Жанр: Мемуары
Вокзал мечты
...о дали концерт во Львове. Мама моя была,
конечно, счастлива невероятно. Она работала во Львовской консерватории в учебной части, и
вот, представьте себе, приехал ее сын выступать с самим Святославом Рихтером.
Единственное, о чем попросил Святослав Теофилович, - чтобы вечером мы не ходили ни
в какой ресторан, а посидели бы у меня дома и чтобы присутствовали только самые близкие.
Были мой дедушка, папа, мама и брат. И мы с Рихтером. Был замечательный вечер, ужин.
Можете себе представить, как мама старалась. В какой-то момент глаза Рихтера увлажнились.
Я встревожился:
- Что случилось?
Он говорит:
- Юра, вы знаете, точно такую баклажанную икру готовила и моя мама.
Потом он поднял тост за меня. Сказал, что с точки зрения музыки у меня все есть. И это
говорил мэтр!
- Главное, чтобы голова не подвела, - заключил он.
И я все время сейчас думаю - начала она меня подводить или это еще впереди.
А мама успела все-таки увидеть результаты своих трудов. Потому что с момента, когда я
начал делать успехи в музыкальной школе, цель ее жизни, как я понимаю, была определена:
сделать из меня музыканта.
Я считаю, что дети и родители - это прямая связь навсегда, если угодно, это кармическая
связь. А связь мужа и жены - духовная. Почему в легендах часто рассказывается, что муж и
жена прожили всю жизнь счастливо и умерли в один день? Это счастливое совпадение душ.
Предназначенность, наверное, существует.
Мама была очень мудрым и талантливым президентом нашей семьи. Каждый, кто имеет
власть, мечтает, чтобы его все любили. Когда выбирают лидера какой-то партии президентом, я
думаю: как же он потом живет, когда 30 или даже 49 процентов людей его не выбрали? Силы
для власти и руководства маме давала невероятная любовь к своему ребенку. Когда я вынужден
проявить власть, волю, вспоминаю, как этим пользовалась моя мама, - мгновенно помогает.
Секрет прост: подвластный тебе должен получить свободу выбора. Даже если он не готов к
самостоятельному решению и нет базы для этого. Поэтому власть в данном случае - только
любовь.
Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить
Уже в девятом классе я начал играть в симфоническом оркестре Политехнического
института, которым руководил дирижер Львовского театра оперы и балета Семен Арбит. С
этим оркестром впервые поехал на гастроли в Москву. И там, по счастливой случайности,
произошла моя первая встреча с Вадимом Васильевичем Борисовским, родоначальником
русской альтовой школы, профессором кафедры альта и арфы Московской консерватории.
Познакомил нас ректор Львовской консерватории, тоже альтист, Зенон Алексеевич Дашак. Но
прежде, чем это случилось, в моей жизни произошли два очень важных события. И связаны они
были с моим первым серьезным осмыслением музыки.
К семнадцати годам я начал понимать, чем отличается классика от бита, рока, джаза.
Может быть, иногда человек просто подводит теорию под свои поступки. Не знаю. Но в ту пору
мне наконец открылось, что классика не имеет "потолка" в отличие от того, чем я увлекался.
Думаю, только классическая музыка полностью адресуется духовному миру. "Кайфы" - это
другая сфера. Конечно, высокий джаз может прорваться в область духовной жизни, но в целом
адрес его иной.
А потом я услышал запись альтиста Федора Дружинина. Красота звучания инструмента
поразила меня. Я впервые заинтересовался альтом всерьез. Даже начал готовиться к
республиканскому конкурсу. И вот тут случились те главные события, о которых я хотел
рассказать.
Первое - конкурс скрипачей в Киеве. Он совпал с окончанием школы. На конкурсе у
меня не было соперников просто потому, что я был там единственным альтистом. Но мое
выступление понравилось, и меня наградили почетным дипломом наравне со скрипачами.
Второе - мне посчастливилось побывать на концерте выдающегося скрипача Иегуди
Менухина, гастролировавшего во Львове. И это утвердило меня в решении поступать именно в
Московскую консерваторию. Где еще можно было регулярно слушать самых выдающихся
музыкантов современности?!
Мама сохранила мое старое школьное сочинение, а папа нашел и даже опубликовал
фрагмент из него:
"Главным в жизни человека является стремление к достижению поставленной цели.
Поступки человека оцениваются по их нравственности и целеустремленности... Музыка - мое
увлечение. Мой идеал - большой музыкант-исполнитель. Все мои стремления связаны с моим
идеалом. Это и есть цель моей жизни".
К этому остается только добавить - шел 1971 год. Восемнадцатый год моей жизни.
Позади оставался любимый Львов, любимая мама, любимые друзья и любимая музыкальная
мама - Зоя Мерцалова, моя наставница, которой я обязан постановкой рук. Впереди была
Москва, консерватория и Федор Серафимович Дружинин, к которому я собирался поступать.
Мой друг Игорь Сулыга, замечательный ударник, с которым мы вместе играли в
бит-группе во Львове, уехал в Москву и учился на альте у Федора Дружинина. Игорь-то и
рассказал мне, что существует такой профессор, тогда еще доцент, и что он самый лучший. И я
решил поступать к нему. Когда мне было 14 лет, мама привозила меня в Москву "к
какому-нибудь альтисту". Потом оказалось, что как раз Федор Серафимович меня и слушал, я
ему очень понравился, и он сказал маме:
- Прекрасный мальчик, но что вы хотите? Он же еще маленький.
Мама говорит:
- Ну, может, в ЦМШ?
Федор Серафимович:
- Понимаете, ЦМШ - это значит интернат, но, раз его так хорошо учат, пусть он еще
дома поживет и приезжает сразу в консерваторию.
Я считаю, что это был очень мудрый совет. Так тогда и сделали. Мы даже не знали имени
нашего советчика - просто доцент в Москве так сказал.
Как уже говорилось выше, в девятом классе я начал играть в симфоническом оркестре
Львовского политехнического института, вместе с которым и приехал на гастроли в Москву. В
день приезда Федор Дружинин давал концерт в Малом зале консерватории. Я никогда не
забуду Сонату "Арпеджионе" Шуберта в его исполнении. В антракте концерта я встретил в
коридоре ректора Львовской консерватории Зенона Алексеевича Дашака. Он спрашивает:
- А ты что здесь делаешь?
- Да вот, случайно оказался, - отвечаю.
Он:
- Быстренько, быстренько!
Взял меня за руку и - к Борисовскому, родоначальнику русской альтовой школы,
профессору кафедры альта Московской консерватории.
- Вот, Вадим Васильевич, мальчик, о котором я вам говорил.
Тот:
- А, очень хорошо. Завтра в девять утра жду вас.
Была неловкость, но я пошел, и в результате десять дней подряд, каждый день,
Борисовский со мной занимался. Потом во время школьных каникул я дважды ездил к нему в
Москву на консультации. Брал у него уроки. И, естественно, поступал уже к нему.
Приехал я в Московскую консерваторию со своим первым фабричным альтом, купленным
за 97 рублей, и - редкий случай - получил пятерку с плюсом по специальности. Вадим
Васильевич поздравил меня с поступлением в консерваторию и сказал, что уезжает на дачу. А
специальность - это только первый экзамен. После него еще много разных других экзаменов.
Нужно было набрать проходную сумму баллов.
- Извините, Вадим Васильевич, вы поздравили меня с первым экзаменом?
- Что сказал, то сказал, дорогой мой.
И уехал. Только потом я осознал силу этого человека. Он, видимо, просто сказал в
ректорате, что вот очень талантливый мальчик ко мне поступает, я его беру в свой класс. И все.
Дальше я писал сочинение. Это был, по-моему, последний экзамен. Ну совсем у меня
ничего не клеилось. Музыкальные предметы я сдавал с шиком, всем писал диктанты и задачи
по гармонии, потому что делал за полторы минуты то, на что давалось два часа.
А вот обычное сочинение - никак!
Уже подходят, а у меня почти пустой лист, я с ужасом думаю, что провалил этот экзамен,
не поступлю в Московскую консерваторию, - тут же перед глазами мама, дедушка, профессор
и все. На нервной почве пишу: "Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить". И тут понимаю,
что это ведь Маяковский. А у меня тема - "Ленин в творчестве Горького". Что делать? И я
добавляю: "...писал Горький".
И что вы думаете? Четверку получил! Борисовский был прав, когда поздравлял меня с
поступлением в консерваторию после первого экзамена.
Через год Вадим Васильевич умер, и я оказался в классе Дружинина. Конечно,
замечательно, что он меня взял, но через год или два в наших отношениях возникла
напряженность, и я перестал к нему ходить. Дело в том, что были вещи, которых я не мог
принять. И он в конце концов не выдержал и при полном классе сказал:
- Так, если я тебе нужен - ходи, если я тебе не нужен - можешь не ходить на уроки.
Стало абсолютно тихо. Я собрался и сказал:
- Я сейчас уйду, но не потому, что вы мне не нужны, а просто из сегодняшнего урока
ничего хорошего уже не выйдет.
И ушел. После этого не ходил к нему весь семестр, прятался по коридорам, когда видел,
что он идет. Занимался сам. И однажды мы с ним все-таки неожиданно столкнулись в
консерватории. Дружинин спросил:
- Что-нибудь случилось?
- Нет.
- Родители живы-здоровы?
- Да.
- Ты что, уезжал?
- Нет.
- Но ты завтра придешь на специальность?
- Да.
- Я тебя жду.
Я пришел, сыграл, и он сказал:
- Ну что ж, благословляю. Если так и на экзамене сыграешь, чистая пятерочка будет.
Молодец.
Это была Концертная пьеса Джордже Энеску. Очень понравилось, как я сыграл на
экзамене, профессору Михаилу Никитовичу Тэриану. Оказывается, он всю жизнь ненавидел это
произведение и теперь не просто принял его, а полюбил. Федору Серафимовичу было очень
неловко, потому что только он и я знали, что все это я сделал сам. Хотя он был вправе и не
допустить меня до этого экзамена, если бы захотел навредить.
Вообще я о Дружинине могу говорить только в превосходных степенях. Он потрясающий
педагог и очень много мне дал. До Москвы я умел играть на инструменте так, как умел. Что
касается эмоций, которые ты вкладываешь в свое исполнение, так этому тоже научить
практически невозможно, потому что эмоциональная сфера - от природы и от родителей, а не
от консерватории. А вот звук, логика развития фразы, ощущение формы и, самое главное,
ВКУС!!! - это Федор Серафимович. Вкус аристократического исполнителя, а не плебея... У
Дружинина это всегда присутствовало - в речи, в том, как он выражал свои мысли. Федор
Серафимович - эстет, и к этому сам стремился всегда. Я многому у него научился, хотя многое
переосмыслил по-своему. Так, краски звука я старался услышать внутри себя сам, а дальше -
пытался воплотить их в разучиваемых с профессором сочинениях. И пожалуй, это самое
главное.
Вообще нельзя забывать, что кто-то должен быть кумиром для студентов, герой должен
быть. У скрипачей был Давид Ойстрах. А ведь когда я учился, Борисовский сам уже не играл, а
выступал только Дружинин. Он исполнял сонаты Онеггера и Хиндемита, Тринадцатый квартет
Шостаковича, затем, конечно, его Сонату. В общем, в то время, когда я учился, концерт
Дружинина был событием. Концертом АЛЬТИСТА!
И все равно я в его классе был чужаком. Он меня, с одной стороны, любил, это ясно, и ему
льстило, что у него такой студент, а с другой - не чувствовал своим учеником в полной мере.
Тем не менее, когда меня выгоняли из консерватории, он активно заступился.
Выгоняли меня из-за наглого подлога. История такова. Когда я был на первом курсе,
впервые в Камерном театре была поставлена опера Дмитрия Шостаковича "Нос". Дирижером
был Владимир Дельман. Потом в некоторых изданиях ошибочно писали, что дирижировал
Геннадий Рождественский. Там работали очень сильные студенты. То, что меня пригласили,
было очень большим делом: и финансово, и престижно, а главное, конечно, интересно. У меня
была очень трудная оркестровая партия. Позже, в сентябре, в начале моего второго курса,
спектакль повезли в Сочи.
Мы уехали (нам показали общее разрешение на выезд, освобождающее от лекций). А уже
там, в Сочи, выяснилось, что бумага фиктивная. Никакого разрешения на самом деле не было.
В Сочи - бархатный сезон, обратных билетов не достать, но мы кто как мог, чуть ли не
пешком вернулись в консерваторию. И двенадцать человек тогда исключили. Шум в
консерватории был невообразимый. Восемь человек духовиков по протекции комсомольской
организации восстановили, со строгими выговорами. А четверых, это были струнники: я, Толя
Гринденко (сейчас он руководит хором "Древнерусский распев"), Лариса Колчинская и Славик
Чижик - восстановить отказались. Почему же за нас не поручился комсомол?
Толя Гринденко в свое время, путешествуя по Туркмении, случайно перешел границу с
Афганистаном и ночью развел костер на нейтральной полосе. Утром проснулся, а на него
направлен штык пограничника с той стороны. Ну, вернули его, правда, он пару дней просидел в
КПЗ. Тогда он срочно был отчислен из консерватории задним числом - якобы в момент
перехода он уже не был студентом. Но Андропов лично заставил восстановить Толю со строгим
выговором. Понятно же было, что это - дурацкий случай: человек не будет специально
разводить костер на нейтральной полосе!
Чем же провинился я?
В общежитии я жил в одной комнате с Юрой Лисицыным, теоретиком по специальности.
У него была больная печень, и поэтому он постоянно пил "Нарзан". Я практически вообще не
пил спиртного. Тем не менее наш шкаф ломился от пустых бутылок из-под "Нарзана", которые
были один в один похожи на бутылки из-под пива или какой-нибудь дешевой бормотухи. В
результате помощник проректора по административной работе решил, что мы "киряем
по-черному", и объявил выговор только из-за того, что начиналась очередная кампания по
борьбе с алкоголизмом.
Про остальных я не помню, но в целом за всеми нами водились какие-то грешки, и нас
решили не оставлять в консерватории. Дальше были сплошные нервы. Приезжали родители, у
мамы моей случился микроинфаркт и началась очень серьезная болезнь, которая в конце
концов и привела к ее преждевременной смерти.
Весь курс встал на нашу защиту, письмо написали, что протестуют против решения
ректората. И это в те времена!
Ректором тогда был Александр Васильевич Свешников. И он поначалу попытался нас
восстановить. Было общее собрание, и он сказал:
- Давайте так. Если вопрос не будет подниматься на районной конференции, то мы тихо,
без лишнего шума восстановим. Ну не в колхоз же, действительно, ребят отправлять, и не в
армию - руки будущим музыкантам надо беречь.
Но нашелся среди наших однокурсников один "принципиальный" (он, видимо, хотел,
чтобы на него обратили внимание), который вышел к сцене и сказал:
- Нет, наши коллеги наказаны незаконно, и мы не должны закрывать на это глаза.
Что оставалось делать Свешникову?! Он встал и говорит:
- В то время, когда все нормальные люди в колхозе помогают убирать урожай, эти,
понимаете, поехали в Сочи отдыхать! Без разрешения!
Ну, и нас окончательно исключили.
И еще месяц! Он стоил огромных нервов, доходило до мыслей о самоубийстве.
Переживали страшно. Мой папа был все время в Москве, он ходил и к ректору, и ко всем
проректорам, и к декану. У него тогда даже ноги стали отниматься. Потом он нередко любил
повторять: "Да, Москва слезам не верит".
И Дружинин тоже ходил везде и убеждал, что меня не надо исключать, но поскольку
Федор Серафимович сам был студентом, когда Свешников уже был ректором, то тот спокойно
мог сказать ему:
- Федя, закрой дверь с той стороны.
Это очень важно - что многие за нас просили. Профессор Григорян ходил, Милица
Давыдовна Штерн. Я так думаю, что в ректорате понимали несправедливость исключения, но
им надо было сделать процесс восстановления показательным! Наконец Свешников вызвал
родителей и нас и сказал:
- Все, с сегодняшнего дня вы вновь студенты Московской консерватории.
Назавтра он улетал со своим хором в Японию, и ему, похоже, вопрос этот хотелось
решить до вылета.
С Дружининым связаны и другие хорошие воспоминания. Вот, например, я спрашивал его
- жениться мне или нет. А он ответил:
- Знаешь, дорогой, Наташенька замечательная, она мне очень нравится, женись по
чувству, а будешь работать честно, тебе от Бога и приложится.
Вот фраза! По-моему - прекрасная. Позже Дружинин был у меня на свадьбе тамадой и
одновременно единственным взрослым человеком, которого я пригласил.
Собственно, это была первая свадьба - молодежная, студенческая. А потом их оказалось
несколько. Когда поехали к моим, во Львов, поезд остановился в Киеве. Киевские друзья моих
родителей просто вынули нас из вагона и устроили свадьбу в Киеве.
Когда мы добрались до Львова - и там была свадьба. А потом - раз была у нас, то как
же не праздновать у жены? Поехали в Сумы, к Наташе. Так у нас и получилось четыре свадьбы.
"А, это ты , старичок! Ну садись, послушай!"
Итак, я приехал из Львова, где был местной звездой-гитаристом, руководил ансамблем,
который не успел хорошо "раскрутиться" из-за моего отъезда, хотя имел все данные для этого.
А здесь, в Москве, в консерватории, хоть я и поступил легко, нужно было снова, уже
по-настоящему добиваться признания. Каждый из студентов делал это по-своему. Кто-то
ударился в общественную работу, а я вгрызался в музыку. И еще я придумал такой способ
борьбы со своим комплексом провинциала: просто и прямо, как равный с равными, подходил и
заводил разговор с великими московскими музыкантами. Так я "познакомился" с Ойстрахом,
Коганом и Ростроповичем. Совершенно разные три характера и, соответственно, разная
реакция.
Давид Федорович улыбнулся, но я в этой улыбке увидел искреннее непонимание
ситуации. Пытаясь вспомнить, кто я, на всякий случай доброжелательно улыбнулся, протянул
пухлую руку, в которой моя тут же утонула, и сказал:
- Здравствуйте! Простите, а вы кто?
А у меня сердце прямо так в горле и стучит от волнения!
- Давид Федорович, я студент первого курса, просто хотел сказать вам - здравствуйте.
Вы меня, конечно, не знаете.
- Очень мило. На каком инструменте играете?
- На альте.
- У кого учитесь?
- У Вадима Васильевича Борисовского.
- Ну, это замечательный альтист. Прекрасно. Я вам желаю успеха. Если хотите, добро
пожаловать, можете приходить ко мне в класс на урок.
Вот так мило мы пообщались с Давидом Федоровичем.
Следующим был Леонид Борисович Коган. Он ходил быстро, лицо напряженное, как
будто чем-то недоволен. Роста маленького, а руки длинные. Складывалось впечатление, что
футляр от скрипки вот-вот коснется пола.
Я ему:
- Здравствуйте, Леонид Борисович!
Он не остановился ни на секундочку, быстро развернулся, понял, что это какой-то
незнакомый мальчик, и так же стремительно пошел дальше.
А потом попался мне Ростропович. Все каким-то образом уже знали, что Ростропович
прилетел, что он уже в Москве после гастролей. Ростропович буквально врывался в
консерваторию. Его еще и в коридоре не видно, а энергия уже чувствуется, извещая всех и вся,
что "Слава" только что прошел или сейчас будет здесь. И вот как-то передо мной в конце
коридора возник столб воздуха. Ростропович появился с виолончелью в футляре на колесиках,
за ним толпа студентов. Конечно, не только виолончелистов - все спешили за ним в класс,
чтобы поприсутствовать на его уроке.
Я сказал:
- Здравствуйте, Мстислав Леопольдович!
Он повернулся:
- А, друг дорогой!
И тут же обнял меня и потащил в класс. Мест там не было, но он поднял одного своего
студента и сказал:
- Старичок, принеси-ка быстренько стул!
Тот ушел куда-то, принес стул. Ростропович поблагодарил его и усадил меня на этот стул
рядом с собой. Я был совершенно в восторге от того, как он занимался, от его энергии, образов,
юмора и стремительности. Хватал виолончель, показывал, как и что должно прозвучать. Потом
садился к роялю, начинал аккомпанировать, очень инициативно, подталкивая своего студента,
помогая ему найти верный темп или нюанс. Невероятная личность!
В те годы, когда я учился, он, бесспорно, был сердцем музыкальной жизни Москвы. А
может быть, и всей страны. Он настолько естественно музицировал! У него такая гармония!
Удивительная пластика в правой руке, потрясающая передача вибрации и соединения нот. Но
главное, все это проходит через душу. Ему всегда есть что сказать, и это необязательно текст,
необязательно программа, но обязательно состояние и полная погруженность в то, чем он в
данный момент занимается. И конечно, мгновенный контакт со слушателями. Это уникальное
дарование. Уникальное!
Меня так и тянет тут же продолжить рассказ про "Рострапа" - уж больно много всего
было связано с ним в моей жизни, но я наступаю себе на горло и слышу его голос: "Давай,
старичок, давай... чуть позже... иначе упустишь нить собственной жизни".
Первые фирменные брюки за первый симфонический концерт
Впервые я выступил в Большом зале консерватории с симфоническим оркестром под
управлением Вероники Дударовой. Исполнял я Концерт для альта с оркестром молодого
композитора Валерия Калистратова. Ему, видимо, кто-то сказал, что есть талантливый
студент-альтист и ты, мол, его попроси. Мы не были до этого знакомы, и мне не хотелось
играть, потому что концерт должен был состояться через пять дней после окончания второго
курса. Весна, лето, скорее бы домой уехать, отдыхать. Все уже отбыли, а ты еще пять дней один
в общежитии... Калистратов, видимо, понял мои чувства и добавил, что за концерт с оркестром
я получу гонорар.
- Сколько?
- Тридцать рублей.
И я остался. Начал учить концерт. Он мне понравился, и потом - это же все-таки
Большой зал консерватории.
Я занимался, учил, а на эти тридцать рублей у австрийца Эдди в общежитии купил себе
замечательные голубые брюки. Первые мои фирменные брюки... Никогда больше я не играл
этот концерт. Правда, через несколько лет он мне неожиданно очень и очень помог.
Я не успевал на гастроли в Германию, пропустил самолет, и вся гастрольная поездка
оказалась под угрозой срыва. Позвонил прямо из аэропорта в Госконцерт Инне Андриянко,
которая "заведовала" этой страной, и сказал, что, к сожалению, не успел на самолет. Она на
меня накричала, бросила трубку. Ну что делать? Я вошел в какую-то открытую дверь, там
сидели девушки из "Аэрофлота", и стал говорить:
- Вот такое случилось, поймите меня, как же быть теперь? Там мне голову оторвут.
Можно все-таки как-то улететь?
- Ой, ну вы действительно попали. А на чем играете?
- На альте.
Это им ничего не говорит, о ужас! И вдруг вижу на стене колоссальный по тем временам
календарь, на котором сфотографирован Большой зал консерватории. Сидит симфонический
оркестр, стоит спиной Дударова, и я стою, солист. Играю этот концерт Калистратова. Вы
можете себе представить? Я говорю:
- Так вот же я!
И тут же был отправлен каким-то рейсом.
И оказалось, Что это судьба!
А начну я вот с чего. В Московской консерватории всегда царил дух подготовки к
конкурсам. Практически все куда-то готовились. Может быть, не все играли на прослушивании
или играли, но не проходили и не могли поехать, но, в общем, этот дух был и у пианистов, и у
скрипачей, и у виолончелистов. Но альтовых конкурсов не было, во всяком случае, я о них не
знал. А раз так, я собрал квартет, пригласил в него друзей - Сашу Винницкого, Мишу Ваймана
и Йосика Фигельсона - и предложил:
- Давайте будем квартетом заниматься.
Мы много играли вместе уже на первом курсе, хотя квартетный класс начинался с
третьего.
Я подошел к Асатуру Григорьевичу Григоряну, профессору по квартетному классу, и
сказал: вот, мы создали квартет, несмотря на то что только через два года должны посещать
квартетный класс, и хотели бы иногда показывать свои достижения. Не против ли он как-то нас
курировать и прослушивать. А он и говорит:
- Что значит - иногда? Приходите в класс регулярно в такие-то дни.
Через несколько месяцев выяснилось, что мы - лучший студенческий квартет
консерватории. И понятно почему! Два замечательных скрипача, оба учились у Ойстраха,
виолончелист - у Ростроповича, а я занимался тогда у Борисовского.
Мы прошли несколько классических квартетов. Конечно, там были и Моцарт, и Бетховен.
Но случаются же в жизни такие трагикомические ситуации! Хотя нас назначили от кафедры
камерного ансамбля консерватории на конкурс "Пражская весна", никуда мы не поехали. Когда
я радостно влетел в общежитие и объявил скрипачам, что нас посылают на конкурс, ответом
мне была некоторая растерянность. Оказалось, что Давид Федорович Ойстрах уже предложил
Саше Винницкому готовиться к конкурсу в Монреале, а Мише Вайману - к конкурсу в
Париже. И как же они будут готовиться на сольный конкурс и на квартетный одновременно? Я,
расстроенный, обреченно пришел к Йосе Фигельсону, виолончелисту, и говорю:
- Представляешь, наши скрипачи не могут.
А он отвечает:
- Не хочу тебя расстраивать, но мне Ростропович предложил готовиться к конкурсу
Чайковского. Но я хочу готовиться и туда и туда. А скрипачей мы и других найдем.
Искать других скрипачей мы не стали, и идея не осуществилась. Зато Саша Винницкий -
первая скрипка в нашем квартете - неожиданно нашел другое решение.
Как-то раз мы вместе вышли из консерватории, и он сказал, что должен зайти в
министерство. Мы шли и о чем-то разговаривали, и тут он неожиданно предложил:
- Слушай, мне нужно зайти в конкурсный отдел, давай вместе пойдем, если ты не очень
спешишь.
Я даже не знал, где этот отдел находится. Мы вошли в здание, потом я стоял у двери
какого-то кабинета. Саши не было минут двадцать. Наконец он вышел, как-то заговорщицки на
меня посмотрел и сообщил шепотом:
- Кажется, сейчас вынесут программу альтового конкурса.
Есть сольный конкурс! Это было для меня главное! И действительно, появилась
программа конкурса в Будапеште. В программе очень сложное произведение - "Чакона" Баха
на альте. Это не на скрипке сыграть!
Я мечтал скорее добежать до своей комнаты в общежитии, чтобы достать ноты, альт и
заниматься. Жизнь приобрела смысл!
Я уже с неделю занимался помногу "Чаконой" Баха и вдруг встретил в коридоре учителя
моего, Дружинина, который говорит:
- Знаешь, я вот смотрю, ты у меня тепленький такой, старательный, занимаешься,
активно посещаешь уроки по специальности. А вот есть конкурс. Но меня пугает там "Ч
...Закладка в соц.сетях
