Жанр: Мемуары
Раздумья ездового пса
... он столкнулся впервые.
Вместе, вдвоем набирались мы опыта.
Одно дело - подобрать площадку где-нибудь в поле, в средней полосе России,
другое дело - в Сибири, в тайге. В нашем распоряжении были только галечные косы
по берегам рек и на островах. А так как реки летом ведут себя непостоянно,
зависят от дождей в горах и таяния снегов, лежащих в глубине лесов до июня, то и
уровень воды в них постоянно колеблется. Нам приходилось работать на зыбкой
границе между твердью и водой. Причем, граница эта была непостоянной: где вчера
было еще сухо, сегодня уже плескались волны, а полоска, и так узкая, становилась
совсем уж ниточкой, что требовало и отличной техники пилотирования, и внимания,
и анализа; даже повторные полеты на ту же площадку каждый раз были как в первый.
Работали мы в то лето на Бахте. Река средняя, ну, примерно, как Ока, даже,
пожалуй, меньше Оки; только Ока Бахте не соперница ни по чистоте воды, ни по
обилию рыбы, ни по красоте ландшафта.
Технология работы была такова. Самолет загружался; экспедиция отправляла сначала
крепких и выносливых парней (впрочем, некрепких и невыносливых там и не держат),
чтобы в случае, если найдем площадку, организовать там базу. Вылетали в заданный
район и там, по указанию начальника партии, искали подходящее место. Найдя
площадку, хоть приблизительно вписывающуюся по своим параметрам в наши нормы,
приступали к осмотру.
Подходы, возможность ухода на второй круг, препятствия, склоны, обрывы, скалы.
Длина предполагаемой полосы, уклон, грунт...
Грунт. Тут сложно. Если галька поросла травой, значит, лежит давно и не
затоплялась (если только цвет однородный и не подмочена со стороны воды). Если
светлая, то недавно затоплялась (вымыта добела) и просохла. Если темная, то либо
мокрая, либо затоплена, тонким слоем. И так далее.
И ведь это не из окна девятиэтажки смотришь, а через форточку мчащегося над
землей и зачастую лавирующего между склонами и берегами самолета, отрывая взгляд
от пилотирования для оценки состояния грунта на какие-то секунды - и все
пронеслось.
Камни. Они всегда есть и всегда на дороге. Иной раз на пробеге применяется
пологий зигзагообразный маневр, только надо помнить, что Ан-2, как и любой
самолет с хвостовым колесом, не любит криволинейного пробега и норовит
крутануться. Потом, может быть, камень этот можно будет сдвинуть, откатить,
закопать наконец, но сейчас он ощутимо мешает.
Возможность развернуться и рулить. Иногда развернуться можно, но рулить нельзя:
на пробеге держит, а на малой скорости проваливается. Тогда получается
односторонняя посадка, а взлет - с обратным курсом, если ветерок не сильный.
Ветерок. По волнам, по тени облаков, по дымку, по пожару, по догорающей на земле
ракете из ракетницы, по клочку газеты, выброшенной в точно засеченном месте, по
верхушкам берез, ив, осин. По реке дует вдоль берега, особенно крутого. Проходя
над площадкой туда и обратно, можно засечь время и по разнице определить, где
ветер добавляет скорости, а где отнимает : в том направлении, которое проходишь
дольше, - встречный ветер.
Тонкостей достаточно, и на осмотр и принятие решения иной раз уходило у нас
минут сорок. А другой раз приходилось бросать соблазнительную вроде бы площадку
и идти искать поудобнее, побезопаснее; иногда и домой возвращались, если риск
был велик, а топливо кончалось. Тут, главное, не увлечься.
Если же принималось решение садиться, то пристегивали пассажиров (сами-то всегда
пристегнуты) и подкрадывались, сверхосторожно, на газочке, готовые убрать его в
точке касания и тут же плюхнуться, - или, заметив что-нибудь неожиданное
(торчащее бревно, ложбинку, незаметную с высоты, ямку, влажное пятно), тут же
добавить газ и уйти на второй круг.
После пробега выскакивали осмотреться. Если все было в норме, шасси и винт целы
и колеса не оседали в предательски расползающуюсю гальку, выгружались,
оттаскивали в сторону груз, ходили по площадке, намечая маршрут разбега и
убеждаясь, что грунт держит. Иной раз самолет проваливался колесом по ось;
приходилось, выгрузившись, вырубать из молодого дерева вагу и, подкладывая камни
под вывешенное весом пяти-шести мужиков колесо, запускаться, сажать для
противовеса несколько человек в самый хвост и осторожно выруливать из опасного
места.
Голодные и страшно нахальные пауты по-хозяйски обседали нас, норовя напиться
свежей крови; мы шлепали их постоянно, пока не доходило, что здесь глухая тайга,
а значит, как другая планета, - надо защищать себя, густо мазаться репудином, по
кустам без нужды не лазить и периодически осматриваться от клещей. Через пять
минут паутов набивалось в кабину столько, что весь полет потом они бились в
стекла фонаря, пока их постепенно не высасывало в щели форточек.
Свежий таежный воздух, настоенный на смоле и могучих сибирских травах;
прозрачная быстрая вода, в которой, чуть забрось блесну, возникали стремительные
тени невиданной красоты и мощи ленков, несущихся с открытыми красными пастями
прямо к ногам; заросшие дремучим лесом гористые берега; ягода, дым костра, уха
из ленка и хариуса, суп из тушенки, плиточный чай в ведре, покрытый слоем
сварившихся комаров... Романтика!
Но главное - виден был конечный результат нашей работы. Мы привезли, подобрали
место, вложили опыт и мастерство, приземлились и выгрузились. Мы видим улыбки
благодарных людей: дело идет, и мы в этом деле - не последние. Нас ждут, нам
доверяют жизни, от нас зависит, как скоро соберутся вместе эти люди, пойдут в
горы, найдут то что ищут, в чем видят смысл своей жизни. А мы поможем другим, и
в этой помощи - смысл нашей жизни. И все это - вот оно, на ладони, можно
пощупать рукой, и спина мокрая, и все в этой жизни просто и понятно.
Все мы связаны работой на Земле. И вне этой работы связи между людьми -
непрочны, авторитеты - ложны, блеск - сусальный.
Я вижу в своей работе пилота хороший коэффициент полезного действия. Таков ли он
у каждого научного работника, врача, учителя, маляра? Дай-то бог.
Летний подбор длился у нас в управлении недолго: сезона два или три. Появились
новые, усовершенствованые Ан-2: у них добавилась возможность фиксировать
самоориентирующееся заднее колесо шасси, чтоб, значит, уменьшить вероятность
того, что нерадивого пилота закрутит на пробеге. Попробовали это новшество на
подборе; пару раз, огибая яму или камень, выворотили заднее колесо вместе с
вилкой, фиксатором и шпангоутом... Ведь то, что на пробеге тебя держат за хвост,
мешает решать задачу, и приходится энергичнее действовать рулем направления и
тормозами, а самолет на такое насилие не рассчитан.
Но до этих тонкостей в кабинетах как-то не дошли, а просто запретили подбор на
колесах.
Лесной патруль
Горели леса.
Длинными северными днями солнце вставало, светило и садилось в сизой мгле; от
зноя, духоты, дыма, гнуса и безнадежности бесилась в тайге тварь, мчалась не
зная куда и погибала, удушенная или сожженная стихией. Маялись, бесились и
зверели в отчаянии люди, наказанные природой за свою беспечность. Горели леса,
горели дома, и в сизом небе гневно пылало тусклое солнце, как божье наказание.
Горячий ветер нес не прохладу, а удушье. Все в природе молило о дожде, но
известно, как скупа природа в Сибири летом на дожди: стояла великая сушь.
Технически это состояние тайги определялось словом "горимость". Горимость была
высшей, опаснейшей категории.
Тайга горела всегда. Огромные пространства лесов, заросшие невиданно высокими,
чуть не в человеческий рост, травами, высушенными зимней стужей и летним зноем,
забитые сухой листвой и мхами, представляли собой природный пороховой погреб.
Сухая гроза, ветер и зной - и не остановить огненный вал.
Горело, выгорало, гасилось дождями, зарастало кипреем, потом молодняком, по
золе, по удобрению - природа сама залечивала раны, восстанавливала равновесие, и
жизнь продолжалась.
Но пришел человек. Не тот, что тысячелетиями жил под сенью тайги, сросшись,
слившись с нею, как любое таежное существо, - нет. Пришла цивилизация, пришли
городские люди, чуждые природе, завоеватели, покорители - как инопланетяне. И с
ними пришел огонь.
Теперь леса будут гореть не от молнии, вернее, не столько от нее, сколько от
беспечности жадных и дремучих царьков природы. Нет на земле страшнее хищника,
чем цивилизованный человек.
Краснокрылый самолет мчался над ангарской тайгой, лавируя между мелкими,
гадючьими головками небольших грозушек, изредка ощупывающих землю бледными
раздвоенными язычками молний. На западе тусклой ковригой растеклось над
горизонтом красное солнце. Капитан торопился: поджимал заход, а в Богучанах
полеты разрешены только в светлое время.
Все группы парашютистов были сброшены на пожары, работа на этот день закончена.
Летнаб сложил карты в портфель и устало смотрел в блистер, бездумно провожая
взглядом уходящие под крыло распадки, речушки и болота.
День выдался тяжелым. Вместо двух колец по четыреста километров каждое, одно
утром, другое после обеда, пришлось сделать всю восьмерку сразу, с короткой
посадкой на дозаправку и загрузку. Пока пожарные быстро закидали три тонны
аммонита, летнаб успел только сбегать в домик лесопатрульной базы и передать в
центр обстановку. Экипаж набрал в вокзальном буфете пирожков и лимонаду,
подписал задание, и как только техник выдернул колодки из-под колес, винты
завертелись - и на взлет.
Северное кольцо, с его тремя пожарами, криком кричало: давай взрывчатку! И всю
вторую половину дня пришлось вертеться на малой высоте, ногами выпихивая мешки с
аммонитом прямо на кромку низового пожара. После каждого захода видно было, как
вдоль огня появляется черная полоса пропаханной взрывом земли, отбивая пламя и
не давая ему перескочить дальше. Короткие переговоры по радио, указания, доклады
- и скорее на помощь следующей группе.
По пути осмотрели еще четыре пожара, те, на которых пришлось попотеть вчера.
Белесоватый дым стелился низом; доклады обнадеживали: пожар локализован,
окарауливаем, ждем утром вертолет со сменой, готовим ему площадку.
А вот прогноз не обнадеживал. Холодный фронт, от которого ждали и понижения
температуры, и, главное, дождей, пронесся быстро, раздул огонь, прогремел сухими
грозами, брызнул дождичками, чуть смочив пересушенную траву, и оставил после
себя эти гадючьи внутримассовые грозы, от которых только шуму много, а дождя
нет. Горимость не понизилась, опасность возгорания только возросла, а все группы
выброшены на очаги. Вертолет же с "диверсантами" обслуживал гигантский пожар,
горевший уже второй месяц; высоченный столб дыма напоминал атомный гриб и был
виден с любой точки маршрута, являясь главным ориентиром в районе полетов.
Новые группы "диверсантов" ожидались из краевого центра завтрашним спецрейсом.
Прекрасно подготовленные для длительной борьбы с таежными пожарами, эти ребята
отличались от парашютистов примерно тем же, чем отличается клиника от скорой
помощи.
И вот этой скорой помощи у леса нынче не было: все группы застряли на очагах.
В темневшем на востоке грозовом облаке злыми змейками проскакивали остренькие
молнии. И вдруг одна змейка куснула сухое дерево - оно ярко вспыхнуло; кольцом
занялась трава, полыхнули кусты. Великая сушь требовала жертвы. Огненное кольцо,
без дыма, одним пламенем расходилось от обугленного ствола, и стало ясно, что за
ночь погибнет несколько гектаров прекрасной ангарской сосны. Это если не будет
ветра. А с ветром...
- Ребята, давай левый виражик! Покруче, покруче, я засеку.
- Заход поджимает... виражик ему.
Самолет круто задрал правое крыло, а левым целил точно в центр пожара, в это
несчастное обуглившееся дерево, описывая окружность.
Вытянув шею, я поглядывал влево, через капитанскую форточку: мне еще не
доводилось видеть, как молния поджигает лес, а тут как назло не с моей стороны...
Орлиный профиль капитана окаменел. Крупные руки чуть заметно шевелят штурвал.
Федорович дело знает: вираж как по циркулю, сейчас вскочим в собственную струю,
тряхнет...
- Дима, давай скорее: заход, заход поджимает...без талона с вами тут останешься...
нарвемся на инспектора...
- Все, поехали домой.
- Вася, крути.
- Взял управление.
- Как расчетное?
- Три минуты после захода... если с прямой.
- Валера, ставь номинал.
- Есть номинал!
Моторы загудели напряженнее.
- Коля, свяжись по дальней, пусть разрешат на десять минут позже захода,
производственная необходимость.
Напряженная тишина. Двигатели ревут на номинале, скорость предельная.
- Разрешили, но не более десяти!
- Успеем.
- Что там на ужин в столовой? Жрать хочется...
Молчание.
- Дима, завтра с утра работа будет?
Какая работа... Хорошо, если к полудню вертолет снимет группу с пятого пожара. Но
одной группы мало. Это для Ан-2 одна группа - норма, а для Ил-14 надо три,
пятнадцать человек, да тонны полторы груза при них: топоры-лопаты, бензопилы,
опрыскиватели, палатки, продукты, скафандры, парашюты, всякая мелочь - все
продумано, просчитано, взвешено, проверено на практике. Тут тебе тайга, она
мелочей не прощает.
Пока группу привезут с пожара, пока она разберется со своим оборудованием, да
надо же отдохнуть, помыться, обшиться; потом святое дело - укладка парашютов:
это надо видеть... вот и день уйдет. Хорошо, если на смену остальным, сидящим на
окарауливании пожаров, прилетят "диверсанты", соскользнут с вертолета на своих
прочных фалах с хитрым тормозным устройством, примут груз, сменят измочаленных
парашютистов, и те, чуть живые, приползут на площадку, расчищенную бензопилами
где-нибудь на мелколесье (гектар спиленного леса - своя игра), и вертолет,
осторожно зависнув над наскоро сколоченным помостом, обдавая людей удушливогорячей
керосиновой гарью, примет всех в свое дрожащее гостеприиимное брюхо.
Но и самолет простаивать не должен. К утру из центра придет указание: либо
обслуживать взрывчаткой пожары, либо смотаться куда-нибудь в соседнюю область за
подкреплением... хорошо бы привезти групп пять в помощь. Но нет: парашютисты у нас
свои, таких еще поискать, с такими работать - удовольствие... если может быть
такое удовольствие - работать на пожаре. Это война.
Утром экипаж толкался возле базы парашютистов. Дима ушел к радистке и ждал
указаний из центра. Федорович с Валерой улеглись загорать на широком крыле
самолета, а мы с радистом робко подошли к площадке, на которой
священнодействовали пожарные.
Шла укладка парашютов. Вчера они не успели: отсыпались после двух бессонных
суток борьбы с огнем, а нынче, с утра пораньше, расстелили свои брезенты,
растянули купола, расправили стропы, разложили ранцы. Идет скрупулезный осмотр.
Из ткани выбрали застрявшие веточки, хвою. Тщательно проверили швы, ткань,
стропы, соты, ячейки, лямки, обхваты, замки, карабины, конусы-люверсы, резинки,
клеванты. Парашют - как собственные крылья. Часть тела, часть души, кормилец -
сама жизнь. Основной, запасной, вытяжной, стабилизирующий. Сто раз проверенный в
деле, проверяется и настраивается на сто первый, а может, тысячу первый прыжок.
Ибо здесь - профессионалы.
Парашютисты-пожарные вызывали у нас робко-восторженное уважение. Одно дело
летать над горящей тайгой на мощном двухмоторном самолете, другое - с этого
самолета в этот огонь прыгать. Ну, не в огонь, так в лес. А там листвяки по
сорок метров, сухостоины, болота... это тебе не на площадку с крестом приземляться
- оценку точности приземления поставит тот кол, который так и норовит вонзиться
тебе между ног... а ты проскользнешь мимо.
Скафандр для этого придуман: из грубейшей ткани, прошитый-простеганный, с
прокладками из пластмассы в паху и подмышками, с высоким жестким воротником. К
нему придаются: шлем с очками или экраном, вроде мотоциклетного; перчатки с
крагами, сапоги, нож, радиостанция в кармане ранца.
С такой экипировкой, да еще виртуозно владея парашютом, профессионал повесится
тебе на любое дерево, только закажи, на краю площадки, куда будет производиться
сброс груза. Тогда его парашют будет отличным ориентиром для выхода на боевой
курс при сбросе с малой высоты.
И человек обещал, и делал, и вешался на то дерево, и спускался на землю по
стропам выпущенного запасного парашюта, как будто так и надо. Такая у человека
работа: быстро спуститься с неба на землю, обеспечить выброс группы и принять
груз. А у экипажа работа: обеспечить доставку людей и груза по воздуху, поближе
к очагу. Руководит же всей операцией летчик-наблюдатель.
Летнаб - основная фигура в охране лесов от пожара. Имея образование и лесника, и
штурмана, он знает и бережет лес как лесник и использует для этого самолет как
штурман. С самолета он ведет таксацию лесов, определяет пораженность вредителями
и решает другие задачи лесного ведомства. Но главная работа летнаба - все-таки
борьба с пожарами. Огонь - самый страшный, самый стремительный враг леса, и если
человек пытается противопоставить безумству стихии свой разум, свою хитрость и
силу, то в этом ему может помочь только авиация.
Так появились лесники, умеющие вести ориентировку с самолета и использовать его
скорость и маневренность для борьбы с огнем. Так появились небесные пожарные
умеющие приземляться на лес с парашютом, обладающие знаниями, силами и
средствами, а главное - мужеством, которое позволяет почти на равных вести
борьбу с огнем в жаркой, задымленной, забитой гнусом тайге, и не только в ней
выжить, но и победить.
Мы снова в воздухе. Все утряслось к обеду: двумя спецрейсами на Ан-2 прилетела
помощь, и теперь мы везем три группы по южному кольцу. Парашютисты, в одних
плавках, дремлют на своих тюках; жидкая вентиляция грузового отсека не успевает
высушить пот на влажных телах.
Экипаж не спеша оглядывает горизонт. Оплата почасовая; мы подвешиваем машину на
минимальной скорости, на которой еще эффективен автопилот, и держим курс по
командам летнаба.
Дима Бондарь, высунувшись по пояс в пузырь блистера по левому борту, в одних
плавках (как, впрочем, и все мы), колдует над своими крупномасштабными картами,
на которых, по-моему, обозначены даже отдельные деревья. Карты наклеены на
картонки размером в полстраницы, и по мере продвижения по маршруту Дима их
меняет, перекладывает, достает новые - он всегда точно знает место самолета и в
этом деле виртуоз; это его хлеб. Из блистера он не вылезает весь полет; злые
языки утверждают, что он и загорает-то по диагонали. Ну да летом на Ангаре мы
все загораем лучше, чем в том Крыму - загар сибирский гораздо дольше держится,
потому что добыт не наскоком, а за долгое, месяцами, пребывание под не столь
жарким, но долгодневным северным солнцем. А Дима и вообще от природы смугл, как
цыган.
Жарко. Кроме плавок на нас надеты только темные очки да наушники. Струя воздуха,
бьющая из вентиляции, приятно щекочет пальцы босых ног. Вентиляторы перемалывают
горячий воздух, чуть попахивающий бензином, гидросмесью и нагретой изоляцией
проводов и обмоток.
Горизонт пока чист; вчерашний фронт унес дым на восток, и только гигантский
пожар, от которого мы кормимся даже в дождливую погоду, подбрасывая на торфяники
взрывчатку постоянно дежурящим там "диверсантам", - этот пожар уродливым грибом
торчит слева.
Ровно гудят моторы. Самолет надежнейший: мощный, достаточно скоростной и
грузоподъемный, он способен и зависать на малой скорости для безопасной выброски
парашютистов, и маневрировать на малых высотах со сложным рельефом местности.
Огонь-то разжигают и не уберегают рыбаки да охотники, да не так они, как горетуристы,
которые жмутся к речкам, а речки текут в ложбинах, по распадкам. Если
там полыхнет, то потом накрутишься между высокими склонами.
Какой умной голове вздумалось использовать на лесных пожарах мощный и мобильный
Ил-14, к тому же достаточно дешевый и простой в эксплуатации, я не знаю, - но
голова светлая. Был поставлен эксперимент - только в нашем управлении, только
два грузовых самолета, только несколько экипажей - одни на всю страну; как мы
сработаем, как у нас получится,- по результатам будут судить о дальнейшем
использовании этой техники на лесопатруле.
С зимы еще начали нас слетывать. Мы тренировались на малых скоростях на сброс
парашютистов, груза, учились точно бросать вымпел, выдерживать боевой курс; нам
накручивали хвосты, чтобы, упаси бог, не своевольничали, не нарушали, не
рисковали.
Командир, Олег Федорович Крылов, спокойный здоровяк с орлиным носом, обладал
прекрасным характером, был общителен, доброжелателен, смел, умел брать на себя
ответственность и был способен на продуманный риск.
Бортмеханик, Валерий Георгиевич Поленков, был мастер своего дела, отлично знал
матчасть, обладал очень громким голосом, но главное, - зоркими глазами, которые
не раз и не два выручали нас, когда горимость была слабая и мы выискивали хоть
малейший дымок; он первый замечал дым и никогда не ошибался.
Бортрадист, Николай Николаевич Винцевич, отвечал за связь и энергетику, был
разговорчив, бдителен, любил компанию и не очень любил закрывать за выпрыгнувшей
группой дверь, что входило в его обязанности; за него это частенько делал я.
Полетав с полгода на пассажирских рейсах, мы сработались, поближе узнали друг
друга, стали чувствовать плечо товарища, и получился славный экипаж. Федорович
давал мне летать вволю, понаблюдал, сделал должные выводы и потом доверял
самостоятельную выброску группы. Я оценил доверие и старался изо всех сил, тем
более, что ни до, ни после я столь интересной, захватывающей работы не встречал.
Настало лето, и нас выставили на точку в Богучаны, придав в экипаж авиатехника
Колю Мешкова, на котором лежала ответственность за подготовку матчасти. Надо
отдать должное профессионализму техника: жалоб на машину у нас не было.
Машин было две: 1709 и 1711. "Одиннадцатая" была чуть "дубовата" в управлении,
но зато имела кислородное оборудование. А вот "ноль девятая" была легка как
ласточка, и выполнять на ней полет было одно удовольствие; причем, выше трех
тысяч мы не летали, и кислород нам был без надобности.
Это на стареньком Ли-2 старейший воздушный волк Сахаров со своим экипажем
карабкался к вершинам грозовых облаков, обстреливая их йодистым серебром и
пытаясь вызвать искусственный дождь, - вот им кислород бы не помешал. Но как-то
они и так летали, экспериментируя в районе работ параллельно с нами. Как
известно, лесной пожар по-настоящему тушит только хороший дождь, поэтому работа
экипажа Сахарова достойна самого искреннего уважения. На допотопном самолете,
способном решать любые транспортные задачи на малых высотах, но захлебывающемся
выше 5000 метров, они таки лезли вверх, скреблись по метру в секунду, рискуя
свалиться от малейшего броска (и сваливались, бывало), добирались до грозового
очага по самому краешку клубящегося облака и палили по нему из ракетниц,
снаряженных химическим зельем. Дождь когда получался, когда нет; мы посмеивались
над упорными попытками Сахарова, а сами с уважением поглядывали на своих
закованных в доспехи рыцарей-парашютистов, которые, прыгая с неба в огонь,
старались уничтожить чудовище в его берлоге.
- Дым! - своим громовым голосом Валера прерывает мою задумчивость.
- Где? Где?
- Справа, градусов пятнадцать - во-он в той ложбинке, видите?
Видите?
Смотрим. Сняли очки, надели очки... нет, не видать.
- Дима, точно дым, первый раз, что ли. Давай подвернем, - настаивает Валера.
- Ну, давай.
Подвернули. Через пять минут, и правда, в ложбинке - еле заметный синий дымок на
фоне зеленого леса.
- Ну, кормилец! Ну, глазастый!
Валера горд. Вот же наградил человека господь зрением. Если у нас, пилотов,
скажем, "единица", то у него, точно, "два". Очков он не носит, яркого света не
боится. И правда, кормилец.
Пожарных интересуют прежде всего маленькие, едва заметные дымки. Во-первых,
свежий пожар легче потушить, меньше вреда лесу, а во-вторых, им платят за
прыжки, а на большом пожаре часто приходится сидеть долго, биться с огнем малыми
силами, выкладываясь до последнего и с нетерпением ожидая, когда же вертолет
наконец привезет десант на подмогу. Парашютист - должен прыгать!
Зато если молния ударила в пень и он горит один, либо рядом занялась трава, -
для пятерых мужиков, вооруженных средствами борьбы, работы на пару часов.
Удавили гада - и пару дней рыбачь себе, окарауливай пожарище да выруби, вывали
бензопилой гектар мелколесья, чтоб сел вертолет. Это законно и неубыточно для
лесного хозяйства; другое дело, если выгорит тот гектар... а сколько сил и средств
затратишь - и снова надо пилить лес и делать площадку с настилом.
Мы любили тушить такие пожары: видно, как оперативно, в самом зародыше, нашим
общим старанием и умением подавляется зло.
Но вот тот, вчерашний пожар, зажженный на наших глазах злой молнией, к обеду
разросся уже до сорока гектаров. Хорошо, вертолет сумел подбросить туда группу
"диверсантов", и они, оценив местные особенности, пустили от речушки встречный
пал. Это тоже искусство: определить, когда пожар наберет такую силу, что начнет
подсасывать в себя окружающий воздух и пересилит ветер, и ветер повернет к
пожару. Тогда от берега, аккуратно, с мерами предосторожности, чтоб огонь не
перепрыгнул через речку, поджигается сухая трава. Два огненных вала идут
навстречу друг другу, пожирая все на своем пути, и издыхают от голода,
встретившись в последнем объятии. А людям остается только уберечь кромку и,
собрав все силы, затушить ее.
Бывают и страшные пожары, неукротимые и подавляющие слепой силой стихии, в
несколько сот и даже тысяч гектаров. Упущенные людьми, вышедшие из-под контроля,
подкармливаемые торфяными и моховыми болотами снизу, раздуваемые горячими
штормовыми ветрами сверху, они представляют собой ревущий огненный ад, несущийся
со скоростью курьерского поезда. Подлетать к ним, особенно на малой высоте,
опасно, потому что страшные восходящие потоки засасывают все вокруг в радиусе
сотен метров; они могут швырнуть самолет в пламя, свалить на крыло, перевернуть
на спину, могут дымом ослепить экипаж и привести к столкновению с препятствиями.
Жутко видеть, как спичками вспыхивают и за секунду с
...Закладка в соц.сетях
