Жанр: Мемуары
Воспоминания
...ктерских поз и выраженiй, то простодушных и
задумчивых, то наглых, то каторжно угрюмых, то с напруженными, поднятыми изо
всeх сил плечами и втянутой в них шеей, в неистовой позe площадного
агитатора; он был совершенно неистощимый говорун с 41 несмeтными по
количеству и разнообразiю гримасами, то опять таки страшно мрачными, то
идiотски радостными, с закатыванiем под самые волосы бровей и крупных лобных
складок стараго широкоскулаго монгола; он вообще ни минуты не мог побыть на
людях без актерства, без фразерства, то нарочито без всякой мeры грубаго, то
романтически восторженнаго, без нелeпой неумeренности восторгов ("я
счастлив, Пришвин, что живу с вами на одной планетe!") и всякой прочей
гомерической лжи; был ненормально глуп в своих обличительных писанiях: "Это
— город, это — Нью-Йорк. Издали город кажется огромной челюстью с
неровными черными зубами. Он дышит в небо тучами дыма и сопит, как обжора,
страдающей ожирeнiем. Войдя в него, чувствуешь, что попал в желудок из камня
и желeза; улицы его — это скользкое, алчное горло, по которому плывут
темные куски пищи, живые люди; вагоны городской желeзной дороги огромные
черви; локомотивы — жирныя утки..." Он был чудовищный графоман: в огромном
томe какого-то Балухатова, изданном вскорe послe смерти Горькаго в Москвe
под заглавiем: "Литературная работа Горькаго", сказано: "Мы еще не имeем
точнаго представленiя о полном объемe всей писательской дeятельности
Горькаго: пока нами зарегистрировано 1145 художественных и публицистических
произведенiй его..." А недавно я прочел в московском "Огонькe" слeдующее:
"Величайшiй в мiрe пролетарскiй писатель Горькiй намeревался подарить нам
еще много, много замeчательных творенiй; и нeт сомнeнiя, что он сдeлал бы
это, если бы подлые враги нашего народа, троцкисты и бухаринцы, не оборвали
его чудесной жизни; около 42 восьми тысяч цeннeйших рукописей и матерiалов
Горькаго бережно хранятся в архивe писателя при Институтe мiровой литературы
Академiи наук СССР"... Таков был Горькiй. А сколько было еще ненормальных!
Цвeтаева с ея не прекращавшимся всю жизнь ливнем диких слов и звуков в
стихах, кончившая свою жизнь петлей послe возвращенiя в совeтскую Россiю;
буйнeйшiй пьяница Бальмонт, незадолго до смерти впавшiй в свирeпое
эротическое помeшательство; морфинист и садистическiй эротоман Брюсов;
запойный трагик Андреев... Про обезьяньи неистовства Бeлаго и говорить
нечего, про несчастнаго Блока — тоже: дeд по отцу умер в психiатрической
больницe, отец "со странностями на грани душевной болeзни", мать
"неоднократно лeчилась в больницe для душевнобольных"; у самого Блока была с
молодости жестокая цинга, жалобами на которую полны его дневники, так же как
и на страданiя от вина и женщин, затeм "тяжелая психостенiя, а незадолго до
смерти помраченiе разсудка и воспаленiе сердечных клапанов..." Умственная и
душевная неуравновeшенность, перемeнчивость — рeдкая: "гiмназiя отталкивала
его, по его собственным словам, страшным плебейством, противным его мыслям,
манерам и чувствам"; тут он готовится в актеры, в первые университетскiе
годы подражает Жуковскому и Фету, пишет о любви "среди розовых утр; алых
зорь, золотистых долин, цвeтастых лугов"; затeм он подражатель В. Соловьева,
друг и соратник Бeлаго, "возглавлявшаго мистическiй кружок аргонавтов"; в
1903 году "идет в толпe с красным знаменем, однако вскорe совершенно
охладeвает к революцiи..." В первую великую войну 43 он устраивается на
фронтe чeм то вродe земгусара, прieзжая в Петербург, говорит Гиппiус то о
том, как на войнe "весело", то совсeм другое — как там скучно, гадко,
иногда увeряет ее, что "всeх жидов надо повeсить"...
(Послeднiя строки взяты мною из "Синей книги" Гиппiус, из ея
петербургских дневников, а все прочее относительно Блока — из
бiографических и автобiографических свeдeнiй о нем).
Приступы кощунства, богохульства были у Блока тоже болeзненны. В так
называемом Ленинградe издавался в концe двадцатых годов, "при ближайшем
участiи Горькаго, Замятина и Чуковскаго" журнал "Русскiй Современник",
преслeдовавшiй, как сказано было в его программe, "только культурныя цeли".
И вот, в третьей книгe этого культурнаго журнала были напечатаны нeкоторые
"драгоцeнные литературные матерiалы", среди же них нeчто особенно
драгоцeнное, а именно:
"Замыслы, наброски и замeтки Александра Александровича Блока,
извлеченные из его посмертных рукописей".
И впрямь — среди этих "замыслов" есть кое что замeчательное, особенно
один замысел о Христe. Сам Горькiй относился к Христу тоже не совсeм
почтительно, называл Его, ухмыляясь, "большим педантом". Но в этом отношенiи
куда же было Горькому до Демьяна Бeднаго, до Маяковскаго и, увы, до Блока!
Оказывается, что Блок замышлял написать не болeе, не менeе, как "Пьесу из
жизни Iисуса". И вот что было в проспектe этой "пьесы":
— Жара. Кактусы жирные. Дурак Симон с отвисшей губой удит рыбу. 44
— Входит Iисус: не мужчина и не женщина.
— Фома (невeрный!) — контролирует.
— Пришлось увeровать: заставили и надули.
— Вложил персты и распространителем стал.
— А распространять заставили инквизицiю, папство, икающих попов — и
Учредилку...
Повeрят ли почитатели "великаго поэта", в эти чудовищныя низости? А меж
тeм я выписываю буквально. Но дальше:
— Андрей Первозванный. Слоняется, не стоит на мeстe.
— Апостолы воруют для Iисуса вишни, пшеницу.
— Мать говорит сыну: неприлично. Брак в Канe Галилейской.
— Апостол брякнет, а Iисус разовьет.
— Нагорная проповeдь: митинг.
— Власти безпокоятся. Iисуса арестовали. Ученики, конечно, улизнули...
А вот заключенiе конспекта этой "Пьесы":
— Нужно, чтобы Люба почитала Ренана и по картe отмeтила это маленькое
мeсто, гдe он ходил...
"Он" написан, конечно, с маленькой буквы...
___
В этой нелeпости ("а распространять заставили икающих попов — и
Учредилку"), в богохульствe чисто клиническом (чего стоит одна это строка,
— про апостола Петра, — "дурак Симон с отвисшей губой"), есть, разумeется,
нeчто и от заразы, что была в воздухe того времени. Богохульство, кощунство,
одно из главных свойств революцiонных времен, началось еще с самыми первыми
дуновенiями "вeтра из пустыни". Сологуб уже написал тогда "Литургiю Мнe", то
есть себe самому, молился 45 дьяволу: "Отец мой, Дьявол!" и сам притворялся
дьяволом. В петербургской "Бродячей Собакe", гдe Ахматова сказала: "Всe мы
грeшницы тут, всe блудницы", поставлено было однажды "Бeгство Богоматери с
Младенцем в Египет", нeкое "литургическое дeйство", для котораго Кузьмин
написал слова, Сац сочинил музыку, а Судейкин придумал декорацiю, костюмы,
— "дeйство", в котором поэт Потемкин изображал осла, шел, согнувшись под
прямым углом, опираясь на два костыля, и нес на своей спинe супругу
Судейкина в роли Богоматери. И в этой "Собакe" уже сидeло не мало и будущих
"большевиков": Алексeй Толстой, тогда еще молодой, крупный, мордастый,
являлся туда важным барином, помeщиком, в енотовой шубe, в бобровой шапкe
или в цилиндрe, стриженный а ла мужик; Блок приходил с каменным,
непроницаемым лицом красавца и поэта; Маяковскiй в желтой кофтe, с глазами
сплошь темными, нагло и мрачно вызывающими, со сжатыми, извилистыми, жабьими
губами.... Тут надо кстати сказать, что умер Кузьмин, — уже при
большевиках, — будто бы так: с Евангелiем в одной рукe и с "Декамероном"
Боккачiо в другой.
При большевиках всяческое кощунственное непотребство расцвeло уже
махровым цвeтом. Мнe писали из Москвы еще лeт тридцать тому назад:
"Стою в тeсной толпe в трамвайном вагонe, кругом улыбающiяся рожи,
"народ-богоносец" Достоевскаго любуется на картинки в журнальчикe
"Безбожник": там изображено, как глупыя бабы "причащаются",-- eдят кишки
Христа,-- изображен Бог Саваоф в пенснэ, хмуро читающiй что то Демьяна
Бeднаго..." 46
Вeроятно, это был "Новый завeт без изъяна евангелиста Демьяна", бывшаго
много лeт одним из самых знатных вельмож, богачей и скотоподобных холуев
совeтской Москвы.
Среди наиболeе мерзких богохульников был еще Бабель. Когда-то
существовавшая в эмиграцiи эсеровская газета "Дни" разбирала собранiе
разсказов этого Бабеля и нашла, что "его творчество не равноцeнно": "Бабель
обладает интересным бытовым языком, без натяжки стилизует иногда цeлыя
страницы — напримeр, в разсказe "Сашка-Христос". Есть кромe того вещи, на
которых нeт отпечатка ни революцiй, ни революцiоннаго быта, как, напримeр, в
разсказe "Iисусов грeх"... К сожалeнiю, говорила дальше газета, — хотя я не
совсeм понимал, о чем тут сожалeть? — "к сожалeнiю, особо характерныя мeста
этого разсказа нельзя привести за предeльной грубостью выраженiй, а в цeлом
разсказ, думается, не имeет себe равнаго даже в антирелигiозной совeтской
литературe по возмутительному тону и гнусности содержанiя: дeйствующiя его
лица — Бог, Ангел и баба Арина, служащая в номерах и задавившая в кровати
Ангела, даннаго ей Богом вмeсто мужа, чтобы не так часто рожала..." Это был
приговор, довольно суровый, хотя нeсколько и несправедливый, ибо
"революцiонный" отпечаток в этой гнусности, конечно, был. Я, со своей
стороны, вспоминал тогда еще один разсказ Бабеля, в котором говорилось,
между прочим, о статуe Богоматери в каком-то католическом костелe, но тотчас
старался не думать о нем: тут гнусность, с которой было сказано о грудях Ея,
заслуживала уже плахи, тeм болeе, что Бабель был, кажется, вполнe здоров,
нормален в обычном 47 смыслe этих слов. А вот в числe ненормальных
вспоминается еще нeкiй Хлeбников.
Хлeбникова, имя котораго было Виктор, хотя он перемeнил его на
какого-то Велимира, я иногда встрeчал еще до революцiи (до февральской). Это
был довольно мрачный малый, молчаливый, не то хмельной, не то притворявшiйся
хмельным. Теперь не только в Россiи, но иногда и в эмиграцiи говорят и о его
генiальности. Это, конечно, тоже очень глупо, но элементарныя залежи какого
то дикаго художественнаго таланта были у него. Он слыл извeстным футуристом,
кромe того и сумасшедшим. Однако был ли впрямь сумасшедшiй? Нормальным он,
конечно, никак не был, но все же играл роль сумасшедшаго, спекулировал своим
сумасшествiем. В двадцатых годах, среди всяких прочих литературных и
житейских извeстiй из Москвы, я получил однажды письмо и о нем. Вот что было
в этом письмe:
Когда Хлeбников умер, о нем в Москвe писали без конца, читали лекцiй,
называли его генiем. На одном собранiи, посвященном памяти Хлeбникова, его
друг П. читал о нем свои воспоминанiя. Он говорил, что давно считал
Хлeбникова величайшим человeком, давно собирался с ним познакомиться,
поближе узнать его великую душу, помочь ему матерiально: Хлeбников,
"благодаря своей житейской безпечности", крайне нуждался. Увы, всe попытки
сблизиться с Хлeбниковым оставались тщетны: "Хлeбников был неприступен". Но
вот однажды П. удалось таки вызвать Хлeбникова к телефону. — "Я стал звать
его к себe, Хлeбников отвeтил, что придет, но только попозднeе, так как
сейчас он блуждает среди гор, в вeчных снeгах, между 48 Лубянкой и
Никольской. А затeм слышу стук в дверь, отворяю и вижу: Хлeбников!" — На
другой день П. перевез Хлeбникова к себe, и Хлeбников тотчас же стал
стаскивать с кровати в своей комнатe одeяло, подушки, простыни, матрац и
укладывать все это на письменный стол, затeм влeз на него совсeм голый и
стал писать свою книгу "Доски Судьбы", гдe главное — "мистическое число
317". Грязен и неряшлив он был до такой степени, что комната вскорe
превратилась в хлeв, и хозяйка выгнала с квартиры и его и П. Хлeбников был
однако удачлив — его прiютил у себя какой-то лабазник, который чрезвычайно
заинтересовался "Досками Судьбы". Прожив у него недeли двe, Хлeбников стал
говорить, что ему для этой книги необходимо побывать в астраханских степях.
Лабазник дал ему денег на билет, и Хлeбников в восторгe помчался на вокзал.
Но на вокзалe его будто бы обокрали. Лабазнику опять пришлось
раскошеливаться, и Хлeбников наконец уeхал. Через нeкоторое время из
Астрахани получилось письмо от какой-то женщины, которая умоляла П.
немедленно прieхать за Хлeбниковым: иначе, писала она, Хлeбников погибнет.
П., разумeется, полетeл в Астрахань с первым же поeздом. Прieхав туда ночью,
нашел Хлeбникова и тот тотчас повел его за город, в степь, а в степи стал
говорить, что ему "удалось снестись с со всeми 317-ю Предсeдателями", что
это великая важность для всего мiра, и так ударил П. кулаком в голову, что
поверг его в обморок. Придя в себя, П. с трудом побрел в город. Здeсь он
послe долгих поисков, уже совсeм поздней ночью, нашел Хлeбникова в каком-то
кафэ. Увидeв П., Хлeбников опять 49 бросился на него с кулаками: --
"Негодяй! Как ты смeл воскреснуть! Ты должен был умереть! Я здeсь уже снесся
по всемiрному радiо со всeми Предсeдателями и избран ими Предсeдателем
Земного Шара!" — С этих пор отношенiя между нами испортились и мы
разошлись, говорил П. Но Хлeбников был не дурак: возвратясь в Москву, вскорe
нашел себe новаго мецената, извeстнаго булочника Филиппова, который стал его
содержать, исполняя всe его прихоти и Хлeбников поселился, по словам П., в
роскошном номерe отеля "Люкс" на Тверской и дверь свою украсил снаружи
цвeтистым самодeльным плакатом: на этом плакатe было нарисовано солнце на
лапках, а внизу стояла подпись:
"Предсeдатель Земного Шара. Принимает от двeнадцати дня до половины
двeнадцатаго дня".
Очень лубочная игра в помeшаннаго. А за тeм помeшанный разразился, в
угоду большевикам, виршами вполнe разумными и выгодными:
Нeт житья от господ!
Одолeли, одолeли!
Нас заeли!
Знатных старух,
Стариков со звeздой
Нагишом бы погнать,
Все господское стадо,
Что украинскiй скот,
Толстых, сeдых
Молодых и худых,
Нагишом бы все снять
И сановное стадо
И сановную знать 50
Голяком бы погнать,
Чтобы бич бы свистал,
В звeздах гром громыхал!
Гдe пощада? Гдe пощада?
В одной парe быком
Стариков со звeздой
Повести голяком
И погнать босиком,
Пастухи чтобы шли
Со взведенным курком.
Одолeли! Одолeли!
Околeли! Околeли!
И дальше — от лица прачки:
Я бы на живодерню
На одной веревкe
Всeх господ привела
Да потом по горлу
Провела, провела,
Я бeлье мое всполосну, всполосну!
А потом господ
Полосну, полосну!
Крови лужица!
В глазах кружится!
У Блока, в "Двeнадцати", тоже есть такое:
Уж я времячко
Проведу, проведу...
Уж я темечко
Почешу, почешу...
Уж я ножичком
Полосну, полосну!
Очень похоже на Хлeбникова? Но вeдь всe 51 революцiи, всe их "лозунги"
однообразны до пошлости: один из главных — рeжь попов, рeжь господ! Так
писал, напримeр, еще Рылeев:
Первый нож — на бояр, на вельмож,
Второй нож — на попов, на святош!
И вот что надо отмeтить: какой "высокiй стиль" был в рeчах политиков, в
революцiонных призывах поэтов во время первой революцiй, затeм перед началам
второй! Был, напримeр, в Москвe поэт Сергeй Соколов, который, конечно, не
удовольствовался такой птицей, как сокол, назвал себя Кречетовым, а своему
издательству дал названiе "Гриф", стихи же писал в таком родe:
Возстань! Карай врагов страны,
Как острый серп срeзает колос
Вперед! Туда, гдe шум и крик,
Гдe плещут красныя знамена!
И когда горячей крови
Ширь полей вспоит волна,
Всколосись в зеленой нови,
Возрожденная страна!
Кровь и новь в подобных стихах, конечно, неизбeжны. И еще примeр:
революцiонные стихи Максимилiана Волошина:
Народу русскому: я — грозный Ангел Мщенья!
Я в раны черныя, в распаханную новь
Кидаю сeмена! Прошли вeка терпeнья,
И голос мой — набат! Хоругвь моя как кровь! 52
Зато, когда революцiя осуществляется, "высокiй стиль" смeняется самым
низким, — взять хоть то, что я выписал из "Пeсней мстителя". С воцаренiем
же большевиков лиры поэтов зазвучали уж совсeм по хамски:
Сорвали мы корону
Со стараго Кремля!
За заборами низкорослыми
Гребем мы огненными веслами!
Это ли не чудо: низкорослые заборы. И дальше:
Взяли мы в шапкe
Нахально сeли,
Ногу на ногу задрав!
Исуса — на крест, а Варраву
Под руки — и по Тверскому!
___
Я был в Петербургe в послeднiй раз, — в послeднiй раз в жизни!-- в
началe апрeля 17-го года, в дни прieзда Ленина. Я был тогда, между прочим,
на открытiи выставки финских картин. Там собрался "весь Петербург" во главe
с нашими тогдашними министрами Временнаго Правительства, знаменитыми
думскими депутатами и говорились финнам истерически подобострастныя рeчи. А
затeм я присутствовал на банкетe в честь финнов. И, Бог мой, до чего ладно и
многозначительно связалось все то, что я видeл тогда в Петербургe, с тeм
гомерическим безобразiем, в которое вылился банкет! Собрались на него всe тe
же, весь "цвeт русской 53 интеллигенцiи", то есть знаменитые художники,
артисты, писатели, общественные дeятели, министры, депутаты и один высокiй
иностранный представитель, именно посол Францiи. Но надо всeми возобладал
Маяковскiй. Я сидeл за ужином с Горьким и финским художником Галленом. И
начал Маяковскiй с того, что вдруг подошел к нам, вдвинул стул между нами и
стал eсть с наших тарелок и пить из наших бокалов; Галлен глядeл на него во
всe глаза — так, как глядeл бы он, вeроятно, на лошадь, если бы ее,
напримeр, ввели в эту банкетную залу. Горькiй хохотал. Я отодвинулся.
— Вы меня очень ненавидите? — весело спросил меня Маяковскiй.
Я отвeтил, что нeт: "Слишком много чести было бы вам!" Он раскрыл свой
корытообразный рот, чтобы сказать что-то еще, но тут поднялся для
оффицiальнаго тоста Милюков, наш тогдашнiй министр иностранных дал, и
Маяковскiй кинулся к нему, к серединe стола. А там вскочил на стул и так
похабно заорал что-то, что Милюков опeшил. Через секунду, оправившись, он
снова провозгласил: "Господа!" Но Маяковскiй заорал пуще прежняго. И Милюков
развел руками и сeл. Но тут поднялся французскiй посол. Очевидно, он был
вполнe увeрен, что уж перед ним-то русскiй хулиган спасует. Как бы не так!
Маяковскiй мгновенно заглушил его еще болeе зычным ревом. Но мало того,
тотчас началось дикое и безсмысленное неистовство и в залe: сподвижники
Маяковскаго тоже заорали и стали бить сапогами в пол, кулаками по столу,
стали хохотать, выть, визжать, хрюкать. И вдруг все покрыл истинно
трагическiй вопль какого-то финского художника, 54 похожаго на бритаго
моржа. Уже хмельной и смертельно блeдный, он, очевидно, потрясенный до
глубины души этим излишеством свинства, стал что есть силы и буквально со
слезами кричать одно из русских слов, ему извeстных:
— Много! Многоо! Многоо!
Одноглазый пещерный Полифем, к которому попал Одиссей в своих
странствiях, намeревался сожрать Одиссея. Маяковскаго еще в гимназiи
пророчески прозвали Идiотом Полифемовичем. Маяковскiй и прочiе тоже были
довольно прожорливы и весьма сильны своим одноглазiем. Маяковскiе казались
нeкоторое время только площадными шутами. Но не даром Маяковскiй назвал себя
футуристом, то есть человeком будущаго: он уже чуял, что полифемское будущее
принадлежит несомнeнно им, Маяковским, и что они, Маяковскiе, вскорe уж
навсегда заткнут рот всeм прочим трибунам еще великолeпнeе, чeм сдeлал он
один на пиру в честь Финляндiи...
"Много"! Да, уж слишком много дала нам судьба "великих, исторических"
событiй. Слишком поздно родился я. Родись я раньше, не таковы были бы мои
писательскiя воспоминанiя. Не пришлось бы мнe пережить и то, что так
нераздeльно с ними: 1905 год, потом первую мiровую войну, вслeд за ею 17-ый
год и его продолженiе, Ленина, Сталина, Гитлера... Как не позавидовать
нашему праотцу Ною! Всего один потоп выпал на долю ему. И какой прочный,
уютный, теплый ковчег был у него и какое богатое продовольствiе: цeлых семь
пар чистых и двe пары нечистых, а всетаки очень съeдобных тварей. И вeстник
мiра, благоденствiя, 55 голубь с оливковой вeтвью в клювe, не обманул его,
— не то что нынeшнiе голуби ("товарища" Пикассо). И отлично сошла его
высадка на Араратe, и прекрасно закусил он и выпил и заснул сном праведника,
пригрeтый ясным солнцем, на первозданно чистом воздухe новой вселенской
весны, в мiрe, лишенном всей допотопной скверны, — не то что наш мiр,
возвратившiйся к допотопному! Вышла, правда, у Ноя нехорошая исторiя с сыном
Хамом. Да вeдь на то и был он Хам. А главное: вeдь на весь мiр был тогда
лишь один, лишь единственный Хам. А теперь?
___
Весной того же семнадцатаго года я видeл князя Кропоткина, столь ужасно
погибшаго в полифемском царствe Ленина.
Кропоткин принадлежал к знатной русской аристократiй, в молодости был
одним из наиболeе приближенных к императору Александру Второму, затeм бeжал
в Англiю, гдe и прожил до русской февральской революцiй, до весны 1917 года.
Вот тогда я и познакомился с ним в Москвe и весьма был тронут и удивлен при
этом знакомствe: человeк, столь знаменитый на всю Европу,-- знаменитый
теоретик анархизма и автор "Записок революцiонера", знаменитый еще и как
географ, путешественник и изслeдователь восточной Сибири и полярных
областей, — оказался маленьким старичком с розовым румянцем на щеках, с
легкими, как пух, остатками бeлых волос, живым и каким-то совершенно
очаровательным, младенчески наивным, милым в разговорe в обращенiи. Живые,
ясные 56 глаза, добрый, довeрчивый взгляд, быстрая и мягкая великосвeтская
рeчь — и это трогательное младенчество...
Он окружен был тогда всеобщим почетом и всяческими заботами о нем, он,
революцiонер, — хотя и весьма мирный, — возвратившiйся на родину послe
стольких лeт разлуки с ней, был тогда гордостью февральской революцiи,
наконец-то "освободившей Россiю от царизма", его поселили в чьем-то, уже не
помню в чьем именно, барском особнякe на одной из лучших улиц в дворянской
части Москвы. В концe этого года шли собранiя на этой квартирe Кропоткина
"для обсужденiя вопроса о созданiи Лиги Федералистов". Конец того года --
что уже было тогда в Россiи? А вот русскiе интеллигенты собирались и
создавали какую-то "Лигу" в том кровавом, сумасшедшем домe, в который уже
превратилась тогда вся Россiя.
Но что "Лига"! Дальше было вот что:
В мартe 1918 большевики выгнали его из особняка, реквизировали особняк
для своих нужд. Кропоткин покорно перебрался на какую-то другую квартиру --
и стал добиваться свиданiя о Лениным: в преинаивнeйшей надеждe заставить его
раскаяться в том чудовищном террорe, который уже шел тогда в Россiи, и
наконец добился свиданiя. Он почему-то оказался "в добрых отношенiях" с
одним из приближенных Ленина, с Бонч-Бруевичем, и вот у него и состоялось в
Кремлe это свиданiе. Совершенно непонятно: как мог Кропоткин быть "в добрых
отношенiях" с этим рeдким даже среди большевиков негодяем? Оказывается,
всетаки был. И мало того: пытался повернуть дeянiя Ленина "на путь
гуманности". А потерпeв неудачу, 57 "разочаровался" в Ленинe и говорил о
своем свиданiи с ним, разводя руками:
— Я понял, что убeждать этого человeка в чем бы то ни было совершенно
напрасно! Я упрекал его, что он, за покушенiе на него, допустил убить двe с
половиной тысячи невинных людей. Но оказалось, что это не произвело на его
никакого впечатлeнiя...
А затeм, когда большевики согнали князя анархиста и с другой квартиры,
"оказалось", что надо переселяться из Москвы в уeздный город Дмитров, а там
существовать в столь пещерных условiях, какiя и не снились никакому
анархисту. Там Кропоткин и кончил своя дни, пережив истинно миллiон
терзанiй; муки от голода, муки от цинги, муки от холода, муки за старую
княгиню, изнемогавшую в непрерывных заботах и хлопотах о кускe гнилого
хлeба... Старый, маленькiй, несчастный князь мечтал раздобыть себe валенки.
Но так и не раздобыл, — только напрасно истратил нeсколько мeсяцев, --
мeсяцев! — на полученiе ордера на эти валенки. А вечера он проводил при
свeтe лучины, дописывая свое посмертное произведенiе "Об этикe".
Можно ли придумать что-нибудь страшнeе? Чуть ни вся жизнь, жизнь
человeка, бывшаго когда-то в особой близости к Александру Второму, была
ухлопана на революцiонныя мечты, на грезы об анархическом раe, — это среди
нас-то, существ, еще не совсeм твердо научившихся ходить на задних лапах! --
и кончилась смертью в холодe, в голодe, при дымной лучинe, среди наконец-то
осуществившейся революцiи, над рукописью о человeческой этикe. 58
Рахманинов
При моей первой встрeчe с ним в Ялтe произошло между нами нeчто
подобное тому, что бывало только в романтическiе годы молодости Герцена,
Тургенева, когда люди могли проводить цeлыя ночи в разговорах о прекрасном,
вeчном, о высоким искусствe, впослeдствiи, до его послeдняго отъeзда в
Америку, встрeчались мы с ним от времени до времени очень дружески, но все
же не так, как в ту встрeчу, когда, проговорив чуть не всю ночь на берегу
моря, он обнял меня и сказал; "Будем друзьями навсегда!" Уж очень различны
были наши жизненные пути, судьба все разъединяла нас, встрeчи наши были
всегда случайны, чаще всего недолги и была, мнe кажется, вообще большая
сдержанность в характерe моего высокаго друга. А в ту ночь мы были еще
молоды, были далеки от сдержанности, как-то вн
...Закладка в соц.сетях
