Жанр: Мемуары
Вокзал мечты
...акона"
Баха. Это очень сложно!
Я пришел к нему через три дня, сыграл "Чакону". Он был в шоке. Он ведь мне сказал три
дня назад!
Мне хватило ума не просить о конкурсе. Я все ждал, когда он сам мне предложит, а тем
временем занимался, учил программу. В общем, прошел на этот конкурс.
Но еще ведь надо было сдать сессию! И в первую очередь диалектический материализм.
На экзамене все складывалось не лучшим образом. Когда принимающий увидел, что я достал
книгу и начал списывать, он подошел и сел рядом. Все. Так он посидел-посидел, а через
двадцать минут сказал:
- Ну что, вы, видимо, готовы, вам не надо ничего записывать. Пойдете отвечать?
Я говорю:
- Да. - И добавляю: - Понимаете, я сейчас готовлюсь к конкурсу и, собственно говоря,
мог только последние три дня заниматься. Суть вопроса я в общем знаю.
Он кивает:
- Мне и не нужно по учебнику; если вы понимаете смысл вопроса и сумеете его
объяснить, то этого достаточно.
Я отвечаю. Вопрос звучал так: "Диалектика и причинно-следственная связь".
- Понимаете, я готовлюсь к конкурсу - это следствие того, что у меня были хорошие
педагоги и следствие моей хорошей подготовки. Я только начал готовиться к диамату, как у
меня страшно разболелся зуб. Я пошел к врачу, и мне его с большим трудом удалили (тут я ему
показал дырку, она, конечно же, была старая). Дальше я долго мучился, и это было причиной
того, что я сейчас не готов. Но это еще не все. Сейчас вы мне вкатите пару, а с парой не
пускают на конкурс. Соответственно, вследствие того, что я не готов к экзамену, я не поеду на
конкурс. А это уже будет причиной того, что изменится вся моя жизнь. Так что, думаю,
причинно-следственная связь здесь явственно прослеживается. А дальше, наверное, возникает
вопрос - от каждой ли причины зависит следствие. И является ли это следствие причиной
другого следствия или нет, что не всегда нам известно. То есть предположить все тоже
невозможно.
Ну, у мужика глаза на лоб. Он говорит - замечательно. Следующий вопрос. А там были
разночинцы. Я говорю:
- Как странно, что вы продолжаете меня спрашивать о чем-то, я же не только этот
конкретный вопрос не подготовил, а вообще к экзамену не готов по этой причине.
Он закричал:
- Трояк ему!
А там сидела мой преподаватель по диамату Веселовская:
- Как трояк? Он мой лучший студент. Пятерку.
- Трояк!
Она тихо поставила четыре, и я пулей вылетел из класса. Потом я долго ждал в коридоре,
пока сдаст экзамен Наташа моя, тогда еще не жена. Курил, и на моих глазах один за другим
вылетали студенты, получившие двойки. Такое вот вышло следствие, а причина - мой диалог
с преподавателем. Так или иначе, а дорога на конкурс в Будапешт была открыта.
Дальше получилось все не так, как ожидали в Москве. И не так, как я сам ожидал. Мне
присудили вторую премию, несмотря на то что вся пресса на протяжении конкурса говорила
обо мне как о лидере. Я попытался свыкнуться с этой мыслью, но зарекся когда-нибудь еще
участвовать в конкурсах. Понял, что подобные мероприятия редко бывают справедливыми...
Потом, правда, выяснилось, что, согласно Указу Министерства культуры СССР, лауреат
первой премии международного конкурса не имеет права участвовать в другом международном
конкурсе. Этот указ действовал несколько лет, может, пять-шесть. И оказалось, что это Судьба!
Везение! Да, я получил не первую, а вторую премию в Будапеште, но благодаря этому
появилась возможность через год поехать на конкурс в Мюнхен.
Через десять лет я был членом жюри конкурса альтистов в Будапеште, и после того, как
мы подсчитали баллы и присудили все премии, председатель жюри поднял бокал и произнес:
- Прежде всего, дорогие коллеги, хочу сказать при всех, что вот этот молодой человек
участвовал как-то в нашем конкурсе (я был тогда его вице-президентом) и набрал баллов
больше всех. Это была явная первая премия, но дали мы ему вторую. Десять лет я ношу этот
камень в душе и сейчас хочу, чтобы все об этом знали. Дорогой, извините, но я ничего не мог
сделать. Председателем был другой человек, да и представитель Советского Союза был против.
Вот так через десять лет мои подозрения подтвердились.
Иду один по широкой, темной, холодной улице и... о ужас!
Тут даже не одна, а целых две истории. Первую, почти мистическую, про неожиданную
мою болезнь в Мюнхене, про Мишу Мунтяна, про чудесное мое воскрешение, я расскажу чуть
позже. Это отдельная история, которая к конкурсу как таковому отношения не имеет.
Вторая история - собственно про конкурс. И здесь события складывались следующим
образом. Первый тур я играл на нервах, на колоссальном напряжении сил.
На втором и третьем турах я совершенно не испытывал конкретного волнения и просто
музицировал, как во время концерта. Как выяснилось, на первом туре я оторвался на три балла
от следующего конкурсанта. Это был немец - все происходило в Германии. Три балла -
очень много. На конкурсах обычно десятые и сотые решают. Мне поставили 22 балла при
25-балльной системе. Ему - 19. Остальным - 18 и меньше. На втором туре, когда мне дали
уже 23 балла, ему поставили 20. Опять три балла отрыв. А условие конкурса таково, что только
единогласное решение жюри может привести участника к первой премии. Если хоть один член
жюри против, победы не видать. А победитель может завтра в самом серьезном зале давать
сольный концерт. В жюри был мой учитель Дружинин. Он не имел права со мной общаться, но,
когда последнее заседание кончилось и я вошел, он мне сделал знак - все! Все есть!
На этом конкурсе случилось еще одно везение. Во время второго тура в класс, где я
занимался, вошел красивый, седой энергичный мужчина и сказал, что хочет передать посылку в
Москву. Представился, объяснил, что он импресарио, фамилия его Хертнагель, живет в
Мюнхене. А потом спросил:
- Можно я немножко посижу, послушаю?
Через несколько минут у меня уже было приглашение на гастроли по ФРГ. Это на втором
туре! Я ему говорю:
- Есть только одна проблема - конкурс не закончился.
- Нет вопросов, ясно, чем закончится!
- Ну, так нельзя говорить, тьфу-тьфу! Нет-нет! Правда, честно говоря, я уже лауреат
другого конкурса - в Будапеште.
Он:
- Гениально! Но это сейчас не имеет никакого значения, я вас приглашаю вместо
Баршая.
Рудольфа Баршая не выпускали, поскольку он женился на японке и подал заявление на
ПМЖ, что называется. А знаменитый Московский камерный оркестр не мог выехать без него
на гастроли. Все семнадцать городов Германии отказывались принимать оркестр без него.
Сообразительный менеджер понял, что если сейчас я стану победителем и, естественно,
средства связи и информации разнесут мою фамилию по всей стране, то это будет замена
неприехавшему Баршаю, который, кстати говоря, помимо того, что был блестящим
руководителем лучшего в то время камерного оркестра мира, являлся еще и замечательным
альтистом.
Хертнагель в тот же вечер послал телеграмму в Госконцерт. Дальше фантастика. Оттуда
ответили, что гастроли состояться не могут, потому что я очень болен. Классический прием! Я
даже могу назвать фамилию человека, который писал ответ. Это Людмила Тихомирова. Я ее
тогда не знал еще, как и не знал порядков в Госконцерте, поскольку ни разу еще не ездил на
гастроли.
Хертнагель послал еще один телекс с просьбой: в связи с невозможностью приезда
Баршая он просит рассмотреть и положительно решить вопрос о том, чтобы Башмет приехал с
Московским камерным оркестром. Отказ опять - и опять со ссылкой на то, что я болен и
приехать не смогу. Они там даже не знали, кто я такой. Жена Хертнагеля, Элизабет, ответила,
что Башмет сидит рядом с ней, очень хорошо себя чувствует и согласен приехать.
Сейчас невозможно восстановить все перипетии этого чудовищного диалога с
бесконечными отказами, ультиматумами. В конце концов Госконцерт сломался и разрешил мне
ехать. Так началась моя зарубежная концертная деятельность. После семнадцати концертов в
Германии я по правилам конкурса, как победитель, обязан был выступать и делать записи на
разных радиостанциях по всей Германии: в Франкфурте, Кельне, Саарбрюкене, Эссене и,
конечно, на "Баварском радио" в Мюнхене. Они транслировали записи не только по стране, но
и за рубежом. Вслед за этим появилась Дания, любители музыки которой впервые услышали
меня по радио. И вот так постепенно альт стали признавать в Европе сольным инструментом.
И еще одна деталь. На конкурсе 1976 года в Мюнхене было пять инструментов. В
результате очень сурового отбора первую премию дали только альту. Таким образом, кроме
того, что я получил первую премию среди альтов, я еще стал и чемпионом всего конкурса. Это
тоже усилило шум вокруг меня.
И вот представьте себе... Иду я по Мюнхену один, и не по оживленной улице, где много
витрин и магазинов, а по довольно темной, холодной, какой-то бесконечной, широкой улице.
Иду. И вдруг возникает мысль: а что, если взять и не вернуться?..
Меня прямо пот прошиб от одной этой мысли. Я подумал: боже мой, какой кошмар! Вот
тогда я понял, что никогда этого не сделаю... Зарекаться, конечно, не надо, но уже столько лет
прошло... Полжизни. Мне было тогда 24 года.
Мы с Мишей Мунтяном оставались в Мюнхене еще неделю, пока другие инструменты
заканчивали свои конкурсы. Потом был гала-концерт и вручение премий. После этого
пришлось еще неделю погулять по Мюнхену, но уже победителем - меня узнавали, просили
автограф. Это из-за телевидения, конечно, и из-за газет с моими фотографиями.
В Москве в Шереметьеве меня встретили друзья, жена. Они пришли с магнитофоном. На
весь аэропорт громко включили скерцо из Шестой симфонии Чайковского!
Было потрясающе приятно. И вообще хорошо вернуться домой. Хотя ждали меня
сплошные проблемы. И прежде всего житейские. Квартиры в Москве не было, а я уже женат, и
у нас котенок.
В общем, одна моя сокурсница предложила на месяц свою пустующую комнату в общей
квартире.
- Раз уж некуда деваться, живите.
И я залег там, в самом прямом смысле слова.
Из Мюнхена я привез замечательную по тем временам звуковую аппаратуру и множество
пластинок. В основном джазовых. Оскара Питерсона и Каунта Бейси, Дюка Эллингтона и
Дэйва Брубека. Вся их философическая музыка необычайно точно ложилась на мое состояние.
Я был совершенно обессилен, целыми днями валялся на кровати и вставал только для того,
чтобы поменять пластинку.
Как вдруг однажды зазвонил телефон. Это был Гидон Кремер...
И началась совершенно новая, неожиданная, потрясающая история. Но о ней позже, в свое
время.
А сейчас мне хотелось бы снова вернуться к незабвенным годам консерваторской жизни и
Мстиславу Леопольдовичу Ростроповичу.
"Зато у меня садовник - лауреат Нобелевской премии"
Прежде чем рассказать об очень важном, драматическом эпизоде в моей жизни - две
смешные истории про Ростроповича. Вторая, правда, не только смешная. Но все-таки она очень
важна для поддержания духа и накопления жизненной силы...
Вот они.
Первая похожа на легенду и передается из поколения в поколение консерваторцев и
вообще музыкантов. Я проверял. Таких историй-легенд у Ростроповича много. И все очень
похожи на правду.
Она про двух студентов, которые всегда появлялись на лекциях в нетрезвом состоянии.
Это заметили. Сначала комсомольская организация, потом деканат, ректорат. В конце концов
один студент был отправлен их выследить, где же и как они напиваются, поймать их на месте
преступления. Неделю пытался их выследить - ничего не удавалось. Все равно они на лекциях
пьяные. Однажды он приехал за час до начала лекций и подстерегал их во дворе консерватории.
Те двое появились с разных сторон улицы Герцена, поздоровались, вошли в консерваторию,
постояли немножко и зашли в туалет. "Наблюдатель" застукал их: они вводили себе водку
через клизму - запаха не было, алкоголь мгновенно всасывался, и они пьянели. Вот такая
история.
В результате члены Большого совета профессоров Московской консерватории несколько
часов осуждали это безобразие, говорили о том, что их нужно исключить из комсомола, из
консерватории... Ростропович был тогда одним из самых молодых профессоров. Где-то в конце
заседания он вдруг попросил слова. Ректором был Свешников. Ростропович вышел на кафедру
и сказал:
- Это, конечно, безобразие. Полное безобразие. В этих святых стенах такое происходит!
Позор! Позор! Их надо выгнать из комсомола, из консерватории. Безобразие! Вот только
одного не могу понять - как же они пили на брудершафт?
Заседание было смято.
Другая история - чистый анекдот, в основе которого реальный факт. Вы помните
события с Солженицыным. И знаменитую шутку Ростроповича, когда он позднее как бы спорил
с Рейганом - у кого что лучше. Один говорил про свой дом. Другой - про свой. Тот про
машину, и этот про машину. Ростропович явно проигрывал Рейгану. И вдруг совершенно
неожиданно победил, потому что сказал:
- Зато у меня был садовник - лауреат Нобелевской премии.
Он имел в виду Солженицына, который жил, как известно, на его даче и которого в то
время нещадно преследовали. И Ростроповича, конечно, тоже.
Атмосфера была невероятно накалена. Все шло к тому, что Мстиславу Леопольдовичу
придется уехать из страны. И все понимали, что это навсегда. А если учесть любовь к нему
студентов, можно представить, каково нам всем было.
И в самом деле, он очень тяжело уезжал. Перед отъездом готовил "Летучую мышь" в
Театре оперетты. Были закуплены дорогие костюмы, в главной роли собиралась выступить
Галина Вишневская. И нужно было усилить оркестр, потому что в оперетте состав музыкантов
был не очень хорош. Ростропович обратился в ректорат консерватории, и для него подобрали
лучших студентов. Я попал в этот список и оказался буквально в гуще событий - за два месяца
до его отъезда.
На первой же репетиции произошел такой случай. Естественно, мы, студенты, повинуясь
какому-то этическому импульсу, сели за последние пульты. И вдруг в какой-то паузе раздается
металлический голос концертмейстера альтов - а это был опытный оркестровый музыкант:
- Слава, вон там мальчик замечательно играет, давай посадим его сюда, ко мне.
И тут, совершенно без всякой паузы, Ростропович выдал:
- Да, это ваше будущее! Иди сюда!
Через много лет он говорит мне:
- А ты помнишь, что я первый сказал о тебе, когда ты еще сидел там, в оперетте...
Известно, что эта премьера скандально не состоялась. Ее запретили, видимо, по установке
сверху. Безумно жаль. Были потрясающие репетиции, общение во время репетиций и в
антрактах. А когда нам не выплатили зарплату, Ростропович возглавил наше шествие-протест.
Но пока еще репетиции продолжались, никто не мог предполагать даже, что премьера не
состоится. Одновременно Ростропович начал готовить свой прощальный концерт с оркестром
студентов Московской консерватории. Гвоздем программы должна была стать Шестая
симфония Петра Ильича Чайковского. Все, кто участвовал в оперетте, были официально
освобождены от оркестра, потому что иначе на несколько месяцев жизнь студента превратилась
бы в чистый кошмар - ни о какой учебе не могло быть и речи. С утра до трех часов дня
оперетта, с четырех до семи - оркестр. И все. Дня нет.
Но на одной из репетиций Ростропович подошел ко мне со словами:
- Старик, я понимаю, это очень сложно. Старик, ну ты для меня сможешь и туда тоже
ходить?
Таким образом, я стал общаться с ним последние недели буквально с утра до ночи - то в
оперетте, то на репетициях Шестой симфонии. И как-то в Большом зале консерватории, в
антракте во время репетиции, он вдруг подошел ко мне, поцеловал в затылок и сказал:
- Старик, я уезжаю, а дело мое живет. Люблю тебя.
Я в этот момент переполнился каким-то таким чувством: вот, мол, сам Ростропович так
меня оценивает! Я смотрел на него, как на Бога прямо, а он повернулся и указал пальцем на
девушку, которая впоследствии стала моей женой:
- Вкусы, старик, у нас с тобой одинаковые!
Вот, значит, почему дело его живет... А я-то думал, что он так меня хвалит.
"Гениален был наш Ильич..."
Шестая симфония - это событие, эпоха для каждого музыканта. Столько находок было в
ее трактовке, я бы даже сказал - исторических находок.
На репетициях очень помогал Геннадий Рождественский, он часто сидел в зале. Ему тоже
нравилась трактовка Ростроповича. Я помню все детально, может быть, поэтому самая большая
моя мечта - продирижировать эту симфонию. Но я как-то до сих пор не решаюсь. Там были
такие точные попадания, такие неожиданные, глобально новые повороты и решения. В том
числе финал. Ростропович начинал его attacca, т.е. без паузы между частями, а как только
скерцо заканчивалось.
- Оркестр должен закричать здесь, как раненый слон, - говорил он. И тут же показывал,
как это нужно сделать.
Что творилось в Большом зале, описать трудно. Море цветов и сплошные слезы: Слава, на
кого ты нас покидаешь? Зал буквально сходил с ума.
Когда закончилась симфония, Ростропович стал медленно-медленно поднимать левую
руку, по-моему, он плакал, когда дирижировал. И когда рука вверх поднялась, стало ясно, что
он куда-то показывает указательным пальцем. И мы все, сто человек студентов, смотрим, а там
портрет Петра Ильича Чайковского. И Ростропович сказал:
- Все-таки гениален был наш Ильич, я имею в виду Петра Ильича.
Тогда все это казалось такой антисоветчиной! Ощущение было, что за нами следят, за
всеми, кто был с ним в хороших отношениях. Было абсолютно ясно, что означал отъезд
Ростроповича политически. И тем не менее каждый из нас купил цветы и держал их за спиной.
Потом, уже после концерта, вся его семья села в машину, и впечатление было такое, что народ
просто понес ее через двор консерватории.
Ночью я звонил ему вместе с моим приятелем, его учеником. Он поднял трубку, и мы
что-то там из телефонной будки, озираясь, говорили. Слов не помню, но, видимо, в них было
столько тоски, что Ростропович стал нас утешать:
- Старички, вы не волнуйтесь, старички, мы обязательно еще увидимся, еще будем
играть вместе!
И все. Он вернулся через двенадцать лет. А года за два до его возвращения я должен был
давать концерт с моим оркестром "Солисты Москвы" в одном французском городке, в Эльзасе,
и с нами согласился выступить Ростропович.
Это не я его приглашал - организаторы концерта хотели, чтобы он был солистом. Он
согласился и дал феерическое интервью, в котором сказал, что будет выступать со своим
старым другом, со мной, и это для него первая ступень к возвращению на родину.
Я, правда, чуть инфаркт там не получил, поскольку у меня в программе был
виолончельный концерт Гайдна плюс наша программа, а Ростропович, как выяснилось,
собирался играть два совершенно других произведения - концерт Шостаковича и "Вариации
на тему рококо" Чайковского. Я к тому времени еще не дирижировал симфоническим
оркестром и признался в этом. И он сказал:
- Заметь, старик, я очень счастлив, что впервые ты это будешь делать со мной.
Мы потрясающе репетировали, а потом мой администратор, директор оркестра Игорь
Чистяков, спрятавшись за колонной, записывал этот концерт на мою камеру (по тем временам
большую "Sony" можно было считать вполне профессиональной аппаратурой, стереозвук и так
далее).
Когда мы уже начали, Ростропович вдруг остановился, посмотрел в конец зала и сказал:
- Уберите камеру! Уберите камеру!
Но Игорь был парнем сообразительным, он просто достал платок и накрыл им красный
глазок камеры, сказав, что выключил.
А потом уж так судьба распорядилась, что я стал часто бывать в доме Ростроповича в
Париже и как-то показал запись альтового концерта Альфреда Шнитке, которой очень гордился
и поэтому всегда возил с собой, так... на всякий случай. Я и сейчас им горжусь. Слава
растрогался и сказал, что очень хотел бы тоже иметь концерт Шнитке для виолончели. Я ему
говорю:
- А ты напиши письмо, завтра я улетаю в Москву и передам Альфреду, и на словах все
скажу.
Он написал. Я передал письмо Альфреду, и очень быстро появился Второй
виолончельный концерт, написанный для Ростроповича, а затем и опера "Жизнь с идиотом", и
их сотрудничество стало тесным.
А затем перед Альфредом, незадолго до его смерти, возникла проблема. Дело в том, что
он обещал написать сонату для альта и сам напоминал мне об этом, но в то же время от него
ожидали новых вещей и Гидон, и Ростропович. В общем, все чего-то ждали. Затем появилась
идея двух двойных концертов: Гидон хотел, чтобы появился концерт для скрипки и альта, а
Ростропович - для альта и виолончели. Получалось, что Альфреду надо сочинять два
произведения. Меня радовало то, что ни в первом, ни во втором случае я не был забыт.
Когда позвонила Ирочка Шнитке с известием, что он начал писать, я попросил:
- Ирочка, ты один вопрос ему сейчас задай. - Он тогда уже не мог говорить и общался
только жестами. - Спроси его, пожалуйста, партия альта сверху или снизу?
Если она снизу, значит, это для скрипки и альта, если сверху, значит, для альта и
виолончели.
Она говорит:
- Он как-то уклончиво отвечает!
А у него уже возникла идея тройного концерта, посвященного всем нам одновременно -
Кремеру, Башмету и Ростроповичу, - то есть всем тем, кто наиболее часто исполнял его
произведения.
Премьера состоялась в Москве. В каждой части солировал один из инструментов, а затем
маленький финал, в котором мы все участвуем одновременно. И был еще специально
написанный на бис Менуэт для трех струнных инструментов. Крохотное сочинение, где
каждый голос - мелодический шедевр. А вся миниатюра производит страшное впечатление:
какой-то апологетический танец смерти, как и "Реквием", написанный двумя десятилетиями
раньше на смерть матери.
Премьера действительно прозвучала как прощание.
Но, чтобы не заканчивать на грустной ноте мой рассказ о жизнелюбивом человеке Славе
Ростроповиче, расскажу вам еще одну анекдотическую историю.
Слава гастролировал по Англии. Приехал он в один город. Его встретили и сказали:
- Мы очень рады, маэстро, что вы к нам приехали, и особенно рад и счастлив новый
музыкальный директор нашего фестиваля. А он потрясающе разбирается в музыке.
Ростроповича проводили в автомобиль, и шофер в белых перчатках по дороге снова выдал
примерно тот же текст, что вот мы невероятно счастливы, весь город счастлив, фестиваль
счастлив и особенно наш новый музыкальный директор, который лучше всех на земном шаре
знает музыку.
Когда Слава оформлялся в отеле, ему то же самое сказал портье, что вот мы счастливы,
особенно наш новый музыкальный директор. Вошел он в номер, там стояла корзина с фруктами
и лежала записка, в которой был приблизительно тот же текст.
Тут приехала и Галина Вишневская - он аккомпанировал Гале. Когда он репетировал, к
нему подошли и спросили:
- Вам нужен помощник, чтобы страницы переворачивать?
- Да, я думаю, ваш новый музыкальный директор будет счастлив, он с удовольствием
это сделает!
И вот - концерт: Галя поет, Слава аккомпанирует, и этот человек сидит слева у рояля,
переворачивает Славе ноты. Потом Слава рассказывал мне:
- Старик, были романсы Рахманинова, а я поставил ноты "Романсов Чайковского". Тут
соль минор, а я в ля мажоре. Ты представляешь, что для музыканта значит, когда он видит одно,
а слышит совсем другое!
Дело в том, что Слава аккомпанировал наизусть и в ноты совсем не смотрел, только делал
вид, что смотрит.
- Чувствую, старик, клиент потеет. Старик, Галька поет, я аккомпанирую, а он потеет! Я
ему показываю - вот сейчас надо переворачивать, а тот мокрый весь, в предынфарктном
состоянии встает, переворачивает. И так несколько раз. В конце концов мне уж так смешно
стало, я ему показываю вернуться в другую сторону, есть такой специальный знак - двойная
черта с двумя точечками, но там и этой черты нет. Короче говоря, абсолютный анекдот.
Я иногда слышу, что Ростропович не дорос в дирижерском мастерстве до самого себя -
до Ростроповича-виолончелиста. То есть виолончелист он все-таки величайший, а вот дирижер,
может, и замечательный, но не такого уровня, как виолончелист. А я думаю, что слава его
дирижерская - вопрос недалекого будущего. Я говорю это совершенно сознательно, поскольку
мне удалось прослушать многое из того, что он записал. Ну, и живьем я его часто слышал в
качестве дирижера, и играл с ним, и играю с удовольствием. Дело в том, что в каждом
произведении он совершает эпохальное открытие - уровня Фуртвенглера, Бруно Вальтера и
так далее. В каждом! Будь то исполнение на виолончели или дирижирование симфоническим
оркестром. Вот и все. Просто мы привыкли воспринимать Ростроповича как виолончелиста,
привыкли слышать со сцены его звук, который не спутаешь ни с чем, привыкли видеть
играющим на инструменте. Если бы Ростропович в свое время, лет двадцать назад, уже будучи
богом виолончели, вдруг прекратил играть и стал бы только дирижером, может, сегодня и не
было бы таких разговоров, не знаю. Но это тоже было бы очень обидно.
Я однажды спросил у Рихтера:
- А почему вы не дирижируете?
Он ответил:
- Юра, я и так еще не все сыграл, что для рояля написано. Хотя, правда, у меня большой
репертуар. Но если бы я начал дирижировать, у меня не было бы такого репертуара, у меня не
было бы для этого времени. ...Я снова далеко убежал от своей линии жизни. Надо бы вернуться
ко второй половине 70-х годов, к тому периоду, когда я, двадцатипятилетний, едва
утвердивший себя альтист, решил доказать, что альт - инструмент сольный, способный
собирать залы и доставлять удовольствие публике не хуже скрипки или фортепиано.
За любовь надо платить
Первый в истории Франции настоящий платный сольный концерт альтиста состоялся в
Париже. Конечно, это был риск. И не столько мой, сколько моего импресарио Ролло Ковака. Он
когда-то сам был хорошим скрипачом, стажировался у Давида Федоровича Ойстраха. Словом,
понимал, о чем идет речь, и рискнул. Ролло был директором Музыкальной академии в Туре, где
преподавали профессора Московской консерватории. Туда же съезжались и студенты, и
парижские профессора. Ну и меломаны, естественно. Однажды появилась экстравагантная
богатая женщина. Ей понравилось, как я играю, и Ролло сумел ее раз
...Закладка в соц.сетях
