Жанр: Мемуары
В любви, как на войне
...сто скисла от смеха. Картина • маслом. Пьяный Витя шарит в
штанах с растерян-! ным видом и ищет, ищет член. Потом находит, вни-1 мательно
рассматривает его и делает свое дело с I большим достоинством.
Когда Витя вернулся, мы снова разлили и трону- \ лись в путь.
- Мы вот так же ехали в машине в Буден-f новск, - вдруг сказал Витя. -
Несколько журна- ¦ листов. Я сидел на переднем сиденье, как вот сейчас сижу, а
сзади сидела журналистка Наташа, молодая^ симпатичная женщина, как сейчас ты
сидишь. Я все время оборачивался к ней во время разговора. Мы! проехали военный
пост, а когда отъехали немного, я I обернулся к Наташе и увидел летящую в нее
пулю ] как в кино. Пуля вся сверкала, словами не передать \ как. Наташе
разворотило грудь, но мы не сразу по-1 няли, что она мертва. Мы остановились,
вся маши- ] на в брызгах крови. Вышли из машины, всех трясет. Я чувствую, у меня
что-то на ухе болтается, снял рукой, а там кусочек окровавленного мяса. Потом
было следствие, куча допросов. Оказалось, какой-то солдат то ли спьяну, то ли
сдуру выстрелил, и все - нет человека.
Мы молча выпили, и Витя вскоре заснул. Я тоже задремала на плече у Олега,
который курил уже тридцатую сигарету.
В Моздоке мы поселились в грошовой гостинице, единственной на весь город.(Да и
сам Моздок - городок не из важных.) Журналистов там было как собак нерезаных.
Все тусовались внизу в кафе, ели домашние пельмени со сметаной и запивали их
водкой.
Гостиница явно не предназначалась для женщин. Туалет был один на всех и никогда
не запирался. В кабинках с дырками вместо унитазов двери тоже не запирались. Их
можно было только держать изнутри за ручку. Я была единственной женщиной на
этаже, и мне приходилось выставлять охрану у дверей, чтобы справить нужду. О
возможности помыться и мечтать не приходилось. Правда, при гостинице была сауна,
куда невозможно было попасть. Разве что встать в шесть утра, заплатить двадцать
рублей и постоять под струйкой нетеплой воды десять минут. И не дай бог
задержаться! Сразу начнут молотить в дверь. Очередь расписана далеко вперед. На
следующее утро мы бесконечно долго и основательно завтракали. Ели деревенскую
яичницу с луком из свежих яиц с яркими желтками, сыр и снова пельмени. После
завтрака собрали вещи, выписались из гостиницы и поехали на военный аэродром. Я
была в самом радужном настроении. Еще бы! У нас официальные аккредитации, а
значит, всюду будет зеленый свет.
Как бы не так! Я тогда еще не знала, что смысл работы военных чиновников, этих
церберов бюрократии, состоит в том, чтобы журналисты запутались в непроходимой
чаще предлогов, помех и отговорок.
В пресс-центре на аэродроме нас встретило бес-Цветное чудовище в чине, кажется,
подполковника. Мы радостно поздоровались, предъявили удостоверения и спросили,
как бы нам сегодня улететь в "ечню, в Ханкалу. Чудовище смерило нас кислым
взглядом и ответило:
- На сегодня вертолетов нет.
- А когда будут?
- Неизвестно. Мы вас известим.
56 Дарья
Асламова
- А как вы это сделаете? - спросил Олег.
- Позвоним вам в гостиницу.
- Но в гостинице нет телефона.
- Ну, как-нибудь...
- Но ведь съемочная группа НТВ сегодня летит ] в Ханкалу, - наивно заметила я.
- Значит, есть вертолеты.
Далее последовал ответ, который меня потряс: ;
- Но ведь они же работать едут.
Я не нашлась что ответить на это оскорбление* Дальнейшие переговоры не имели
смысла.
"Ну, бляди! - думала я, выходя из пресс-центе ра. - Я буду не я, если сегодня же
не улечу".
- Что будем делать? - спросила я товарищей.
- Пойдем на летное поле, - сказал Олег.
- Искать ветра в поле. А водка у нас есть с| собой?
- Одна бутылка.
Меня пустили вперед, как светлого ангела в бе-я лоснежной куртке. Ребята шли
сзади. Ничем не стес-1 няемый разгульный ветер с такой силой бил в лицо, I что
трудно было дышать. Я шла, ослепительно улы- | баясь всем встречным и
поперечным. На всякий! случай.
Мы приставали с расспросами к прохожим в летной форме, но безрезультатно.
Наконец мы нашли 1 то, что искали. Чудо природы. Майор. Разумеется, с 1 пышными
усами (какой военный без русых усов?). | Увидев меня, он тут же начал их
подкручивать. I Душка!
- Здравствуйте! - сказала я со светлой улыбкой. I
- Привет, привет! - ответил герой, и на меняв пахнуло таким запахом перегара,
что я сразу поду-1 мала: "Наш человек".
Я улыбалась уже до ушей.
В любви, как на войне
57
- Мы журналисты, - проникновенно сказала я, прижав руки к груди, - нам очень,
очень надо улететь сегодня в Чечню!
- Посмотрим, что тут можно сделать, - сказал наш новый друг.
Через некоторое время мы уже все сидели на траве на летном поле и тихонько
выпивали. Майор вел переговоры по рации в таком духе:
- Привет, Вася! У меня тут ребятам нужно улететь, у тебя нет случайно вертолета?
Нет? Жаль! А может, поищешь? А у Петровича не будет? Есть один, но уже загружен?
Так разгрузите к чертям собачьим! Полетит следующим рейсом.
И так далее...
- Ждите, ребятки, - сказал майор, закончив переговоры. - Может, вам и повезет.
Мы снова выпили.
- Можно, я задам вам нескромный вопрос? - спросил меня майор.
- Валяйте!
- А какой у вас размер груди? А то под вашей курткой не видно.
- Минус один, - ответила я.
- Это как? - озадаченно спросил он.
- Это когда не вперед растут, а внутрь. Он захохотал.
- А у вашей жены какой размер? - поинтересовалась я.
- У моей седьмой.
- А такой бывает?!
- Конечно! Видели бы вы эту грудь!
Майор нарисовал в воздухе два обширных полушария.
58 Дарья
Асламова
- На одну сиську ляжешь, второй укроешься.] Красота! Мечта любого вояки. Уже ее
полгода не I видел, но скоро в отпуск. Вот оторвусь!
В этот момент рация затрещала и ожила.
- Есть вертолет до Ханкалы, - сообщил дружош майора. - Борт номер такой-то
сякой-то. Пусть 1 твои ребята быстрее садятся.
Мы сели в совершенно пустой вертолет и реши-Я ли выпить на посошок. Я как раз
опрокидывала ста-Я канчик, когда в вертолет заглянул какой-то ретивым
подполковник и устроил форменный разнос наше му майору:
- Опять на работе пьешь, сволочь! Я сейчас т" звоню твоему начальству, получишь
так, что малс не покажется! Кто эти люди здесь сидят? Мне вертолет нужен.
Наш майор вышел на поле с налитым кровью лицом, бормоча себе под нос: "Я тебе
покажу кузькину мать, стукач проклятый!" Мы сидели подавленные. Что за невезуха!
Наш новый друг вернулся через некоторое время и сказал: "Короче! Вы, ребята,
полетите сейчас на вертолете назло этому мудиле-стукачу. Я все устроил. К вам
сейчас сядут две девчонки-медсестры и вперед, пока не остановили".
Ребята пожали майору руки, а я с ним расцеловалась в обе щеки. Пришли медсестры
и летчик, который о чем-то потолковал с майором. Когда мы наконец взлетели, наш
славный усатый друг стоял внизу, задрав голову, и энергично махал нам вслед
рукой. Я поставила маленькое зеркальце- на подставку для пулеметов и стала
красить губы. Впереди ждала Чечня, а значит, надо встретить ее в полной боевой
готовности.
любви, как на войне
Поезд, который никуда не идет.
Буйная грязь - вечная спутница войны и, как выражаются военные, единственная
сексуальная ориентация. Прыгаешь из вертолета в Ханкале - и тут же падаешь по
колено в лужу, из тех, в которых любят поваляться свиньи. Ханкала - пригород
Грозного, место, где завязла в мартовской грязи армия победителей. Земля здесь
не твердь, а жижа. Не каждый рискнет выйти ночью в туалет из палатки или вагона
- можно безнадежно застрять в ледяном окопе до утра, если только не наткнешься
на патруль. А там уж как повезет - знаешь пароль, вытащат, не знаешь, могут и
пристрелить. Нервы у всех ни к черту.
Особый шик для военных - сохранить в этом болоте чистыми сапоги. Любуясь на
подчеркнутую офицерскую выправку и болтающийся, словно второй член, автомат, я
сразу вспоминаю меткое замечание своего приятеля: "И военный, как и негр, бывшим
не бывает". Это уже в крови.
Армия после побед добродушна. Есть что выпить и есть чем закусить. На завтрак,
обед и ужин в столовой дают сало с луком. Водку возят из Моздока, опасаясь
покупать травленую у мстительных чечен-Дев, которые шприцем через пробки
загоняют в бутылки яд. Были уже случаи тяжелейших отравлений сРеди омоновцев.
"Это проклятое кавказское гостеприимство, когда тебя угощают до смерти, -
рассказывал мне один ростовский майор. - У чеченцев в прежние времена был
обычай. Они ставили дома На перекрестке дорог у границы с Грузией и заманивали
усталых путников отдохнуть. Гостей кормили и п°или, а ночью во сне резали, как
цыплят, и грабили. ** Дом, которому повезло заманить к себе несчаст60
Дарья
Асламова
ного путника, вызывал искреннюю зависть у сосе-1 дей. Вот, мол, повезло кому-то
обстряпать дельце". 1 Водку здесь пьют из "нурсиков". Так называют! колпачки от
взрывателей мин, совершенно, кстати,,! непонятно почему. "Нурс" расшифровывается
как! "неуправляемый реактивный снаряд" и никакого! отношения к колпачкам от мин
не имеет, но так уж 1 повелось, приклеилось название и все тут.
Традиции тостов у военных разработаны покру-1 че, чем у какого-нибудь
грузинского тамады. Пер-1 вый тост - как душа просит, второй всенепременно | за
святого Георгия-Победоносца, покровителя во-| инов и путников. Есть прелестная
притча. Сидят на! краю пропасти черт и святой Георгий, болтают нож-1 ками,
разговоры разговаривают. Вдруг скачет воин! и просит святого: "Помоги мне
перепрыгнуть череЯ пропасть". - "Прыгай", - говорит святой. ПрыгД нул воин и
свалился в пропасть. Черт удивился, нов промолчал. Скачет второй воин и, никого
ни о чем не спрашивая, легко перепрыгивает через пропасть. "Ничего не понимаю, -
говорит черт. - Отчего щЖ ты не помог тому, кто просил тебя о помощи?" -Ш
"Первый воин вспомнил обо мне лишь тогда, когда ему худо стало, - отвечает
святой Георгий. - А второй поминал меня каждой второй рюмочкой".
Третий тост пьют за погибших товарищей, а четвертый - чтобы за нас никогда не
пили третий тост. Главная достопримечательность военного лагеря - поезд, который
никуда не идет, несколько вагончиков, где проживает банда одичалых журналистов.
Стоит пожить здесь несколько дней, и-весь лоск цивилизации слетает с вас, как
ненужная шелуха. Я заметила, с какой готовностью, даже с радостью люди
освобождаются от правил и возвращаются
любви, как на войне
к первобытному, дикому образу существования - только позволь обстоятельства,
только будь оправдание. Все это сборище ни на что не похожих образин, познавших
все утешительные прелести алкоголя и цинизма, просто просится в передачу "В мире
животных".
Вообразите себе плацкартный вагон, где в течение нескольких недель живут
пятьдесят здоровенных немытых мужиков совершенно дикого вида - курят, пьют, жрут
консервы, сталкиваются в узких проходах, выясняют отношения, режутся в карты,
справляют малую нужду по ночам прямо из тамбура, падают с верхних полок, бьют
друг другу морды, спят на голых матрасах без белья, не раздеваясь и не снимая
ботинок, отращивают бороды, потому что лень бриться. Здесь стоит дух берлоги,
ядовито-пахучий спиртовой дух солдатчины, и царит оживление табора. Говоря о
водке, люди употребляют выражения, в которых сквозит глубокая нежность.
Ночью, когда нет электричества, в вагоне зажигают свечи, стаканчики с водкой
ставят на зажженные фонарики, все сбиваются в кружок, словно дети, и принимаются
рассказывать самые смешные истории на свете, из тех, что посолоней. Причем все
эти интеллигентные, образованные люди, некоторые с двумя высшими образованиями,
разговаривают исключительно матом, бессознательно и привычно пристегивая к
каждой фразе похабное ругательство. Далеко за полночь валятся спать, и до утра
вагон сотрясает могучий храп. Сонная мешанина беспомощных, полураздетых тел, порыбьи
откры-Ть'е рты - зрелище жалкое и одновременно трога-ельное. На рассвете
от смешанного запаха лука, пе-Регара, курева и пятидесяти пар грязных мужских
°сков в вагоне нечем дышать. Много понадобится
Дарья Асламова
роз, чтобы заглушить этот смрад. К утру журналисты начинают шевелиться, как
крабы в банке, и тогда кто-нибудь кричит: "Откройте дверь, пустите свежий воздух
из туалета!"
Туалет и в самом деле единственное приличное' место в вагоне, поскольку он не
работает. Для естественных надобностей на улице построены деревянные кабинки,
где внутри так скользко, что боишься нечаянно провалиться в зловонную яму.
Особенно в темноте. Одна из местных невинных шуток - сунуть в уличную уборную
дымовую шашку, чтобы испуганный приятель выскочил из туалета со спущенными
штанами.
Отношения между коллегами просты до крайности. Это демократизм людей,
потерпевших ко-i раблекрушение и выброшенных на необитаемый остров. Все поделено
на всех, здесь даже операторов' одалживают, если собственный в момент прямого
эфира скотски пьян. Телевизионщики, которых ме--. няют раз в несколько недель,
совершенно звереют и орут в Москву по спутниковому телефону: "Дембеля давай!"
Чеченцы смотрят на журналистов, как на бройлерных куриц, - всегда есть
возможность выгодно, продать. Были случаи, когда газетчикам предлагали сесть в
плен в доле, - то есть полученный выкуп разделить пополам между жертвой и
захватчиком.
Военные смотрят на журналистов как на жалких штатских. Их попытки выразить свое
снисходительное расположение весьма своеобразны. Они вечно пытаются всучить в
подарок то ящик патронов, то пару-тройку гранат или ракетниц. Лично мне пытались
подарить ракету. Скажите, ну что я с ней буду делать? И как повезу ее в Москву?
п любви, как на войне
Я была единственной женщиной среди журналистов, и, когда вместе с моим
появлением в вагон вплывал чудесный запах изысканных французских духов, люди
тревожно поводили носами и спрашивали друг друга: "Странно, странно. Как будто
что-то скисло". Сукины дети!
Проводница была не в восторге от моего приезда. Она выдала мне жидкую нечистую
подушку без наволочки и заявила, что одеял и белья нет. Закончились. "Ну и
стерва", - подумала я, устраиваясь на новом месте. К вечеру меня вызвала в
тамбур для разговора проводница из соседнего вагона по имени Людмила, молодая
решительная женщина.
- Я знаю, что вам сегодня ничего не дали, - сказала она. - Про вас тут всякое
болтают. Что слава у вас дурная и ведете вы себя так, как не следует женщине
себя вести. Да только мне наплевать. Я считаю, что мы, женщины, должны помогать
друг другу. Негоже вам спать в этом свинарнике с толпой мужиков, вы тут с ума
сойдете. Есть у меня одно свободное купе, мы его держим в резерве на случай
визита какого-нибудь важного гостя. Самое главное, вы там будете одна, сможете
раздеться и выспаться. Я и белье вам дам, и свечи.
Бывают же на свете такие хорошие люди!
Я чудесно устроилась, насколько это было возможно в здешних условиях. И сначала
мне нравилось, что все друг друга знают, и от этого очень весело и приятно. И
много отличных собутыльников. И эта непринужденность в обращении, которая свойственна
большинству журналистов. И можно не-Плохо провести время, если, конечно,
умеешь отличать шутку от оскорбления и не обижаться, когда на тебя что-нибудь
проливают или прожигают тебе ^ сигаретой.
Только работать невозможно. Журналистов возят маленькими официальными
табунчиками под строгим присмотром цензоров, которые желают контролировать всю
информацию, поступающую в прессу. Так нас отвезли в аэропорт Грозного, где перед
23 февраля устроили парад. Почему заранее? Да потому что боялись
террористических актов в День Советской Армии.
Это -было эффектное зрелище. С неба спустились на вертолетах Рушайло,
Ястржембский и прочие важные шишки. Под музыку духового оркестра бравые омоновцы
печатали шаг. Можно было прослезиться, когда героев награждали официальные лица.
Рушайло был очень хорош в военной форме и фуражке. Почти красавец.
Пришел черед награждения именными часами чеченцев, бойцов Гантемирова, и тут
случился конфуз. Гантемировцев вызывали по фамилиям по списку.
- Мурсалиев! - прокричал один из помощников Рушайло.
Тишина. Снова выкрик:
- Мурсалиев!
Нет ответа. Негромкий голос из толпы:
- Переметнулся на другую сторону.
Народ захихикал, стараясь держаться в рамках пристойности. Рушайло сам улыбался
уголками губ. Уж больно комичной была реплика.
После парада награжденные бросились фотографироваться на память с большими
людьми. Чеченцам было начхать на московских гостей, а может, они просто не
знали, кто это такие. Зато они окружили меня плотной стеной, и один из них,
скаля в улыбке золотые зубы, ткнул в меня пальцем и сказал:
В любви, как на войне
- Вот с этой хотим сфотографироваться! Я залепетала что-то вроде:
- Да пожалуйста-пожалуйста! Журналисты делали снимки, ухмыляясь так, что
стало худо. Я чувствовала себя белой овечкой в стаде волков. А ехидный Олег
заметил:
- Ну, все. Теперь пошлют твоей маме в Хабаровск фотографию с надписью "Ваша
дочь у нас. Готовьте деньги на выкуп".
- Дурацкие шутки! - рассердилась я и пребольно ударила его в бок.
После праздника мы на вертолетах вернулись в Ханкалу, в наш вагончик. Вечером
мы, как всегда, пили и не знали, что над нами собирается гроза. Было очень
душевно, потому что на смену старой группе НТВ приехала новая и привезла собой
ящик водки. И оператор, у которого было сразу две клички Че Гевара и Беспред ел
ьский, очень мило напился и все время уговаривал меня стать крестной матерью его
ребенку. Он так наклюкался, что общим решением постановили: "Этому коню сена
больше не давать".
В разгар веселья явился мрачный начальник пресс-центра в Ханкале и заявил:
- Вы трое! - он указал на Олега, Витю и меня. - Завтра вы возвращаетесь в
Моздок.
- Это с какой стати? - удивилась я.
- Вы приехали неорганизованно.
- Чего-чего? Неорганизованно? Что это значит? * нас официальные аккредитации, и
мы представляем разные издания. Мы и так организовались сами по себе в группу.
Я тут ни при чем. Есть распоряжение из пресс- в Моздоке.
- Ах, вот как!
66 Дарья
Асламова!
Я ни минуты не сомневалась, что все дело во| мне. Ребят убирают заодно, для
приличия, чтобы! нельзя было придраться. Они там, в Моздоке, про-1 нюхали
наконец, что мы нелегально прорвались в] Чечню. И теперь пресс-центр в ярости,
что ужасная! Дарья Асламова, эта шлюха насилует армию и раз-| лагает ее изнутри.
Дебилы. Как я ненавижу эту по-1 роду тыловых крыс в погонах, которые зарабатыва1
ют себе боевые ордена, ничем не рискуя, с форму-1 лировкой за "предотвращение
утечки информации в j прессу", которые живут по принципу "как бы чего! не
вышло". Война - это питательный бульон для| микробов такого рода.
Но ничего у них не выйдет. Скорее рак на горе| свистнет и рыба запоет, чем я
буду плясать под] чужую дудку. Я не принадлежу к числу людей, кото^| рых легко
обескуражить, и я достаточно пьяна, чтобы не церемониться.
- Вот что, - сказала я, переведя дух. - Вы,; может быть, завтра и поедете в
Моздок, я лично не собираюсь. Я поеду тогда, когда закончу свою рабо-^ ту и
когда мне это будет угодно.
- Вы не можете здесь остаться.
- Это что, депортация?
- Я бы на вашем месте не стал бы употреблять ¦ такие выражения.
- Но именно так это и называется - депорта-ция трех журналистов ведущих изданий
страны. Как вы это еще объясните? Вы думаете, мы будем мол-1 чать? Если вы
решите вывезти меня на вертолете, вам придется нести меня к нему на руках,
потому что двигаться я не собираюсь. А еще попрошу ребят из НТВ заснять это на
камеру. Как вам это понравится? И что там у нас насчет свободы слова?
В любви, как на войне
- У нас в вагоне мест не хватает.
- Для всех остальных хватает, а для нас нет? Имейте в виду, вы сейчас
разговариваете не с дрянной девчонкой Дарьей Асламовой, а с корреспондентом
"Комсомольской правды". И оскорбление вы наносите не мне, а газете.
Мы еще долго пререкались в сгущающейся темноте вагона. Под конец шумного спора
начальник пресс-центра заявил: "Я все сказал". Сказал, как отрезал. Развернулся
и вышел. (Наверное, кто-то ему объяснил, что настоящие военные уходят именно
так.)После его ухода начался треп с водкой пополам, перекуры в тамбуре, какие-то
перешептывания по углам, кто-то кого-то просит выйти на минутку, в общем, вся та
муть, которая сопровождает любой скандал. Я легла спать с тяжелым ощущением, как
будто у меня на груди сидит крыса, толстая и хитрая, с длинным шершавым хвостом
и маленькими умными глазками. И нужно выпить немало водки, чтобы эта крыса ушла.
Я лежала и думала, почему всегда так бывает, что я при всем своем простодушии и
неумении хитрить вечно оказываюсь втянутой в водоворот странных, изнурительных
скандалов без всякого повода с моей стороны. Чертовщина какая-то!
Утром нам сказали, что мы можем остаться еще на два дня, и я не преминула
заметить, что я-то останусь на столько, на сколько захочу. Но уже и так было
ясно, что нас решили не трогать.
По отдельным репликам моих товарищей я поняла, что ночью что-то произошло,
касающееся меня, но все стесняются сказать и отводят глаза. Когда я приперла их
к стенке, выяснилось, что виной все-МУ маленький очкастый репортер по кличке
Джав68
Дарья Асламое
дет, человек худой, хилый, умученный беспокойны" характером и собственными
мелкими интригами, ядовитым, как жало скорпиона, языком.
Ночью, когда почти все в вагоне спали, Джавдет] подошел к Олегу и тихо спросил:
- Слушай, ты с ней трахаешься?
- Нет, - ответил удивленный Олег.
- Знаешь, старик, проблема в ней, а не в вас. На нее в пресс-центре имеют зуб. Я
мог бы все уладить. Если ты поможешь мне ее трахнуть, я договорюсь, и она уедет,
а вы останетесь. Никто вас не тронет. v I
Можно себе представить, как далеко послал его I Олег!
Меня передернуло от омерзения. Что за рыскаю-1 щий мелкий подлец этот Джавдет! Я
была мрачнее j тучи. Как все скверно! Если я не отделаю этого по- 1 ганца, то
себя уважать не буду.
В вагоне с утра не было электричества, и я ушла пить чай к съемочной группе РТР,
которые жили в отдельном вагончике и имели собственный генера- | тор. И там, как
нарочно, натолкнулась на Джавдета. ] Он был, как всегда, вызывающе нахален,
агрессивен и с тяжкого похмелья. Но видно, что-то грызло его, потому что глаза у
него бегали больше обычного.
Помимо журналистов в вагончике сидел какой-то веселый военный чин.
- Да бросьте вы чай! - сказал он мне. - Давайте лучше водки выпьем. У нас и
закуска имеется.
Он открыл маленькую кастрюльку, где лежала вчерашняя посеревшая холодная
картошка, посы- 1 панная мелкой солью.
- Ладно, - согласилась я. - Водка с утра не помешает.
В любви, как на войне
Вояка разлил водки на пятерых, все взяли стаканы, и тут я сказала, посмотрев на
Джавдета:
- А с этим подонком я водку пить не буду. Несколько секунд все молчали.
- Ты что, совсем офигела? - сказал Джавдет.
- Да пошел ты!
Я не была настроена ломать комедию вежливости.
- Ты отлично знаешь, о чем я говорю!
Судя по всеобщему молчанию, остальные тоже отлично знали.
- Что ты себе вообразила! - закричал Джавдет.
И тут я стала употреблять такие выражения, которые никогда не повторю перед
дочерью. Все то дурное и злое, что копилось во мне со вчерашнего вечера,
вылилось разом, принеся мне огромное облегчение. Джавдет находился прямо в
фокусе моего докрасна раскаленного гнева. Я не пай-девочка и не ангел, пора бы
всем это усвоить. Если меня обижают, я позволяю себе быть девкой и не
стесняться. А подонков я встречала и почище. У меня богатый опыт.
- Легче на поворотах! Я ведь могу и на хуй послать, - вдруг сказал Джавдет.
Тут я развеселилась.
- Да ну! Сделай это, а я посмотрю! Сделай это прямо сейчас, при всех. А потом я
крикну своих ребят и погляжу, что будет.
Он промолчал. А что тут можно было сказать? Потом оделся и ушел.
И все-таки ему начистили физиономию. Но не по моему поводу. И вот как это
случилось.
23 февраля пить начали с утра, поскольку гене-Рал Трошев лично привез
журналистам три бутылки в°Дки. Генеральскую водку даже до вагона не донеси,
оприходовали прямо на улице. К вечеру страс70
Дарья Асламова
ти накалились. Сцепились два оператора (клички -J Андерсен и Кекс). Каждый весом
под сто кило-| грамм. Дыша друг другу в лицо смесью водки и лу-1 ка, они встали
в проходе вагона как два быка.
- Ну, вдарь, вдарь, - кричал Андерсен, под-:! прыгивая, как боксер. - Я на своем
фэйсе держу! удар под 80 килограмм.
И Кекс вдарил. Вся эта орава троглодитов, бывшая когда-то цветом российской
журналистики, на-Ш блюдала за боем и, что называется, лопалась от смеха."
Джавдет пытался разнять дерущихся, за что и схлопотал по очкам. Несколько секунд
в вагоне стояла мертвая тишина. Вид у Джавдета был такой, что, еже^я ли он
укусит человека - тот сдохнет от бешенстваД "Я тебя убью", - просто сказал
Джавдет Кексу и ушел.
Первый раз его перехватили, когда он с ракетни^Я цей ворвался в вагон и
попытался напасть на Кекса. Ракетницу отобрали, самого Джавдета скрутили йЯ
выставили вон. Второй раз его поймали на рельсах, когда он, бормоча что-то себе
под нос, с двумя гранатами в руках пытался подорвать весь вагон. Встревоженные
иностранные журналисты, проживающие в соседнем купейном вагоне, выскочили на
улицу. Там они и стояли в грязи, переминаясь с ноги на ногу и нервно грызя
ногти. Джавдета с помощью водки и уговоров увели, а в вагоне выставили охрану на
всю ночь во избежание эксцессов.
Обо всем случившемся я узнала уже после, поскольку 23 февраля я уехала в Грозный
с фотографом Геной по кличке Тяжеловес. Это было делом принципа, моментом куража
- отпраздновать День Советской Армии в Грозном, куда журналистам строго-настрого
запретили въезд. Все боялись терактов, потому что чеченцы обещали отметить этот
праздник по-своему, со взрывами и большим
...Закладка в соц.сетях
