Жанр: Мемуары
Воспоминания
...твiи Горькаго и его
газеты "Борьба", в которой участвовал сам Ленин. Это было во время перваго
большевицкаго возстанiя, Горькiй крeпко сидeл в своей квартирe на
Воздвиженке, никогда не выходя из нея ни на шаг, день и ночь держал вокруг
себя стражу из вооруженных с ног до головы студентов грузин, всeх увeряя,
будто на него готовится покушенiе со стороны крайних правых, но вмeстe с тeм
день и ночь принимал у себя огромное количество гостей, — прiятелей,
поклонников, "товарищей" и сотрудников этой "Борьбы", которую он издавал на
средства нeкоего Скирмунта и которая сразу же плeнила поэта Брюсова, еще
лeтом того года требовавшаго водруженiя креста на св. Софiи и произносившаго
монархическiя рeчи, затeм Минскаго с его гимном: "Пролетарiи всeх стран,
соединяйтесь!" — и не мало прочих. Волошин в "Борьбe" не печатался, но
именно гдe-то тут, — не то у Горькаго, не то у Скирмунта,-- услышал 187 я
от него тогда тоже совсeм новыя для него пeсни:
Народу русскому: я скорбный Ангел Мщенья!
Я в раны черныя, в распахнутую новь
Кидаю сeмена. Прошли вeка терпeнья,
И голос мой — набат! Хоругвь моя, как кровь!
Помню еще встрeчу с его матерью, — это было у одного писателя, я сидeл
за чаем как раз рядом с Волошиным, как вдруг в комнату быстро вошла женщина
лeт пятидесяти, с сeдыми стриженными волосами, в русской рубахe, в бархатных
шароварах и сапожках с лакированными голенищами, и я чуть не спросил именно
у Волошина, кто эта смeхотворная личность? Помню всякiе слухи о нем: что он,
съeзжаясь за границей с своей невeстой, назначает ей первыя свиданiя
непремeнно гдe-нибудь на колокольнe готическаго собора; что живя у себя в
Крыму, он ходит в одной "туникe", проще говоря, в одной длинной рубахe без
рукавов, очень, конечно, смeшно при его толстой фигурe и коротких волосатых
ногах... К этой порe относится та автобiографическая замeтка его, автограф
которой был воспроизведен в "Книгe о русских поэтах" и которая случайно
сохранилась у меня до сих пор, — строки мeстами тоже довольно смeшныя:
"Не знаю, что интересно в моей жизни для других. Поэтому перечислю лишь
то, что было важно для меня самого.
Я родился в Кiевe 16 мая 1877 года, в день Святого Духа.
Событiя жизни исчерпываются для меня странами, книгами и людьми. 188
Страны: первое впечатлeнiе — Таганрог и Севастополь; сознательное
бытiе — окраины Москвы, Ваганьково кладбище, машины и мастерскiя желeзной
дороги; отрочество — лeса под Звенигородом; пятнадцати лeт — Коктебель в
Крыму, — самое цeнное и важное на всю жизнь; двадцати трех --
Среднеазiатская пустыня — пробужденiе самопознанiя; затeм Грецiя и всe
побережья и острова Средиземнаго моря — в них обрeтенная родина духа;
послeдняя ступень — Париж — сознанiе ритма и формы.
Книги-спутники: Пушкин и Лермонтов с пяти лeт, с семи Достоевскiй и
Эдгар По; с тринадцати Гюго и Диккенс; с шестнадцати Шиллер, Гейне, Байрон;
с двадцати четырех французскiе поэты и Анатоль Франс; книги послeдних лeт:
Багават-Гита, Маллармэ, Поль Клодель, Анри де Ренье, Вилье де Лилль Адан --
Индiя и Францiя.
Люди: лишь за послeднiе годы они стали занимать в жизни больше мeста,
чeм страны и книги. Имена их не назову...
Стихи я начал писать тринадцати лeт, рисовать двадцати четырех..."
В ту пору всюду читал он и другое свое прославленное стихотворенiе из
времен французской революцiи, гдe тоже немало ударно-эстрадных слов:
Это гибкое, страстное тeло
Растоптала ногами толпа мнe...
Потом было слышно, что он участвует в построенiи гдe-то в Швейцарiи
какого-то антропософскаго храма...
Зимой девятнадцатаго года он прieхал в 189 Одессу из Крыма, по
приглашенiю своих друзей Цетлиных, у которых и остановился. По прieздe
тотчас же проявил свою обычную дeятельность,-- выступал с чтенiем своих
стихов в Литературно-Художественном Кружкe, затeм в одном частном клубe, гдe
почти всe проживавшiе тогда в Одессe столичные писатели читали за нeкоторую
плату свои произведенiя среди пивших и eвших в залe перед ними "недорeзанных
буржуев"... Читал он тут много новых стихов о всяких страшных дeлах и людях
как древней Россiи, так и современной, большевицкой. Я даже дивился на него
— так далеко шагнул он вперед и в писанiи стихов и в чтенiи их, так силен и
ловок стал и в том и в другом, но слушал его даже с нeкоторым негодованiем;
какое, что называется, "великолeпное", самоупоенное и, по обстоятельствам
мeста и времени, кощунственное словоизверженiе!-- и, как всегда, все
спрашивал себя: на кого же в концe концов похож он? Вид как будто грозный,
пенсне строго блестит, в тeлe все как-то поднято, надуто, концы густых
волос, раздeленных на прямой пробор, завиваются кольцами, борода чудесно
круглится, маленькiй ротик открывается в ней так изысканно, а гремит и
завывает так гулко и мощно... Кряжистый мужик русских крeпостных времен?
Прiап? Кашалот? — Потом мы встрeтились на вечерe у Цетлиных, и опять это
был "милeйшiй и добрeйшiй Максимилiан Александрович". Присмотрeвшись к нему,
увидал, что наружность его с годами уже нeсколько огрубeла, отяжелeла, но
движенiя по-прежнему легки, живы; когда перебeгает через комнату, то
перебeгает каким-то быстрым и мелким аллюром, говорит с величайшей охотой и
много, 190 весь так и сiяет общительностью, благорасположенiем ко всему и ко
всeм, удовольствiем от всeх и от всего — не только от того, что окружает
его в этой свeтлой, теплой и людной столовой, но даже как бы от всего того
огромнаго и страшнаго, что совершается в мiрe вообще и в темной, жуткой
Одессe в частности, уже близкой к приходу большевиков. Одeт при этом очень
бeдно — так уже истерта его коричневая бархатная блуза, так блестят черные
штаны и разбиты башмаки... Нужду он терпeл в ту пору очень большую.
Дальше беру (в сжатом видe) кое-что из моих тогдашних замeток:
— Французы бeгут из Одессы, к ней подходят большевики. Цетлины садятся
на пароход в Константинополь. Волошин остается в Одессe, в их квартирe.
Очень возбужден, как-то особенно бодр, легок. Вечером встрeтил его на улицe:
"Чтобы не быть выгнанным, устраиваю в квартирe Цетлиных общежитiе поэтов и
поэтесс. Надо дeйствовать, не надо предаваться унынiю!"
— Волошин часто сидит у нас по вечерам. По-прежнему мил, оживлен,
весел. "Бог с ней с политикой, давайте читать друг другу стихи!" Читает,
между прочим, свои "Портреты". В портретe Савинкова отличная черта --
сравненiе его профиля с профилем лося.
Как всегда говорит без умолку, затрагивая множества самых разных тем,
только дeлая вид, что интересуется собесeдником. Конечно, восхищается
Блоком, Бeлым и тут же Анри де Ренье, котораго переводит.
Он антропософ, увeряет, будто "люди суть ангелы десятаго круга",
которые приняли на себя 191 облик людей вмeстe со всeми их грeхами, так что
всегда надо помнить, что в каждом самом худшем человeкe сокрыт ангел...
— Спасаем от реквизицiи особняк нашего друга, тот, в котором живем, --
Одесса уже занята большевиками. Волошин принимает в этом самое горячее
участiе. Выдумал, что у нас будет "Художественная нео-реалистическая школа".
Бeгает за разрешенiем на открытiе этой школы, в пять минут написал для нея
замысловатую вывeску. Сыплет сентенцiями: "В архитектурe признаю только
готику и греческiй стиль. Только в них нeт ничего, что украшает".
— Одесскiе художники, тоже всячески стараясь спастись, организуются в
профессiональный союз вмeстe с малярами. Мысль о малярах подал, конечно,
Волошин. Говорит с восторгом: "Надо возвратиться к средневeковым цехам!"
— Засeданiе (в Художественном Кружкe) журналистов, писателей, поэтов и
поэтесс, тоже "по организацiи профессiональнаго союза". Очень людно, много
публики и всяких пишущих, "старых" и молодых. Волошин бeгает, сiяет, хочет
говорить о том, что нужно и пишущим объединиться в цех. Потом, в своей
накидкe и с висящей за плечом шляпой, — ея шнур прицeплен к крючку накидки,
— быстро и грацiозно, мелкими шажками выходит на эстраду: "Товарищи!" Но
тут тотчас же поднимается дикiй крик и свист: буйно начинает скандалить
орава молодых поэтов, занявших всю заднюю часть эстрады: "Долой! К черту
старых, обветшалых писак! Клянемся умереть за совeтскую власть!" Особенно
безчинствуют Катаев, Багрицкiй, Олеша. Затeм вся орава "в знак протеста"
покидает 192 зал. Волошин бeжит за ними — "они нас не понимают, надо
объясниться!"
— Часовая стрeлка переведена на два часа двадцать пять минут вперед,
послe девяти запрещено показываться на улицe. Волошин иногда у нас ночует. У
нас есть нeкоторый запас сала и спирта, он eст жадно и с наслажденiем и все
говорит, говорит и все на самыя высокiя и трагическiя темы. Между прочим, из
его рeчей о масонах ясно, что он масон, — да и как бы он мог при его
любопытствe и прочих свойствах характера упустить случай попасть в такое
сообщество?
— Большевики приглашают одесских художников принять участiе в
украшенiи города к первому мая. Нeкоторые с радостью хватаются за это
приглашенiе: от жизни, видите ли, уклоняться нельзя, кромe того "в жизни
самое главное — искусство и оно внe политики". Волошин тоже загорается
рвенiем украшать город, фантазирует, как надо это сдeлать: хорошо, напримeр,
натянуть над улицами и по фасадам домов полотнища, расписанныя ромбами,
конусами, пирамидами, цитатами из разных поэтов... Я напоминаю ему, что в
этом самом городe, который он собирается украшать, уже нeт ни воды, ни
хлeба, идут безпрерывныя облавы, обыски, аресты, разстрeлы, по ночам --
непроглядная тьма, разбой, ужас... Он мнe в отвeт опять о том, что в каждом
из нас, даже в убiйцe, в кретинe сокрыт страждущiй Серафим, что есть девять
серафимов, которые сходят на землю и входят в людей, дабы прiять распятiе,
горeнiе, из коего возникают какiе-то прокаленные и просвeтленные лики...
— Я его не раз предупреждал: не бeгайте 193 к большевикам, они вeдь
отлично знают, с кeм вы были еще вчера. Болтает в отвeт то же, что и
художники: "Искусство внe времени, внe политики, я буду участвовать в
украшенiи только как поэт и как художник". — "В украшенiи чего? Собственной
висeлицы?" — Всетаки побeжал. А на другой день в "Извeстiях": "К нам лeзет
Волошин, всякая сволочь спeшит теперь примазаться к нам..." Волошин хочет
писать письмо в редакцiю, полное благороднаго негодованiя...
— Письмо, конечно, не напечатали. Я и это ему предсказывал. Не хотeл и
слушать: "Не могут не напечатать, обeщали, я был уже в редакцiи!" Но
напечатали только одно: "Волошин устранен из первомайской художественной
комиссiи". Пришел к нам и горько жаловался: "Это мнe напоминает тот случай,
когда ни одна из газет, травивших меня за то, что я публично развeнчал
Рeпина, не дала мнe мeста отвeтить на эту травлю!"
— Волошин хлопочет, как бы ему выбраться из Одессы домой, в Крым.
Вчера прибeжал к нам и радостно разсказал, что дeло устраивается и, как это
часто бывает, через хорошенькую женщину. "У нея реквизировал себe помeщенiе
предсeдатель Чека Сeверный, Геккер познакомила меня с ней, а она — с
Сeверным". Восхищался и им; "У Сeвернаго кристальная душа, он многих
спасает!" — "Приблизительно одного из ста убиваемых?" — "Все же это очень
чистый человeк..." И, не удовольствовавшись этим, имeл жестокую наивность
разсказать мнe еще то, что Сeверный простить себя не может, что выпустил из
своих рук Колчака, 194 который будто бы попался ему однажды в руки крeпко...
— Помогают Волошину пробраться в Крым еще и через "морского комиссара
и командующаго черноморским флотом" Нeмица, который, по словам Волошина,
тоже поэт, "особенно хорошо пишет рондо и трiолеты". Выдумывают какую-то
тайную большевицкую миссiю в Севастополь. Бeда только в том, что ее не на
чeм послать: весь флот Нeмица состоит, кажется, из одного паруснаго дубка, а
его не во всякую погоду пошлешь...
Если считать по новому стилю, он уeхал из Одессы (на этом самом дубкe)
в началe мая. Уeхал со спутницей, которую называл Татидой. Вмeстe с нею
провел у нас послeднiй вечер, ночевал тоже у нас. Провожать его было всетаки
грустно. Да и все было грустно: сидeли мы в полутьмe, при самодeльном
ночникe,-- электричества не позволяли зажигать, — угощали отъeзжающих
чeм-то очень жалким. Одeт он был уже по-дорожному — матроска, берэт. В
карманах держал немало разных спасительных бумажек, на всe случаи: на случай
большевицкаго обыска при выходe из одесскаго порта, на случай встрeчи в морe
с французами или добровольцами, — до большевиков у него были в Одессe
знакомства и во французских командных кругах и в добровольческих. Все же всe
мы, в том числe и он сам, были в этот вечер далеко не спокойны: Бог знает,
как-то сойдет это плаванiе на дубкe до Крыма... Бесeдовали долго и на этот
раз почти во всем согласно, мирно. В первом часу разошлись наконец: на
разсвeтe наши путешественники должны были быть уже на дубкe. Прощаясь,
взволновались, 195 обнялись. Но тут Волошин почему то неожиданно вспомнил,
как он однажды зимой сидeл с Алексeем Толстым в кофейнe Робина, как им вдруг
пришло в голову начать медленно, но все больше и больше — и притом с самыми
серьезными, почти звeрскими лицами, — надуваться, затeм так же медленно
выпускать дыханiе и как вокруг них начала собираться удивленная,
непонимающая, в чем дeло, публика. Потом очень хорошо стал изображать
медвeжонка...
С пути он прислал нам открытку, писанную 16 мая в Евпаторiи:
"Пока мы благополучно добрались до Евпаторiи и второй день ждем поeзда.
Мы пробыли день на Кинбурнской Косe, день в Очаковe, ожидая вeтра, были
дважды останавливаемы французским миноносцем, болтались ночь без вeтра, во
время мертвой зыби, были обстрeляны пулеметным огнем под Ак-Мечетью, скакали
на перекладных цeлую ночь по степям и гнiющим озерам, а теперь застряли в
грязнeйшей гостиницe, ожидая поeзда. Все идет не скоро, но благополучно.
Масса любопытнeйших человeческих документов... Очень прiятно вспоминать
послeднiй вечер, у вас проведенный, который так хорошо закончил весь
нехорошiй одесскiй перiод".
В ноябрe того же года пришло еще одно письмо от него, из Коктебеля.
Привожу его начало:
"Большое спасибо за ваше письмо: как раз эти дни все почему-то
возвращался мысленно к вам, и оно пришло как бы отвeтом на мои мысли.
Мои приключенiя только и начались с выeздом из Одессы. Мои большевицкiя
знакомства 196 и встрeчи развивались по дорогe от матросов-развeдчиков до
"командарма", который меня привез в Симферополь в собственном вагонe,
оказавшись моим старым знакомым.
Потом я сидeл у себя в мастерской под артиллерiйским огнем: первый
десант добровольцев был произведен, в Коктебелe и дeлал его "Кагул", со всею
командой котораго я был дружен по Севастополю: так что их первый визит был
на мою террасу.
Через три дня послe освобожденiя Крыма я помчался в Екатеринодар
спасать моего друга генерала Маркса, несправедливо обвиненнаго в
большевизмe, которому грозил разстрeл, и один, без всяких знакомств и
связей, добился таки его освобожденiя. Этого мнe не могут простить теперь
феодосiйцы, и я сейчас здeсь живу с репутацiей большевика и на мои стихи
смотрят как на большевицкiе.
Кстати: первое изданiе "Демонов глухонeмых" распространялось в Харьковe
большевицким "Центрагом", а теперь ростовскiй (добровольческiй) "Осваг" взял
у меня нeсколько стихотворенiй из той же книги для распространенiй на
летучках. Только в iюлe мeсяцe я наконец вернулся домой и сeл за мирную
работу...
Работаю исключительно над стихами. Всe написанные лeтом я переслал
Гросману для одесских изданiй. Поэтому относительно моих стихотворенiй на
общественныя темы спросите его, а я посылаю вам пока для "Южнаго Слова" два
прошлогодних, лирических, еще нигдe не появлявшихся, и двe небольших статьи:
"Пути Россiи" в "Самогон крови". Сейчас уже два мeсяца работаю над большой
поэмой о св. Серафимe, весь в этом напряженiи и неувeренности, 197 одолeю ли
эту грандiозную тему. Он должен составить диптих с "Аввакумом".
Зимовать буду в Коктебелe: этого требует и работа личная и сумасшедшiя
цeны, за которыми никакiе гонорары угнаться не могут. Кстати о гонорарe:
теперь я получаю за стихи десять рублей за строку, а статьи по три за
строку. Это минимум, поэтому, если "Южное Слово" за стихи заплатит больше, я
не откажусь.
Мнe бы очень хотeлось, И. А., чтобы вы прочли всe мои новые стихи, что
у Гросмана: я в них сдeлал попытку подойти болeе реалистически к
современности (в циклe "Личины", стих.: Матрос, Красногвардеец, Спекулянт и
т. д.) и мнe бы очень хотeлось знать ваше мнeнiе.
Я еще до сих пор переполнен впечатлeнiями этой зимы, весны и лeта: мнe
дeйствительно удалось пересмотрeть всю Россiю во всeх ея партiях и с верхов
и до низов. Монархисты, церковники, эсеры, большевики, добровольцы,
разбойники... Со всeми мнe удалось провести нeсколько интимных часов в их
собственной обстановкe..."
Это письмо было для меня послeдней вeстью о нем.
Теперь уже давно нeт его в живых. Ни революцiонером, ни большевиком он,
конечно, не был, но, повторяю, вел себя все же очень странно.
Вот девятнадцатый год: этот год был одним из самых ужасных в смыслe
большевицких злодeянiй. Тюрьмы Чека были по всей Россiи переполнены, --
хватали, кого попало, во всeх подозрeвая контрреволюцiонеров,-- каждую ночь
выгоняли из тюрем мужчин, женщин, юношей 198 на темныя улицы, стаскивали с
них обувь<,> платья, кольца, кресты, дeлили меж собою. Гнали разутых,
раздeтых по ледяной землe, под зимним вeтром, за город, на пустыри, освeщали
ручным фонарем... Минуту работал пулемет, потом валили, часто недобитых, в
яму, кое как заваливали землей... Кeм надо было быть, чтобы бряцать об этом
на лирe, превращать это в литературу, литературно-мистически закатывать по
этому поводу под лоб очи? А вeдь Волошин бряцал:
Носят ведрами спeлыя гроздья,
Валят ягоды в глубокiй ров...
Ах, не гроздья носят, юношей гонят
К черному точилу, давят вино!
Чего стоит одно это томное "ах!" Но он заливался еще слаще:
Вeйте, вeйте, снeжныя стихiи,
Заметайте древнiе гроба!
То есть: канун вам да ладан, милые юноши, гонимые "к черному точилу"!
Но человeчеству жаль вас, конечно, но что ж подeлаешь, вeдь убiйцы чекисты
суть "снeжныя, древнiе стихiи":
Вeрю в правоту верховных сил,
Расковавших древнiя стихiи,
И из нeдр обугленной Россiи
Говорю: "Ты прав, что так судил!"
Надо до алмазнаго закала
Прокалить всю толщу бытiя,
Если ж дров в плавильнe мало, --
Господи, вот плоть моя! 199
Страшнeй всего то, что это было не чудовище, а толстый и кудрявый
эстет, любезный и неутомимый говорун и большой любитель покушать. Почти
каждый день, бывая у меня в Одессe весной девятнадцатаго года, когда "черное
точило", — или, не столь кудряво говоря, Чека на Екатерининской площади, --
весьма усердно "прокаляла толщу бытiя", он часто читал мнe стихи на счет то
"снeжной", то "обугленной" Россiи, а тотчас послe того свои переводы из Анри
де Ренье, потом опять пускался в оживленное антропософическое краснорeчiе. И
тогда я тотчас говорил ему:
— Максимилiан Александрович, оставьте все это для кого-нибудь другого.
Давайте лучше закусим: у меня есть сало и спирт.
И нужно было видeть, как мгновенно обрывалось его краснорeчiе и с каким
аппетитом уписывал он, несчастный, голодный, сало, совсeм забывши о своей
пылкой готовности отдать свою плоть Господу в случай надобности.
1930 г<.> 200
"Третiй Толстой"
"Третiй Толстой" — так не рeдко называют в Москвe недавно умершаго там
автора романов "Петр Первый", "Хожденiя по мукам", многих комедiй, повeстей
и разсказов, извeстнаго под именем графа Алексiя Николаевича Толстого:
называют так потому, что были в русской литературe еще два Толстых, — граф
Алексeй Константинович Толстой, поэт и автор романа из времен царя Ивана
Грознаго "Князь Серебряный", и граф Лев Николаевич Толстой. Я довольно
близко знал этого Третьяго Толстого в Россiи и в эмиграцiи. Это был человeк
во многих отношенiях замeчательный. Он был даже удивителен сочетанiем в нем
рeдкой личной безнравственности (ни чуть не уступавшей, послe его
возвращенiя в Россiю из эмиграцiи, безнравственности его крупнeйших
соратников на поприщe служенiя совeтскому Кремлю) с рeдкой талантливостью
всей его натуры, надeленной к тому же большим художественным даром. Написал
он в этой "совeтской" Россiи, гдe только чекисты друг с другом совeтуются,
особенно много и во всeх родах, начавши с площадных сценарiев о Распутине,
об интимной жизни убiенных царя и царицы, написал вообще не мало такого, что
просто ужасно по 201 низости, пошлости, но даже и в ужасном оставаясь
талантливым. Что до большевиков, то они чрезвычайно гордятся им не только
как самым крупным "совeтским" писателем, но еще и тeм, что был он всетаки
граф да еще Толстой. Недаром "сам" Молотов сказал на каком то "Чрезвычайном
восьмом съeздe Совeтов":
"Товарищи! Передо мной выступал здeсь всeм извeстный писатель Алексeй
Николаевич Толстой. Кто не знает, что это бывшiй граф Толстой! А теперь?
Теперь он товарищ Толстой, один из лучших и самых популярных писателей земли
совeтской!"
Послeднiя слова Молотов сказал тоже недаром: вeдь когда-то Тургенев
назвал Льва Толстого "великим писателем земли русской".
В эмиграцiи, говоря о нем, часто называли его то пренебрежительно,
Алешкой, то снисходительно и ласково, Алешей, и почти всe забавлялись им: он
был веселый, интересный собесeдник, отличный разсказчик, прекрасный чтец
своих произведенiй, восхитительный в своей откровенности циник; был надeлен
немалым и очень зорким умом, хотя любил прикидываться дураковатым и
безпечным шалопаем, был ловкiй рвач, но и щедрый мот, владeл богатым русским
языком, все русское знал и чувствовал как очень немногiе... Вел он себя в
эмиграцiи нерeдко и впрямь "Алешкой", хулиганом, был частым гостем у богатых
людей, которых заглаза называл сволочью, и всe знали это и всетаки все
прощали ему: что ж, мол, взять с Алешки! По наружности он был породист,
рослый, плотный, бритое полное лицо его было женственно, пенсне при слегка
откинутой головe весьма помогало ему имeть в случаях 202 надобности
высокомeрное выраженiе; одeт и обут он был всегда дорого и добротно, ходил
носками внутрь, — признак натуры упорной, настойчивой, — постоянно играл
какую-нибудь роль, говорил на множество ладов, все мeняя выраженiе лица, то
бормотал, то кричал тонким бабьим голосом, иногда, в каком-нибудь "салонe",
сюсюкал как великосвeтскiй фат, хохотал чаще всего как-то неожиданно,
удивленно, выпучивая глаза и даваясь, крякая, eл и пил много и жадно, в
гостях напивался и объeдался, по его собственному выраженiю, до безобразiя,
но, проснувшись, на другой день, тотчас обматывал голову мокрым полотенцем и
садился за работу: работник был он первоклассный.
Был ли он дeйствительно графом Толстым? Большевики народ хитрый, они
дают свeдeнiя о его родословной двусмысленно, неопредeленно, — напримeр,
так:
"А. Н. Толстой родился в 1883 году, в бывшей самарской губернiи, и
дeтство провел в небольшом имeнiи второго мужа его матери, Алексeя Бострома,
который был образованным человeком и матерiалистом..."
Тут без хитрости сказано только одно: "родился в 1883 году, в бывшей
самарской губернiи..." Но гдe именно? В имeнiи графа Николая Толстого или
Бострома? Об этом ни слова, говорится только о том, гдe прошло его дeтство.
Кромe того, полным молчанiем обходится всегда граф Николай Толстой, так,
точно он и не существовал на свeтe: полная неизвeстность, что за человeк он
был, гдe жил, чeм занимался, видeлся ли когда-нибудь хоть раз в жизни с тeм,
кто весь свой вeк носил его имя, а от его титула отрекся только тогда, когда
возвратился 203 из эмиграцiи в Россiю. Сам он за всe годы нашего с ним
прiятельства и при той откровенности, которую он так часто проявлял по
отношенiю ко мнe, тоже никогда, ни единым звуком не обмолвился о графe
Николай Толстом... За всeм тeм касаюсь я его родословной только по той
причинe, что, до своего возвращенiя в Россiю, он постоянно козырял своим
титулом, спекулировал им и в литературe и в жизни. Страсть ко всяческим
житейским благам и к прiобрeтенiю их настолько велика была у него, что,
возвратившись в Россiю, он в угоду Кремлю и совeтской черни тотчас же
принялся не только за писанiе гнусных сценарiев, но и за сочиненiя пасквилей
на тeх самых буржуев, которых он объeдал, опивал, обирал "в долг" в
эмиграцiи, и за нелeпeйшiя измышленiя о каких-то звeрствах, которыми будто
бы занимались в Парижe русскiе "бeлогвардейцы".
Совершенно правильны, вeроятно, свeдeнiя о том, когда он родился и гдe
прошло его дeтство. Но что было дальше? По свидeтельству его совeтских
бiографiй, снабженных его собственными автобiографическими показанiями, было
вот что:
"В 1905 году, во время первой русской революцiи, Толстой писал
революцiонные стихи. В слeдующем году, когда царскiе сатрапы превращали всю
страну в тюремный лагерь, выпустил декадентскую книжку стихов, которую потом
скупал и сжигал. Он чувствовал, что к старому возврата нeт..."
Тут начинается уже махровая и очень неуклюжая ложь. Весьма непонятно:
писал в 1905 году революцiонные стихи
...Закладка в соц.сетях
