Жанр: Мемуары
Воспоминания
...ебра ты дробил,
Чтоб тебя узнать, их главный — и
Непотворный опыт был...
Что до Бальмонта, то он своими выкрутасами однажды возмутил даже
Гиппiус. Это было при мнe на одной из литературных "пятниц" у поэта
Случевскаго. Собралось много народу, Бальмонт был в особенном ударe, читал
свое первое стихотворенiе с такой самоупоенностью, что даже облизывался:
Лютики, ландыши, ласки любовныя...
Потом читая второе, с отрывистой чеканностью:
Берег, буря, в берег бьется
Чуждый чарам черный челн... 24
Гиппiус все время как-то сонно смотрeла на него в лорнет и, когда он
кончил и всe еще молчали, медленно сказала:
— Первое стихотворенiе очень пошло, второе — непонятно.
Бальмонт налился кровью:
— Пренебрегаю вашей дерзостью, но желаю знать, на что именно не
хватает вашего пониманiя?
— Я не понимаю, что это за челн и почему и каким таким чарам он чужд,
— раздeльно отвeтила Гиппiус.
Бальмонт стал подобен очковой змee:
— Поэт не изумился бы мeщанкe, обратившейся к нему за разъясненiем его
поэтическаго образа. Но когда поэту докучает мeщанскими вопросами тоже поэт,
он не в силах сдержать своего гнeва. Вы не понимаете? Но не могу же я
приставить вам свою голову, дабы вы стали понятливeй!
— Но я ужасно рада, что вы не можете,<--> отвeтила Гиппiус.-- Для меня
было бы истинным несчастiем имeть вашу голову...
Бальмонт был вообще удивительный человeк. Человeк, иногда многих
восхищавшiй своей "дeтскостью", неожиданным наивным смeхом, который, однако,
всегда был с нeкоторой бeсовской хитрецой, человeк, в натурe котораго было
не мало притворной нeжности, "сладостности", выражаясь его языком, но не
мало и совсeм другого — дикаго буянства, звeрской драчливости, площадной
дерзости. Это был человeк, который всю свою жизнь поистинe изнемогал от
самовлюбленности, был упоен собой, увeрен в себe до такой степени, что
однажды вполнe простодушно напечатал свой разсказ о том, как 25 он был у
Толстого, как читал ему свои стихи, и как Толстой помирал со смeху, качаясь
в качалкe: ничуть не смущенный этим смeхом, Бальмонт закончил свой разсказ
так:
— Старик ловко притворился, что ему мои стихи не нравятся!
С необыкновенной наивностью разсказывал он немало и другого. Напримeр,
о том, как посeтил он Метерлинка:
— Художественный театр готовился ставить "Синюю Птицу" и просил меня,
eхавшаго как раз тогда заграницу, заeхать в Метерлинку, спросить его, как он
сам мыслит постановку своего созданiя. Я с удовольствiем согласился, но у
Метерлинка ожидало меня нeчто весьма странное. Во-первых, звонил я в его
жилище чуть не цeлый час, во-вторых, когда, наконец, дозвонился, мнe
отворила какая-то мегера, загородившая мнe порог своей особой. И в-третьих,
когда я всетаки эту преграду преступил, то предо мной оказалась такая
картина: пустая комната, посреди — всего один стул, возлe стула стоит
Метерлинк, а на стулe сидит толстая собака. Я кланяюсь, называю себя, в
полной увeренности, что мое имя небезизвестно хозяину. Но Метерлинк молчит,
молча глядит на меня, а подлая собака начинает рычать. Во мнe закипает
страстное желанiе сбросить это чудовище со стула на пол и отчитать хозяина
за его неучтивость. Но, сдержав свой гнeв, я излагаю причину своего визита.
Метерлинк молчит по-прежнему, а собака начинает уже захлебываться от
рычанiя. "Будьте же добры, говорю я тогда достаточно рeзко, соблаговолите
мнe сказать, что вы думаете о постановкe вашего созданiя?" И он наконец
отверзает уста: "Ровно ничего не 26 думаю. До свиданья". Я выскочил от него
со стремительностью пули и с бeшенством разъяреннаго демона...
Разсказывал свое приключенiе на Мысe Доброй Надежды:
— Когда наш корабль, — Бальмонт никогда не мог сказать "пароход", --
бросил якорь в гавани, я сошел на сушу и углубился в страну, — тут Бальмонт
опять таки не мог сказать, что он просто вышел за город,-- я увидал род
вигвама, заглянул в него и увидал в нем старуху, но все же прельстительную
своей старостью и безобразiем, тотчас пожелал осуществить свою близость с
ней, но, вeроятно, потому что я, владeющiй многими языками мiра, не владeю
языком "зулю", эта вeдьма кинулась на меня с толстой палкой, и я принужден
был спастись бeгством...
"Я, владeющiй многими языками мiра..." Не один Бальмонт так безсовeстно
лгал о своем знанiи языков. Лгал, напримeр, и Брюсов. Это, конечно, на
основанiи того, что сам Брюсов распространил про себя, сказано в книгe
какого-то Мясникова ("Поэзiя Брюсова"), изданной в 1945 г. в Москвe: "Брюсов
свободно владeл французским и латинским языками, читал без словаря свободно
по-англiйски, по-итальянски, по-нeмецк, по-гречески и отчасти по-испански и
по-шведски, имeл представленiе о языках: санскритском, польском, чешском,
болгарском, сербском, древнееврейском, древнеегипетском, арабском,
древнеперсидском и японском..." Не отставал от него и его соратник по
издательству "Скорпiон" С. А. Поляков: его сотрудник М. Н. Семенов разсказал
недавно в газетe "Русская Мысль", что этот Поляков "знал всe европейскiе 27
языки и около дюжины восточных..." Вы только подумайте: всe европейскiе
языки и около дюжины восточных! Что до Бальмонта, то он "владeл многими
языками мiра" очень плохо, даже самый простой разговор по-французски был ему
труден. Однажды в Парижe, в годы эмиграцiи, он встрeтился у меня с моим
литературным агентом, американцем Брадлеем, и когда Брадлей заговорил с ним
по-англiйски, покраснeл, смeшался, перешел на французскiй язык, но и
по-французски путался, дeлал грубыя ошибки... Как же всетаки сдeлал он
столько переводов с разных языков, даже с грузинскаго, с армянскаго?
Вeроятно, не раз с подстрочников. А до чего на свой лад, о том и говорить
нечего. Вот, напримeр, сонет Шелли, вот его первая строчка, — очень
несложная: в пустынe, в песках, лежит великая статуя, — только и всего
сказал о ней Шелли; а Бальмонт? "В нагих песках, гдe вeчность сторожит
пустыни тишину..." Что же до незнанiя "языка зулю", проще говоря,
зулусскаго, и печальных послeдствiй этого незнанiя, то бывало множество
столь же печальных послeдствiй и в других случаях, когда Бальмонт говорил на
языках, ему болeе или менeе извeстных, только тут уже в силу пристрастiя
Бальмонта к восклицанiям: знаю, как нещадно били его — и не раз --
лондонскiе полицейскiе в силу этого пристрастiя, как однажды били его ночью
полицейскiе в Парижe, потому что шел он с какой-то дамой позади двух
полицейских и так бeшено кричал на даму, ударяя на слово "ваш" ("ваш хитрый
взор, ваш лукавый ум!"), что полицейскiе рeшили, что это он кричит на них на
парижском жаргонe воров и апашей, гдe слово "vache" 28 (корова)
употребляется как чрезвычайно оскорбительная кличка полицейских, еще болeе
глупая, чeм та, которой оскорбляли их в Россiи: "фараон". А при мнe было
однажды с Бальмонтом такое: мы гостили с ним лeтом под Одессой, в нeмецком
поселкe на берегу моря, пошли как-то втроем, — он, писатель Федоров и я, --
купаться, раздeлись и уже хотeли идти в воду, но тут, на бeду, вылeз из воды
на берег брат Федорова, огромный мужик, босяк из одесскаго порта, вeчный
острожник и, увидав его, Бальмонт почему-то впал в трагическую ярость,
кинулся к нему, театрально заорал: — "Дикарь, я вызываю тебя на бой!" — а
"дикарь" лeниво смeрил его тусклым взглядом, сгреб в охапку своими страшными
лапами, и запустил в колючiя прибрежныя заросли, из которых Бальмонт вылeз
весь окровавленный...
Удивительный он был вообще человeк, — человeк, за всю свою долгую
жизнь не сказавшiй ни единаго словечка в простотe, называвшiй в стихах даже
тайныя прелести своих возлюбленных на рeдкость скверно: "Зачарованный Грот".
И еще: при всем этом был он довольно разсчетливый человeк. Когда-то в
журналe Брюсова, в "Вeсах", называл меня, в угоду Брюсову, "малым ручейком,
способным лишь журчать". Позднeе, когда времена измeнились, стал вдруг
милостив ко мнe, — сказал, прочитав мой разсказ "Господин из
Сан-Франциско":
— Бунин, у вас есть чувство корабля!
А еще позднeе, в мои нобелевскiе дни, сравнил меня на одном собранiи в
Парижe уже не с ручейком, а со львом: прочел сонет в мою 29 честь, в
котором, конечно, и себя не забыл, — начал сонет так:
Я тигр, ты — лев!
Разсчетлив он был и политически.
В Москвe в 1930 году издавалась "Литературная энциклопедiя" и вот что
сказано о нем в первом томe этой энциклопедiи:
"Бальмонт — один из вождей русскаго символизма... По окончанiи
гимназiи поступил в московскiй университет, откуда был исключен за участiе в
студенческом движенiи. Но общественные интересы его очень скоро уступили
мeсто эстетизму и индивидуализму. Короткiй рецидив революцiонных настроенiй
в 1905 году и затeм изданiе в Парижe сборника революцiонных стихотворенiй
"Пeсни мстителя" превратили Бальмонта в политическаго эмигранта. В Россiю
вернулся в 1913 г. послe царскаго манифеста. На имперiалистическую войну
откликнулся шовинистически. Но в 1920 г. опубликовал в журналe Наркомпроса
стихотворенiе "Предвозвeщенное", восторженно привeтствуя Октябрьскую
революцiю. Выeхав по командировкe Совeтскаго правительства заграницу,
перешел в лагерь бeлогвардейской эмиграцiи... Смeнив свое преклоненiе перед
гармоническим пантеизмом Шелли на преклоненiе перед извращенно-демоническим
Бодлером, "пожелал стать пeвцом страстей и преступленiя", как сказал о нем
Брюсов. В сонетe "Уроды" прославил "кривые кактусы, побeги бeлены и змeй и
ящериц отверженные роды, чуму, проказу, тьму, убiйство и бeду, Гоморру и
Содом", восторженно привeтствовал, как "брата", Нерона..." 30
Не знаю, что такое "Предвозвeщенное", которым, без сомнeнiя, столь же
"восторженно", как "чуму, проказу, тьму, убiйство, бeду", встрeтил Бальмонт
большевиков, но знаю кое-что из того, чeм встрeтил он 1905 год, что
напечатал осенью того года в большевистской газетe "Новая Жизнь", --
напримeр, такiя строки:
Кто не вeрит в побeду сознательных, смeлых рабочих,
Тот безчестный, тот шулер, ведет он двойную игру!
Это так глупо и грубо в смыслe подхалимства, что, кажется, дальше идти
некуда: почему "безчестный", почему "шулер" и какую такую "ведет он двойную
игру"? Но это еще цвeточки; а вот в "Пeснях мстителя" уже ягодки, такое,
чему просто имени нeт; тут в стихах под заглавiем "Русскому офицеру",
написанных по поводу разгрома московскаго возстанiя в концe 1905 года, можно
прочесть слeдующее:
Грубый солдат! Ты еще не постиг,
Кому же ты служишь лакеем?
Ты сопричислился — о, не на миг! --
К подлым, к безчестным, к злодeям!
Я тебя видeл в расцвeтe души,
Встрeчал тебя вольно красивым.
Низкiй. Как пал ты! В трясинe! в глуши!
Труп ты — во гробe червивом!
Кровью ты залил свой жалкiй мундир,
Душою ты в пропасти темной.
Проклят ты. Проклят тобою весь мiр.
Нечисть! Убiйца наемный! 31
Но и этого мало: дальше идут "пeсни" о царe:
Наш царь — убожество слeпое,
Тюрьма и кнут, подсуд, разстрeл,
Царь висeльник....
Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, час расплаты ждет!
Ты был ничтожный человeк,
Теперь ты грязный звeрь!
Царь губошлепствует...
О мерзость мерзостей!
Распад, зловонье гноя,
Нарыв уже набух, и, пухлый, ждет ножа.
Тeснeй, товарищи, сплотимтесь всe для боя,
Ухватим этого колючаго ежа!
Царь наш весь мерзостный, с лисьим хвостом,
С пастью, приличною волку,
К миру людей призывает — притом
Грабит весь мiр втихомолку,
Грабит, кощунствует, ежится, лжет,
Жалко скулит, как щенята!
Ты карлик, ты Кощей, ты грязью, кровью пьяный,
Ты должен быть убит!
Все это было напечатано в 1907 году в Парижe, куда Бальмонт бeжал послe
разгрома московскаго возстанiя, и ничуть не помeшало ему вполнe безопасно
вернуться в Россiю. А Гржебин, начавшiй еще до возстанiя издавать в
Петербурга иллюстрированный сатирическiй журнал, первый выпуск его украсив
обложкой с нарисованным на ней во всю страницу голым человeческим задом под
императорской короной, даже и не бeжал никуда и никто его и пальцем не
тронул. Горькiй бeжал сперва в Америку, потом в Италiю... 32
Мечтая о революцiи, Короленко, благородная душа, вспоминал чьи-то милые
стихи:
Пeтухи поют на Святой Руси --
Скоро будет день на Святой Руси!
Андреев, изолгавшiйся во всяческом пафосe, писал о ней Вересаеву:
"Побаиваюсь кадетов, ибо зрю в них грядущее начальство. Не столько
строителей жизни, сколько строителей усовершенствованных тюрем. Либо побeдит
революцiя и соцiалы, либо квашенная конституцiонная капуста. Если революцiя,
то это будет нeчто умопомрачительно радостное, великое, небывалое, не только
новая Россiя, но новая земля!"
"И вот приходит еще один вeстник к Iову и говорит ему: сыновья твои и
дочери твоя eли и пили вино в домe первороднаго брата твоего; и вот большой
вeтер пришел из пустыни и охватил четыре угла дома, и дом упал на них и они
умерли..."
"Нeчто умопомрачительно радостное" наконец, настало. Но об этом даже Е.
Д. Кускова обмолвилась однажды так:
"Русская революцiя продeлана была зоологически".
Это было сказано еще в 1922 году и сказано не совсeм справедливо: в
мiрe зоологическом никогда не бывает такого безсмысленнаго звeрства, --
звeрства ради звeрства, — какое бывает в мiрe человeческом и особенно во
время революцiй; звeрь, гад дeйствует всегда разумно, с практической цeлью:
жрет другого звeря, гада только в силу того, что должен питаться, или просто
уничтожает его, когда он мeшает ему в 33 существованiи, и только этим и
довольствуется, а не сладострастничает в смертоубiйствe, не упивается им,
"как таковым", не издeвается, не измывается над своей жертвой, как дeлает
это человeк, — особенно тогда, когда он знает свою безнаказность, когда
порой (как, напримeр, во время революцiй) это даже считается "священным
гнeвом", геройством и награждается: властью, благами жизни, орденами вродe
ордена какого-нибудь Ленина, ордена "Краснаго Знамени"; нeт в мiрe
зоологическом и такого скотскаго оплеванiя, оскверненiя, разрушенiя
прошлаго, нeт "свeтлаго будущаго", нeт профессiональных устроителей
всеобщаго счастья на землe и не длится будто бы ради этого счастья сказачное
смертоубiйство без всякаго перерыва цeлыми десятилeтiями при помощи
набранной и организованной с истинно дьявольским искусством миллiонной армiи
профессiональных убiйц, палачей из самых страшных выродков, психопатов,
садистов, — как та армiя, что стала набираться в Россiи с первых дней
царствiя Ленина, Троцкаго, Джерзинскаго, и прославилась уже многими
мeняющимися кличками: Чека, ГПУ, НКВД...
В концe девяностых годов еще не пришел, но уже чувствовался "большой
вeтер из пустыни". И был он уже тлeтворен в Россiи для той "новой"
литературы, что как-то вдруг пришла на смeну прежней. Новые люди этой новой
литературы уже выходили тогда в первые ряды ея и были удивительно не схожи
ни в чем с прежними, еще столь недавними "властителями дум и чувств", как
тогда выражались. Нeкоторые прежнiе еще властвовали, но число их
приверженцев все уменьшалось, а слава новых все 34 росла. Аким Волынскiй,
видно не даром объявил тогда: "Народилась в мiрe новая мозговая линiя!" И
чуть не всe из тeх новых, что были во главe новаго, от Горькаго до Сологуба,
были люди от природы одаренные, надeленные рeдкой энергiей, большими силами
и большими способностями. Но вот что чрезвычайно знаменательно для тeх дней,
когда уже близится "вeтер из пустыни": силы и способности почти всeх
новаторов были довольно низкаго качества, порочны от природы, смeшаны с
пошлым, лживым, спекулятивным, с угодничеством улицe, с безстыдной жаждой
успeхов, скандалов...
Толстой немного позднeе опредeлил все это так:
"Удивительна дерзость и глупость нынeшних новых писателей!"
Это время было временем уже рeзкаго упадка в литературe, нравов, чести,
совeсти, вкуса, ума, такта, мeры... Розанов в то время очень кстати (и с
гордостью) заявил однажды: "Литература — мои штаны, что хочу, то в них и
дeлаю..." Впослeдствiи Блок писал в своем дневникe:
— Литературная среда смердит...
— Брюсову все еще не надоeло ломаться, актерствовать, дeлать мелкiя
гадости...
— Мережковскiе — хлыстовство...
— Статья Вячеслава Иванова душная и тяжелая...
— Всe ближайшiе люди на границe безумiя, больны, расшатаны... Устал...
Болен... Вечером напился... Ремизов, Гершензон — всe больны... У
модернистов только завитки вокруг пустоты...
— Городецкiй, пытающiйся пророчить о какой-то Руси... 35
— Талант пошлости и кощунства у Есенина.
— Бeлый не мужает, восторжен, ничего о жизни, все не из жизни...
— У Алексeя Толстого все испорчено хулиганством, отсутствiем
художественной мeры. Пока будет думать, что жизнь состоит из трюков, будет
безплодная смоковница...
— Вернисажи, "Бродячiя собаки"...
Позднeе писал Блок и о революцiи, — напримeр, в маe 1917 года:
— Старая русская власть опиралась на очень глубокiя свойства русской
жизни, которыя заложены в гораздо большем количествe русских людей, чeм это
принято думать по революцiонному... Не мог сразу сдeлаться революцiонным
народ, для котораго крушенiе старой власти оказалось неожиданным "чудом".
Революцiя предполагает волю. Была ли воля? Со стороны кучки...
И в iюлe того же года писал о том же:
— Германскiя деньги и агитацiя огромны... Ночь, на улицe галдеж,
хохот...
Через нeкоторое время он, как извeстно, впал в нeкiй род помeшательства
на большевизмe, но это ничуть не исключает правильности того, что он писал о
революцiи раньше. И я привел его сужденiя о ней не с политической цeлью, а
затeм, чтобы сказать, что та "революцiя", которая началась в девяностых
годах в русской литературe, была тоже нeкоторым "неожиданным чудом", и что в
этой литературной революцiи тоже было с самаго ея начала то хулиганство, то
отсутствiе мeры, тe трюки, которые напрасно Блок приписывает одному Алексeю
Толстому, были и впрямь "завитки вокруг пустоты". Был в свое время и сам
Блок грeшен 36 на счет этих "завитков", да еще каких! Андрей Бeлый,
употребляя для каждаго слова большую букву, называл Брюсова в своих писанiях
"Тайным Рыцарем Жены, Облеченной в Солнце". А сам Блок, еще раньше Бeлаго, в
1904 году, поднес Брюсову книгу своих стихов с такой надписью:
Законодателю русскаго стиха,
Кормщику в темном плащe,
Путеводной Зеленой Звeздe, --
меж тeм, как этот "Кормщик", "Зеленая звeзда", этот "Тайный Рыцарь Жены,
Облеченный в Солнце", был сыном мелкаго московскаго купца, торговавшаго
пробками, жил на Цвeтном бульварe в отеческом домe, и дом этот был настоящiй
уeздный, третьей гильдiи купеческiй, с воротами всегда запертыми на замок, с
калиткою, с собакой на цeпи во дворe. Познакомясь с Брюсовым, когда он был
еще студентом, я увидeл молодого человeка, черноглазаго, с довольно толстой
и тугой гостиннодворческой и скуласто-азiатской физiономiей. Говорил этот
гостинодворец, однако, очень изысканно, высокопарно, с отрывистой и гнусавой
четкостью, точно лаял в свой дудкообразный нос и все время сентенцiями,
тоном поучительным, не допускающим возраженiй. Все было в его словах крайне
революцiонно (в смыслe искусства), — да здравствует только новое и долой
все старое! Он даже предлагал всe старыя книги до тла сжечь на кострах, "вот
как Омар сжег Александрiйскую библiотеку!" — воскликнул он. Но вмeстe с тeм
для всего новаго уже были у него, этого "дерзателя, разрушителя",
жесточайшiе, 37 непоколебимые правила, уставы, узаконенiя, за малeйшее
отступленiе от которых он, видимо, готов был тоже жечь на кострах. И
аккуратность у него, в его низкой комнатe на антресолях, была удивительная.
"Тайный Рыцарь, Кормщик, Зеленая Звeзда..." Тогда и заглавiя книг всeх
этих рыцарей и кормщиков были не менeе удивительны: "Снeжная маска", "Кубок
метелей", "Змeиные цвeты"... Тогда, кромe того, ставили их, эти заглавiя,
непремeнно на самом верху обложки в углу слeва. И помню, как однажды Чехов,
посмотрeв на такую обложку, вдруг радостно захохотал и сказал:
— Это для косых!
В моих воспоминанiях о Чеховe сказано кое-что о том, как вообще
относился он и к "декадентам" и к Горькому, к Андрееву... Вот еще одно
свидeтельство в том же родe.
Года три тому назад, — в 1947 году, — в Москвe издана книга под
заглавiем "А. П. Чехов в воспоминанiях современников". В этой книгe
напечатаны между прочим воспоминанiя А. Н. Тихонова (А. Сереброва). Этот
Тихонов всю жизнь состоял при Горьком. В юности он учился в Горном институтe
и лeтом 1902 года производил развeдки на каменный уголь в уральском имeнiи
Саввы Морозова, и вот Савва Морозов прieхал однажды в это имeнiе вмeстe с
Чеховым. Тут, говорит Тихонов, я провел нeсколько дней в обществe Чехова и
однажды имeл с ним разговор о Горьком, об Андреевe. Я слышал, что Чехов
любит и цeнит Горькаго и со своей стороны не поскупился на похвалу автору
"Буревeстника", просто задыхался от восторженных междометiй и
восклицательных знаков. 38
— Извините... Я не понимаю... — оборвал меня Чехов с непрiятной
вeжливостью человeка, которому наступили на ногу. — Я не понимаю, почему вы
и вообще вся молодежь без ума от Горькаго? Вот вам всeм нравится его
"Буревeстник", "Пeснь о соколe"... Но вeдь это не литература, а только набор
громких слов...
От изумленiя я обжегся глотком чая.
— Море смeялось, — продолжал Чехов, нервно покручивая шнурок от
пенснэ. — Вы, конечно, в восторгe! Как замeчательно! А вeдь это — дешевка,
лубок. Вот вы прочитали "море смeялось" и остановились. Вы думаете,
остановились потому, что это хорошо, художественно. Да нeт же! Вы
остановились просто потому, что сразу не поняли, как это так — море — и
вдруг смeется? Море не смeется, не плачет, оно шумит, плещется, сверкает...
Посмотрите у Толстого: солнце всходит, солнце заходит... Никто не рыдает и
не смeется...
Длинными пальцами он трогал пепельницу, блюдечко, молочник и сейчас же
с какой-то брезгливостью отпихивал их от себя.
— Вот вы сослались на "Фому Гордeева", — продолжал он, сжимая около
глаз гусиныя лапки морщин. — И опять неудачно! Он весь по прямой линiи, на
одном героe построен, как шашлык на вертeлe. И всe персонажи говорят
одинаково, на "о"...
С Горьким мнe явно не повезло. Я попробовал отыграться на
Художественном Театрe.
— Ничего, театр как театр,-- опять погасил мои восторги Чехов. — По
крайней мeрe актеры роли знают. А Москвин даже талантливый... Вообще наши
актеры еще очень некультурны...
Как утопающiй за соломинку, я ухватился за 39 "декадентов", которых
считал новым теченiем в литературe.
— Никаких декадентов нeт и не было, — безжалостно доканал меня Чехов.
— Откуда вы их взяли? Жулики они, а не декаденты. Вы им не вeрьте. И ноги у
них вовсе не "блeдныя", а такiя же как у всeх — волосатыя...
Я упомянул об Андреевe: Чехов искоса, с недоброй улыбкой поглядывал на
меня:
— Ну, какой же Леонид Андреев — писатель? Это просто помощник
присяжнаго повeреннаго, из тeх, которые ужасно любят красиво говорить...
___
Мнe Чехов говорил о "декадентах" нeсколько иначе, чeм Тихонову, — не
только как о жуликах:
— Какiе они декаденты! — говорил он, — они здоровеннeйшiе мужики, их
бы в арестантскiя роты отдать...
Правда — почти всe были "жулики" и "здоровеннeйшiе мужики", но нельзя
сказать, что здоровые, нормальные. Силы (да и литературныя способности) у
"декадентов" времени Чехова и у тeх, что увеличили их число и славились
впослeдствiи, называясь уже не декадентами и не символистами, а футуристами,
мистическими анархистами, аргонавтами, равно, как и у прочих,-- у Горькаго,
Андреева, позднeе, напримeр, у тщедушнаго, дохлаго от болeзней Арцыбашева
или у педераста Кузьмина с его полуголым черепом и гробовым лицом,
раскрашенным как труп проститутки, — были и впрямь велики, но таковы,
какими обладают истерики, 40 юроды, помeшанные: ибо кто же из них мог
назваться здоровым в обычном смыслe этого слова? Всe они были хитры, отлично
знали, что потребно для привлеченiя к себe вниманiя, но вeдь обладает всeми
этими качествами и большинство истериков, юродов, помeшанных. И вот: какое
удивительное скопленiе нездоровых, ненормальных в той или иной формe, в той
или иной степени было еще при Чеховe и как все росло оно и послeдующiе годы!
Чахоточная и совсeм недаром писавшая от мужского имени Гиппiус, одержимый
манiей величiя Брюсов, автор "Тихих мальчиков", потом "Мелкаго бeса", иначе
говоря патологическаго Передонова, пeвец смерти и "отца" своего дьявола,
каменно неподвижный и молчаливый Сологуб, — "кирпич в сюртукe", по
опредeленiю Розанова, буйный "мистическiй анархист" Чулков, изступленный
Волынскiй, малорослый и страшный своей огромной головой и стоячими черными
глазами Минскiй; у Горькаго была болeзненная страсть к изломанному языку
("вот я вам приволок сiю книжицу, черти лиловые"), псевдонимы, под которыми
он писал в молодости, — нeчто рeдкое по напыщенности, по какой-то
низкопробно eдкой иронiи над чeм-то: Iегудiил Хламида, Нeкто, Икс, Антином
Исходящiй, Самокритик Словотеков... Горькiй оставил послe себя невeроятное
количество своих портретов всeх возрастов вплоть до старости просто
поразительных по количеству а
...Закладка в соц.сетях
