Жанр: Мемуары
Вокзал мечты
...торчавшего из оркестровой ямы фотографа, который
готовился его снимать. Рихтер, поклонившись, приблизился к нему, опустился на корточки и
шепотом сказал: "Вы знаете, я просил, чтобы фотографа не было". Он был очень тактичным
человеком и невероятно боялся обидеть кого-либо, что не исключало твердости - его позиция
была принципиальна, хотя и шла вразрез с общепринятым мнением. Фотограф же, молодой
парень, ответил, что он получил разрешение дирекции, поэтому, мол, все в порядке.
- Да нет, не в дирекции дело, - продолжил Рихтер, - это я просил, чтобы не было
фотографов, я лично, поэтому прошу вас уйти.
- Нет, нет, у меня разрешение дирекции, это моя работа, я останусь.
- Ну, в таком случае уйду я.
Фотограф ничего не ответил, была пауза, после чего Рихтер развернулся и ушел со сцены.
Далее я прямо вижу, как это произошло. Он снял с вешалки свой плащ, вышел на Елисейские
поля... Моросил дождик, он прошел несколько сотен метров, и тут его догнала мадам - это
была его многолетняя представительница в Париже, упала на колени прямо в лужу и сказала:
"Слава, ты меня убиваешь! Сейчас будет скандал! Зал ждет! Я тебя умоляю, прости! Я
понимаю, что случилось!" - И что, вы вернулись? - спросил я.
На что он мне ответил:
- Юра, но это же женщина! Причем, представляете, на коленях, прямо в луже. Да, я
вернулся. Но сказал, что сделаю это при одном условии: если она выйдет на сцену и расскажет,
что произошло, потому что опять все будут говорить, что Рихтер сумасшедший или все время
придумывает какие-то фокусы. Я же просил, чтобы не было фотографов, его и не должно было
быть.
В результате он вернулся, дама вышла на сцену, объяснила ситуацию, публика стала
свистеть, бросать в нее чем-то - как же так, вы обидели такого артиста! После этого начался
концерт. Рихтер отыграл, а потом, уже в артистической, услышал шум и крик в коридоре,
выглянул и увидел, что бьют этого фотографа. Ну, и тут уж - тоже типичный Рихтер -
заступился за него.
Это нам кажется, что он чудак, а на самом деле Рихтер был очень последовательный и
принципиальный человек.
Например, однажды он приехал в Швейцарию играть с Ойстрахом сонаты Бетховена для
скрипки и фортепиано. А Ойстраху швейцарцы не дали визу, то есть был выезд из Союза, но не
было визы въездной, швейцарской. Рихтер несколько дней подряд намекал - нам надо
репетировать, где же мой скрипач Ойстрах? Он вообще считал Ойстраха лучшим скрипачом
мира. Существует фотография, подписанная Рихтером: "Лучшему скрипачу Давиду Ойстраху".
Ойстрах так визы и не получил, не приехал. Тогда обратились к Рихтеру:
- Вы позавчера играли сольный концерт. Почему бы вам не заменить и этот концерт на
сольный, раз нет Ойстраха?
- Но это же вы, организаторы, не добились, чтобы он получил визу, а я приехал сюда
играть сонатный вечер с Ойстрахом, и если его нет, то я не буду играть.
Мало того, он не просто не сыграл - он не играл очень много лет в этом городе. Самое
удивительное, что через год Ойстрах прекрасно играл там свой сольный концерт уже без
Рихтера.
В следующий раз подобная история могла случиться и со мной. Но Святослав
Теофилович, видимо, решил действовать сам, ни на кого не надеясь. Это произошло в самом
начале моей карьеры.
Должны были состояться гастроли во Франции. Но, как выяснилось позже, за некоторое
время до этого я стал невыездным. Почему? Потому что пришло официальное приглашение в
Министерство культуры СССР от Герберта фон Караяна с просьбой направить меня к нему в
оркестр Берлинской филармонии концертмейстером группы альтов. То есть предлагался
контракт. Однако в те времена это не поощрялось. Вернее, поощрялось для дружественных нам
стран. Но, как известно, Западный Берлин к таковым не относился. Поэтому перед гастролями с
Рихтером мой паспорт придержали. И он выдвинул ультиматум: если не едет Юрий Башмет -
гастроли не состоятся и, мало того, в знак протеста он два года не будет давать концерты в
Москве.
Об этом Нина Львовна рассказала мне уже в поездке, когда власти таки вынуждены были
уступить и разрешили выезд. Дальше я опять стал выездным - раз вернулся из Франции с
Рихтером, значит, не собираюсь убегать. Тем более что по распределению я получил место
педагога Московской консерватории, ассистента профессора Дружинина. Так что, в общем, был
уже устроен. В отличие от многих моих коллег я с легкостью отделался от штампа
"невыездного" и даже узнал об этом много позже.
Или, например, Рихтер одиннадцать лет не выступал в "Ла Скала".
Когда-то у него был здесь очень удачный концерт. Он сам это говорил, а так он говорил
редко, и если утверждал, что это был удачный концерт, то, по шкале Рихтера, это стопроцентно.
Итак, Святослав Теофилович был очень доволен тем концертом и играл много "бисов": раз
люди так аплодируют и так просят, а у него такой подъем и все получается, он счастлив сегодня
и может сразу дать еще один концерт... И вот когда он пошел играть пятый или восьмой "бис",
то вдруг увидел, как рабочий сцены, открывая занавес, выразительно посмотрел на часы. (Не
заметить этого рабочего было трудно, у него была яркая красивая форма - черного цвета и на
груди мощные цепи.) Рабочий, конечно, ничего не сказал, но и так было ясно - мол, сколько
же можно играть, домой пора!
Рихтер развернулся, ушел и одиннадцать лет не выходил на эту сцену. Я это знаю, потому
что мы с ним играли в "Ла Скала" ровно через одиннадцать лет. Он сделал исключение для
Квартета Бородина. Ниночка Львовна ему объяснила, что, если он не сыграет, Квартет
Бородина потеряет свой концерт.
Он:
- Ну вот, опять я под нажимом, вынужден идти на компромисс!
И пошел на этот компромисс. Но прессе об этом никогда не рассказывал.
Похожий случай был в Ереване, когда я там гастролировал еще в далекое советское время.
Гастроли были очень удачные. Меня хорошо принимали и после концерта повезли в горы
угощать. Жарились шашлыки, произносились тосты, и директор филармонии обратился прямо
ко мне:
- Дорогой, ты должен спасти армянский народ. Почему Рихтер так обижает нас, уже
двадцать два года не приезжает в Армению? Я знаю, ты с ним выступаешь. Дорогой Юрий, ты
должен привезти Рихтера в Ереван.
Я сказал, что поговорю со Святославом Теофиловичем, но заранее не могу обещать, что
мне что-то удастся. Расскажу, как здесь замечательно, как принимают, как здесь любят
музыку... Что и сделал. Когда же спросил Рихтера: "Зачем вы обижаете армянский народ?", он
ответил:
- Юра, вы знаете, была такая история. Я как-то играл в Ереване, концерт удался, и я
играл много "бисов". Когда собирался играть пятый "бис" и уже поднял руки, кто-то сзади
тронул меня за плечо. Я испугался, повернулся, там стояла миловидная девушка, которая
обратилась к залу: "Так, все комсомольцы быстро на комсомольское собрание!" Я ударил
кулаками по клавиатуре и ушел. С тех пор двадцать два года не играл в Армении.
- Ну хорошо, это была молодая дурочка, но ведь она была винтиком огромной системы.
Ну простите их, ведь столько лет прошло!
- Да, мы поедем туда вместе, - отвечает мне Рихтер, - но только когда там сменится
министр культуры.
- Почему?!
- Потому что нынешний министр культуры и есть та самая девушка.
Вот это было да! Он, который никогда не интересовался, кто есть кто, вдруг откуда-то
знает такие подробности. Позже я не раз замечал, что он располагает какой-то невиданной
информацией о самых разных вещах.
Он обожал звенигородский Посад. Место, где всего пятьдесят человек может вместиться в
зал музыкальной школы. Это было счастливое время фестиваля "Посадские вечера", который
он проводил летом с Олегом Каганом, Наташей Гутман и их общими друзьями. В этом
фестивале помимо взрослых участвовали и их дети - совсем юные музыканты, которые еще
только учились или оканчивали Центральную музыкальную школу. Для Рихтера вообще была
очень важна атмосфера, когда люди - все - находятся в совместном "полете", когда царят
творчество и любовь к музыке.
Не так ли было и на "Декабрьских вечерах" в Москве? Часто раздавались упреки, что они,
мол, для элиты и туда многие не могут попасть. Да, с одной стороны, это так. А с другой,
Рихтер прекрасно понимал, что настоящее большое искусство классической музыки требует как
раз камерности. Музыкальные вечера в Музее изобразительных искусств как раз такими и
были. И не стоит забывать: их все же снимало телевидение, так что видела вся страна.
Рихтер считал, что лучше записывать "живые" концерты, чем делать запись в студии. И
вот на одном фестивале, где он был артистическим директором, запретили делать запись
нашего концерта. Нельзя, мол, и все! А когда мы вышли на сцену, оказалось, что стоят чужие
микрофоны, видимо ангажированные устроителями фестиваля. Тут Рихтер так разозлился, что
сломал их прямо на глазах у всей публики. Я подумал - сейчас отменят концерт. Стал его
успокаивать, говорю:
- Да боже мой, отставили в сторону, и все нормально.
Потом руки дрожали и у него, и у меня. Нерв был большой.
А однажды я опоздал на концерт из-за болезни. Это было в Монпелье, на фестивале,
который проводило "Радио Франс". Я задержался на полтора часа, потому что просто не мог
двигать рукой, поехал к врачу. Врач привел меня в более-менее рабочее состояние, было
больно, но я все же мог играть.
Когда мы на автомобиле буквально влетели на площадь, выяснилось, что публика не
разошлась, а уселась за столиками кафе рядом. Сидели и ждали, потому что "Радио Франс"
передавало постоянно: прямая трансляция задерживается, так как один из артистов по
уважительной причине опаздывает, начало трансляции будет тогда-то.
Приезжаю. Душа болит, совесть мучает - боже мой, заставить Рихтера ждать! Это
катастрофа! И вообще - сорвать концерт, прямая трансляция - ужасно!
Влетаю за кулисы, он стоит в углу. Я говорю:
- Ради бога простите! Ради бога!
И тут же начинаю открывать футляр.
Он мне:
- Юра, я волнуюсь, вы же не атлант. Вы сможете играть?
- Да. Я для этого и ехал. Простите, извините, я вам очень благодарен, что вы...
И в ответ:
- Ну-у, я просто за вас волнуюсь. Конечно, мы будем играть!
Так всегда: казалось, он может отреагировать резко - и будет прав, а он отнесся
по-доброму, все понял и посочувствовал.
Дальше было очень смешно. Мы вышли на сцену. Там, оказалось, был сделан настил, и
для меня оставалось очень мало места. Когда мы начали играть, какой-то человек пошел с
видеокамерой по центральному проходу к сцене, повернул, и я понял, что, если сейчас Маэстро
увидит этого типа, никакого концерта не будет. Мне ничего не оставалось, как только
проделать настоящий цирковой трюк. Несколько знакомых русских и менеджер, бывшие в зале,
говорят, что получилось потрясающе. Я, продолжая играть, двигался, как ширма, между
Рихтером и этим оператором, чтобы Маэстро не увидел камеру.
Потом Святослав Теофилович меня спросил:
- А почему вы все время ходили?
Я ответил:
- А там очень неудобный настил, я все время искал место получше.
Оператора Рихтер не заметил и был очень доволен этим концертом. После концерта он
предложил мне вместе поужинать. Я никак не мог пойти к нему сразу и сказал:
- Если можно, я приду попозже.
- Да, да, конечно, я буду ждать.
В результате я пришел только в четыре часа утра и решил, что не стану его будить, это
некрасиво.
А на следующее утро встречаю Святослава Теофиловича расстроенным, невыспавшимся.
Я извинился - встреча моя, мол, давно была назначена и касалась контракта для моего
оркестра. Думал, мы час поговорим, но ошибся. Рихтер спросил:
- А когда вы освободились?
- В четыре часа утра, где-то в половине пятого был у вас, но не решился будить.
- Жаль. Я до шести утра вас ждал. Надо было войти.
И опять-таки не ругался.
"Кто стоит, тот и солист"
Рихтер был азартный человек. У него вообще была теория - раз мы родились, то должны
все попробовать. Как-то он взялся уговаривать меня бросить курить, а я так и не смог это
сделать. Спрашиваю его:
- А вы курите или когда-нибудь курили?
Он отвечает:
- Да я и сейчас хочу, дайте мне пару сигарет.
- Зачем сразу пару, я вам по одной буду давать.
- Нет, нет, прямо сейчас!
Взял пять сигарет, вставил их в рот и выкурил одновременно, и еще сказал, что любит,
когда до самого нутра доходит - тогда понятно, зачем курить.
А вот еще типично рихтеровская шутка... Были мы во Флоренции с концертами. Висит
афиша, а на ней: "Святослав Рихтер и Юрий Башмет". Он сказал, что отказывается давать
сегодня концерт.
- Почему?
- Потому что должно быть написано "Юрий Башмет и Святослав Рихтер".
- Почему? Как? Вы Маэстро, вы - Рихтер! Все правильно, все нормально.
- Нет, - упрямится он.
- Но кто же тогда солист? - спрашиваю я.
- Кто стоит, тот и солист. И должно быть именно так.
Святослав Теофилович был большим умницей, с колоссальной фантазией. Она
проявлялась, например, в неожиданности поступков. Однажды мы с ним невероятно загуляли
во Франции. Мы от всех убежали, прелестно поужинали, много говорили о творчестве, о
музыке. Он потрясающе знал либретто всех опер, все сюжеты. А после ужина сели в машину (я
был за рулем) и ночью поехали по его старым знакомым - звонили в дверь, будили - в
общем, дурачились. В одном из домов мы сели вместе с ним за рояль и стали импровизировать.
Темы, которые предлагал Рихтер, были неповторимы. Я ему предложил, например, музыкально
изобразить ощущение акробата в цирке в момент какого-нибудь тройного сальто. А он мне -
сон пьяной собаки.
Так мы импровизировали, играли в четыре руки, и забыть это невозможно. А потом на
сцене, в концертном зале, он опять превращался в Марса, если хотите.
Альтовая соната с Марсом
Когда я первый раз услышал Сонату для альта и фортепиано Шостаковича, мне даже
странным показалось - цитата из "Лунной сонаты" на струнном инструменте! Стал над ней
работать - мурашки по телу. Описать эту музыку невозможно, нет таких слов! Я уже говорил
- она требует такой отдачи, что не сразу можно после ее исполнения прийти в себя. Даже
Шуберта, даже Шопена можно исполнить как бы немножко "со стороны", абстрагируясь
чуть-чуть, а эту сонату - нет. Берешь смычок, входишь в совершенно особое состояние и
оказываешься непосредственно в мире происходящего. Гораздо ближе, чем публика, которая
тебя слушает. Ты первый в очереди в чистилище, что-то вроде того.
Святослав Теофилович считал, что из трех сонат Шостаковича - скрипичной,
виолончельной и альтовой - эта самая лучшая. Много раз мы играли ее и у нас, и за рубежом.
Публика по-разному воспринимает. Тоньше всего - в Большом зале консерватории. Но
реакция после исполнения всегда примерно одинаковая: тишина. И непонятно, кто ее нарушит,
все боятся. Однажды в разговоре со Святославом Теофиловичем мы сошлись на том, что эта
реакция самая верная. Не должно быть никаких "браво" в первый момент. Так и было в
Большом зале...
Сонату тогда мы повторили дважды целиком! Ничего себе "бис"! Все равно что еще раз
вывернуть всего себя наизнанку.
У Рихтера была способность одним словом объяснить очень многое. В третьей части есть
место, где рояль перестает играть и альт остается один. В обычном понимании здесь начинается
каденция альта. И вдруг на одной из репетиций Святослав Теофилович мне сказал:
- Юра, вы знаете, это скорее не каденция, а тутти.
Так он буквально словом перевернул все, указал на то, что я в темноте, на ощупь, пытался
найти, но не успел. Тутти - это значит играть мощно, вместе, "всем оркестром", без мелких
отклонений и каденциозных находок.
Рихтер - выдающийся ансамблист. Наверное, если бы он был актером, то тоже великим.
И дирижером был бы потрясающим. Я уже по своему опыту говорю, что малейший импульс,
исходящий от партнера, вызывал у него мгновенную реакцию, и притом очень инициативную:
он тут же сам что-то предлагал в ответ и ждал твоей реакции, получал ее и так далее. Казалось
бы: музыкант с таким ярко выраженным индивидуальным началом, со своим неповторимым
почерком... А он был так гибок! И нисколько не подавлял...
Относить его к какому-либо направлению - "романтическому" или
"интеллектуальному" - бессмысленно. Это тот самый сплав исполнительского мастерства и
всех человеческих качеств, который и делал Рихтера великим.
Я никогда не видел его отдыхающим. Он или бешено работал, или устраивал какие-то
балы, маскарады. Наверное, именно так отдыхал от рояля. Мог придумать себе
экстравагантный костюм на вечер - не задумываясь оторвать рукав от смокинга и пришить на
его место белый, задолго до всяких Версаче. Половину лица чем-то накрасить. Он был всегда
открыт свежим идеям, но чутье и вкус никогда ему не изменяли. Феноменальные чутье и вкус.
Ни малейшего намека на вульгарность. Рихтер был абсолютным воплощением творчества и в
жизни, и в искусстве. Трудно даже сказать, где он был артистом, а где - самим собой.
Наверное, все-таки изначально артистом, недаром он говорил, что сцена притягивает и диктует
свои законы.
Подарит ли природа миру еще одного такого музыканта? Она щедра и одаривает людей
набором каких-то исходных данных, но всякий ли может с ними справиться? А Рихтер
справился.
Как-то в самом начале знакомства он предложил мне перейти на "ты". Сказал:
- Раз люди вместе музицируют, они должны быть на "ты".
- Я не могу говорить вам "ты". Не получится.
И в самом деле не получилось - ни тогда, ни потом, и я не жалею об этом. Меня всегда
коробило, когда к нему кто-то обращался: "Слава, ты..." А вот с Ростроповичем, например,
который тоже сам предложил "ты", это вышло естественно.
От Рихтера словно исходило какое-то излучение. Я не только на репетициях, не только на
сцене с ним общался. Например, мы иногда вместе смотрели кино (он тоже его очень любил). И
я ловил себя на том, что смотрю на экран его глазами. Он молчит, ничего не говорит, а я
замечаю какие-то невероятные детали, которые сам, без него, поленился бы заметить. Он одним
своим присутствием вытягивал из человека максимум. Жить рядом с собой заставлял
по-другому - интенсивнее, что ли... Уезжал он на гастроли - и ты начинал скучать. Пусто в
Москве. Мы все начинали его ждать. Телефон обрывали Нине Львовне: "Ну, что слышно?..
Когда приедет?.. Как себя чувствует?.. Что сейчас делает?.." И только когда он возвращался,
возникало ощущение полной Москвы...
Мы все вечера проводили у него, практически там жили, - либо репетировали, либо
играли в игру, которую он в свое время придумал и изготовил по сюжету "Волшебной
флейты". Надо было бросать кости и передвигать фишки. Соответственно, были всякие
препятствия... Можно было разориться. Вернуться опять на ноль.
Однажды я проигрывал... А по правилам, как оказалось, проигрывающий должен был
выпить бутылку красного вина.
- Вино хорошее, - сказал Рихтер. - Ниночка, принесите! Ну, Юра...
Я выпил, продолжил играть дальше и вдруг попал на какой-то номер, который вывел меня
вперед с отрывом от всех остальных, намного! Выигрыш - 37 рублей. Нина Львовна говорит:
- Но у нас нет денег.
Он сказал:
- Нина!
После чего она пошла и где-то достала. Я попытался упростить ситуацию:
- Ну неужели мы действительно будем расплачиваться?
Он невероятно разнервничался, такой уж принципиальный человек - вынудил-таки меня
взять деньги. Тогда я получил кличку "зверь".
- Ну, это зверь, раз он так у нас выиграл и вино выпил. Зверь!
Постепенно эта кличка перешла в "тигр". И "тигр" уже стал постоянным моим
прозвищем. Называл он меня тигром только в хорошем настроении. Впрочем, там, у них дома,
у всех были прозвища...
Я помню в предместье Мюнхена замечательную церковь, в которой мы давали концерт.
Сохранилась где-то даже фотография: мы сидим в обнимку в артистической, перед нами
непочатая бутылка коньяка - мы не пили до концерта.
Я начал нервничать, поскольку скоро надо выходить на сцену, а мы не проверили
акустику. Я предлагаю:
- Может, все-таки поиграем что-нибудь?
Он:
- А зачем? Ведь мы уже столько играли.
- Ну, может быть, зал проверим на акустику?
- Мы же ее не изменим!
- А рояль вам не нужно проверить? Хотя бы одну ноту?
- Нет. - И остался за кулисами.
- Ну, а я выйду, хоть несколько нот попробую.
Я стою на сцене и разыгрываюсь. За моей спиной появляется Рихтер, огибает меня и,
проходя мимо рояля, не останавливаясь, делает "пам" - всего одну ноту, и уходит. Я говорю:
- В чем дело?
- Вы же сказали, что я должен хоть одну ноту проверить!
На самом деле ему было неважно, на каком инструменте он играет. Потому что он
подчинил инструмент себе. И мы всегда в конечном счете слышим, что это играет Рихтер.
Этот человек был невероятным тружеником, до бесконечности оттачивал мастерство. Но
мог и не заниматься несколько месяцев. Вообще не прикасаться к роялю... Это называлось
депрессией. Но если он начинал!.. Он вел книгу, в которой подсчитывал количество часов
своих занятий. Святослав Теофилович считал, что заниматься должен в среднем пять часов в
день. И если он сегодня провел за роялем три часа, то завтра будет - семь, чтобы вернуть
вчерашний недобор. В конце концов долг у него доходил иногда до сотни часов. И не раз. Я
свидетель, бывали такие дни, когда он занимался действительно с утра до ночи с коротким
перерывом на еду. До глубокой, глубокой ночи, порой по двенадцать часов в сутки.
Его девиз в жизни был - преодоление самого себя. Он любил поставить себе
какую-нибудь трудную задачу. Обойти Москву по Садовому кольцу или пешком дойти до
Звенигорода, например. Эти задачи он обязательно пунктуально выполнял.
А были и смешные состязания. Однажды у него на даче устроили конкурс, кто больше
съест пельменей. Участвовали Олег Каган, Андрюша Гаврилов, я, Митя Дорлиак, Таня
Дорлиак, Нина Львовна и сам Маэстро. Я сдался первым. Помню также, что Андрюше
Гаврилову было очень плохо, и он в невменяемом состоянии улегся на диван вместе с собакой.
...Странные вещи иногда вспоминаются...
Маэстро невероятно любил дурачиться. Как ребенок! Так искренне воспринимал музыку,
вообще искусство. Мог прослезиться от красивой мелодии, от ее совершенства. Однажды я
вошел в комнату, где он занимался, а он говорит:
- Хотите, я вам сыграю один божественный этюд Шопена? Все-таки какой он гений!
И сыграл мне Этюд ми-бемоль минор со сплошными отклонениями и модуляциями.
Действительно, невероятное произведение! Совершенство! Это была щемящая музыка,
тревожащая душу.
Когда прозвучал последний аккорд, Рихтер снял очки, и я увидел, что у него текут слезы.
Моя последняя с ним встреча состоялась всего за несколько дней до его смерти. Он
только что прилетел из Парижа, хотя в принципе предпочитал не летать. Объяснял это тем, что
ему становится не по себе, когда он не чувствует скорости встречного ветра. Я не знал, что он в
Москве уже несколько дней, на даче. То есть в трехстах метрах от меня. И когда мне уже надо
было на следующий день улетать в Италию на гастроли, я неожиданно узнал, что он здесь. И
тут же позвонил. Подошла Нина Львовна, и я сказал, что завтра улетаю, что сейчас у меня
встреча и так далее.
- А Маэстро на даче?
- Да, обязательно приходите, он здесь.
Я тут же примчался, мы встретились, он был такой слабенький, худой, но весь собранный
какой-то. Удивительно, что его привычное выражение лица сохранилось. И когда он уже умер,
тоже. Такое наполненное чувством собственного достоинства лицо. Лицо, которое он "носил"
до самой смерти.
В тот день он спросил:
- У вас есть машина? Если вы свободны, давайте проедем по окрестностям и посмотрим
деревенские церкви.
И мы поехали. Нина Львовна решила отправиться вместе с нами. Катались мы больше
двух часов. Святослав Теофилович просил двигаться не быстро, не более 30 км в час. На
большой скорости ему становилось некомфортно, он начинал нервничать.
Мы посмотрели несколько церквей. Я открывал окно, подъезжал к церкви, он долго
смотрел, не выходя из машины, потом мы отъезжали к следующей, в другую деревню.
Когда мы вернулись домой, ему было трудно подняться по ступенькам на крыльцо дачи.
Нина Львовна помогала ему, и я тоже... Он остановился на площадке и пожаловался, что
женщины заставили его опять заниматься, а его руки забыли, как это делать, и у него болит
спина. Но он собирается заниматься и хочет исполнить сонату Шуберта.
- Какие женщины? - удивился я.
- Одна - зубной врач, которая сказала, что, если он не начнет заниматься, она ему
сделает что-то очень больно с зубами, а другая - Ирина Александровна Антонова.
Я попрощался - мол, дней через десять увидимся. А он стоит на крыльце спиной ко мне
и не уходит. И Нина Львовна говорит:
- Ну, Славочка, что же вы остановились, пойдемте, пойдемте!
А он молчит и все стоит. Нина Львовна опять:
- Ну, пойдемте, пойдемте, что же вы остановились? - И чуть-чуть его подталкивает.
И тут Святослав Теофилович наконец говорит:
- Ну, я же еще с Юрой не попрощался! - И так медленно повернул голову...
Я к нему еще раз подошел. Мы поцеловались. Вот так мы с ним и простились...
С уходом Рихтера я потерял главное - критерий жизни. Если хотите, он был для меня
"живым примером". Так же, как когда-то моя мама. Ее уже давно нет, а критерий остался. Он
не исчезает. Я надеюсь, что и связь с душой Рихтера не прервется.
"Дары волхвов"... или "Декабрьские вечера"
Рассказ о "моем Рихтере" был бы предательски неполным, если бы я не включил в книгу
специальный сюжет о "Декабрьских вечерах". И не только потому, что по предложению Ирины
Александровны Антоновой и Нины Львовны Дорлиак и с одобрения, конечно, всего Совета
музыкальных вечеров я унаследовал этот фестиваль, принял эстафету от Мастера. Главное -
что буквально с того дня, как я вошел в дом Рихтера и Дорлиак, декабрь стал моим любимым
месяцем в году. Уже много лет я выстраиваю свою гастрольную жизнь так, чтобы декабрь
проводить в Москве.
За двадцать лет название "Декабрьские вечера" стало в Москве настолько привычным,
настолько велика их популярность, что можно было бы не тратить лишних слов. И все-таки мне
хочется напомнить одну историю, сославшись на воспоминания Ирины Александровны
Антоновой, давшей, быть может
...Закладка в соц.сетях
