно трудился над ее портретом, и, увидев его, он полностью перешел
на мою сторону. "Но это же просто
удивительно! - воскликнул он. - Ты можешь найти фотографа, чтобы он сделал копии
портрета? Я хочу послать одну своей
матери в Грецию!" Его мать так и не видела девушку, на которой он женился. Меня
очень волновала мысль о том, что я
усовершенстовал свои способности до такой степени, что кто-то захотел забрать
одну из моих работ.
Нечто подобное случилось на одной небольшой художественной выставке,
которую организовал какой-то парень из
Калтеха. Я поместил на выставку два рисунка и одну картину. Он сказал: "Мы
должны повесить на рисунки цену".
Я подумал: "Чушь какая! Я же не пытаюсь их продать".
- Но это придает интерес выставке. Если ты не против того, чтобы
расстаться с ними, просто напиши на них цену.
После показа этот парень сказал мне, что какая-то девушка купила один из
моих рисунков и теперь хочет
поговорить со мной, чтобы узнать о рисунке побольше.
Рисунок назывался "Магнитное поле Солнца". Для этого рисунка я
позаимствовал одну из прекрасных фотографий
солнечных протуберанцев, сделанных в лаборатории по изучению Солнца в Колорадо.
Поскольку я понимал, как солнечное
магнитное поле удерживает языки пламени, и, к тому времени, уже разработал некую
технику рисования магнитных
силовых линий (похоже на волосы девушки, развевающиеся на ветру), мне хотелось
нарисовать что-нибудь прекрасное, что
еще ни один художник не догадался нарисовать: довольно сложные и извивающиеся
линии магнитного поля, кое-где
сходящиеся близко с тем только, чтобы дальше распространиться во все стороны.
Я объяснил ей все это и показал фотографию, которая подала мне эту идею.
Она же рассказала мне эту историю. Она приходила на выставку вместе с
мужем, и им обоим очень понравился
этот рисунок. "Давай купим его", - предложила она.
Ее муж был одним из тех людей, которые ничего не могут делать сразу.
"Давай немного подумаем, прежде чем
решать", - сказал он.
Она вспомнила, что через несколько месяцев у него будет день рождения,
поэтому в тот же день вернулась на
выставку и купила рисунок.
Вечером он вернулся с работы очень подавленный. Еле-еле ей удалось
вытянуть из него, что случилось. Он хотел
купить ей этот рисунок, но, когда вернулся на выставку, ему сказали, что он уже
продан. Таким образом, ей было чем
удивить его в день рождения.
Я же извлек из этой истории нечто, что все еще было мне в новинку: я
понял, для чего на самом деле нужно
искусство, по крайней мере, в некоторой степени. Оно приносит кому-то,
отдельному человеку, удовольствие. Ты можешь
создать что-то, что кому-то другому понравится настолько, что этот человек будет
подавлен или счастлив из-за этой
чертовой штуковины, которую ты создал! В науке это имеет более общий характер:
ты не знаешь отдельных людей, которые
открыто оценили твой вклад.
Я понял, что продать рисунок не значит сделать деньги, а убедиться, что
он будет в доме того человека, которому он
действительно нравится; человека, которому будет плохо, если это рисунка у него
не будет. Это было интересно.
Таким образом, я решил продавать свои рисунки. Однако я не хотел, чтобы
люди покупали мои рисунки, потому
что профессор физики не должен уметь рисовать, и разве не удивительно, что он
умеет, поэтому я придумал себе
псевдоним. Мой друг Дадли Райт предложил французское "Au Fait", что означает
"Сделано". Я написал это как О-ф-е-й, и
оказалось, что "черные" так называют "белых". Но я как-никак был белым, так что
псевдоним вполне подходил.
Одна из моих натурщиц очень хотела, чтобы я сделал рисунок для нее, но
денег у нее не было. (У натурщиц не
бывает денег; если бы они у них были, то они бы не позировали). Она предложила
три раза позировать бесплатно, если я
подарю ей рисунок.
- Наоборот, сказал я. - Я подарю тебе три рисунка, если ты согласишься
один раз позировать бесплатно.
Она повесила один из подаренных мной рисунков на стену в своей маленькой
комнатке, и очень скоро ее друг
обратил внимание на этот рисунок. Рисунок так ему понравился, что он захотел
заказать ее портрет. Он заплатил мне
шестьдесят долларов. (Суммы становились приличными.)
Потом у нее появилась идея стать моим агентом. Она могла заработать
дополнительные деньги, продавая мои
рисунки со словами: "В Олтадене появился новый художник..." Было забавно попасть
в другой мир! Она договорилось о
том, чтобы мои рисунки выставили в "Баллоксе", самом элегантном универмаге
Пасадены. Она и еще одна дама из
художественного отдела выбрали несколько рисунков - рисунки растений, которые я
сделал много раньше (и которые мне
не нравились) - и вставили их в рамки. Потом я получил из "Баллокса" официальный
документ с подписями, гласивший,
что они получили такие-то рисунки для продажи. Конечно же никто не купил ни один
из них, но я достиг успеха в другом:
мои рисунки продавались в "Баллоксе"! Меня просто забавлял сам факт их
нахождения там, теперь я при случае мог
рассказать, какой вершины успеха я достиг в мире искусства.
Большинство натурщиц присылал ко мне Джерри, но я старался находить их и
сам. Всякий раз, когда я встречал
молодую женщину, которую, судя по всему, было бы интересно нарисовать, я просил
ее позировать для меня. Однако все
заканчивалось тем, что я рисовал ее лицо, потому что не знал, как поднять тему о
позировании в обнаженном виде.
Однажды, когда я был у Джерри, я сказал его жене Дабни: "Девушки никогда
не позируют для меня обнаженными:
я не знаю, как это удается Джерри!"
- А ты их когда-нибудь просил об этом?
- О! Это мне и в голову не приходило.
Следующая девушка, которую мне захотелось нарисовать, оказалась
студенткой Калтеха. Я спросил ее, не
согласится ли она позировать обнаженной. "Конечно", - сказала она, и все! Это
оказалось легко. Думаю, что у меня было
слишком много задних мыслей, поэтому мне казалось, что задать такой вопрос
неестественно.
К настоящему времени я нарисовал множество рисунков и полагаю, что больше
всего мне нравится рисовать
обнаженную натуру. Насколько мне известно, это не чистое искусство, а своего
рода смесь. Но кто знает процентное
соотношение ее составляющих?
Одна натурщица, с которой я познакомился через Джерри, снималась для
журнала "Плейбой". Это была высокая
роскошная девушка. Однако она считала себя слишком высокой. Любая другая
девушка, взглянув на нее, позавидовала бы
ей. Она же, входя в комнату, всегда очень сутулилась. Я пытался учить ее, чтобы
во время позирования она была так
любезна и выпрямилась, поскольку она была очень элегантна и поразительно
красива. В конце концов я уговорил ее.
Была у нее и еще одна причина для переживаний: "впадины" под ребром
крестового свода. Мне пришлось
вытащить книгу по анатомии и показать ей, что таким образом мускулы крепятся к
подвздошной кости, а также объяснить,
что эти впадины невозможно увидеть на каждом человеке; чтобы увидеть их, тело
должно быть совершенным и идеально
сложенным, как у нее. Общаясь с ней, я понял, что любая женщина переживает из-за
своего внешнего вида, как бы красива
они ни была.
Я хотел нарисовать эту натурщицу в цвете, пастелью, ради эксперимента. Я
подумал, что сначала набросаю рисунок
углем, а потом покрою его пастелью. Закончив рисунок углем, который я сделал, не
беспокоясь о том, как он будет
выглядеть, я понял, что это один из лучших рисунков, когда-либо созданных мной.
Я решил оставить его и забыть о
пастели.
Мой "агент" взглянула на него и захотела забрать его для продажи.
- Ты не сможешь продать его, - сказал я, - он на газетной бумаге.
- Ничего, - сказала она.
Через несколько недель она принесла этот рисунок в прекрасной деревянной
раме с красной лентой и золотой
кромкой. Забавно, и это вообще-то должно огорчать художников, - насколько лучше
становится рисунок, когда его
помещают в раму. Мой агент сообщила мне, что одна дама пришла от рисунка в такой
восторг, что они отнесли его в
багетную мастерскую. Там им сказали, что существуют специальные методики
оформления рисунков, сделанных на
газетной бумаге, в раму: рисунок пропитывают пластиком, делают то, делают се.
Таким образом, эта дама хлопочет над
рисунком, который я сделал, а потом мой агент приносит его мне. "Я думаю, что
художнику будет приятно увидеть, как
прекрасно смотрится его рисунок в раме", - сказала она.
Конечно, мне было приятно. Это был еще один пример удовольствия, которое
кто-то получил от одной из моих
картин. Таким образом, продажа рисунков была для меня настоящим кайфом.
Было время, когда в городе работали так называемые "топлесс"-рестораны"От
английского "topless" - "без верха",
т.е. в подобных заведениях девушки танцуют с обнаженной грудью. - Прим. пер.".
Туда можно было отправиться на ленч
или на обед и созерцать девушек, которые танцевали сначала без верха, а потом и
вовсе без всего. Оказалось, что одно из
подобных заведений находится всего в полутора милях от моего дома, поэтому я
частенько туда заглядывал. Я садился за
один из столиков, немножко занимался физикой, записывая свои мысли на бумажной
салфетке с зубчатыми краями, и,
время от времени, рисовал одну из танцующих девушек или одного из посетителей,
просто ради практики. Моя жена
Гвинет, англичанка, нормально относилась к тому, что я хожу сюда. Она сказала:
"Английские мужчины постоянно ходят в
клубы". Так что это было чем-то вроде моего клуба.
На стенах этого заведения висело множество картин, но мне они не
нравились. Они были написаны
флуоресцентными красками на черном бархате - весьма уродливо - и изображали
девушку, которая снимает свитер, или чтонибудь
в том же духе. У меня был неплохой рисунок, который я сделал с моей
натурщицы Кэти; я подарил его владельцу
ресторана, и тот очень обрадовался.
Подаренный мной рисунок повлек за собой полезные последствия. Владелец
ресторана проникся ко мне симпатией
и постоянно обеспечивал меня бесплатными напитками. Каждый раз, когда я теперь
входил в ресторан, официантка
приносила мне бесплатный "7-Up". Я наблюдал за танцем девушек, немного занимался
физикой, готовил лекцию или
рисовал. Если я уставал, то просто смотрел шоу, а потом снова принимался за
работу. Владелец ресторана знал, что мне не
нравится, когда меня беспокоят, поэтому если ко мне подходил какой-нибудь пьяный
парень, чтобы поговорить, то сразу
же приходила официантка и выпроваживала его. Если ко мне подсаживалась девушка,
то он не вмешивался. Мы очень
хорошо относились друг к другу. Его звали Джианонни.
Еще одним следствием присутствия на стене моего рисунка было то, что люди
спрашивали о нем Джианонни.
Однажды ко мне подошел какой-то парень и сказал: "Джианонни говорит, что это Ваш
рисунок".
- Да.
- Отлично. Я хочу заказать рисунок.
- Хорошо; что тебе нужно?
- Я хочу картину, на которой изображена обнаженная девушка-тореадор,
которую атакует бык с головой мужчины.
- Ну, хм, мне бы очень помогло, если бы я знал, для чего эта картина.
- Мне она нужна для своего бизнеса.
- А что это за бизнес?
- Массажный кабинет: да Вы знаете, отдельные комнаты, массажистки - ну.
Вы меня понимаете?
- Угу, понимаю. - Я не хотел рисовать обнаженную девушку-тореадора,
которую атакует бык с головой мужчины,
поэтому я попытался отговорить его от этой идеи. - А как ты думаешь, насколько
это понравится посетителям, или как
будут чувствовать себя девушки? Мужчины входят, видят эту картину, она их
возбуждает. Ты что хочешь, чтобы они так
обращались с девушками?
Я его не убедил.
- Допустим, придут полицейские, увидят эту картину, а ты утверждаешь, что
это всего лишь массажный кабинет.
- Хорошо, хорошо, - говорит он. - Вы правы. Я должен изменить ее. Я хочу
такую картину, которая, если на нее
посмотрят полицейские, полностью соответствовала бы массажному кабинету; но если
на нее посмотрит посетитель, она
должна наводить его на определенные мысли.
- О'кей, - сказал я. Мы договорились на шестьдесят долларов, и я начал
работать над рисунком. Сначала мне нужно
было решить, что рисовать. Я думал, думал, думал; мне даже часто казалось, что
лучше бы я сразу нарисовал обнаженную
девушку-тореадора!
Наконец, я придумал, как это сделать. Я нарисую девушку-рабыню в
воображаемом Риме, которая делает массаж
какому-то знатному римлянину - может быть, даже сенатору. Поскольку она рабыня,
у нее соответствующее выражение
лица. Она знает, что произойдет дальше, и уже примирилась с этим.
Я изо всех сил трудился над этой картиной. В качестве натурщицы я
использовал Кэти. Позже я нашел натурщика,
чтобы рисовать с него мужчину. Я сделал множество набросков, и вскоре стоимость
натурщиков дошла до восьмидесяти
долларов. На деньги мне было наплевать; мне нравилась сама ситуация, когда я
должен выполнить заказ. В конце концов я
нарисовал мускулистого мужчину, который лежит на столе, а девушка-рабыня делает
ему массаж: она одета в своеобразную
тогу, которая прикрывает только одну грудь, - вторая обнажена, - и мне удалось
точно передать выражение покорности на ее
лице.
Я уже был почти готов доставить мой заказанный шедевр в массажный
кабинет, когда Джианонни сказал мне, что
этого парня арестовали и посадили в тюрьму. Тогда я спросил танцовщиц, не знают
ли они хорошие массажные кабинеты в
Пасадене, которые захотели бы повесить мою картину в холле.
Они дали мне названия и адреса этих заведений и выдали необходимую
информацию вроде: "Когда придешь в этот
массажный кабинет, то спроси Фрэнка - он неплохой парень. Если ег
...Закладка в соц.сетях
