Жанр: Лирика
Фосфор (сборник)
...но обладать сверхъестественным
воображением, чтобы ее себе представить. К тому же то, что он осел в
тех краях, не новость. Если не ошибаюсь, он живет в Квинс? Как ты
понимаешь, желания переписываться с ним у меня нет, поэтому не совсем
понимаю, зачем тебе вся эта затея? Ну, у него, верно, и подавно нет
никакого желания. Насколько я помню, мы и простились тогда, в 74, как
будто уже давно расстались. Так все тогда и было. Словно проживалось
во второй, в третий раз. Одно и то же. До одурения одно и то же.
Наверное, ты не забыл все эти проводы, последние пьянки перед отлетом,
красные от недосыпа и лихорадочного (вот, не верилось!) счастья
глаза... Унизительные просторы аэропорта -Господи, словно Дантово
чистилище, - каким он тогда казался огромным, пустым, ну, и так далее.
Скажу сразу, меня вовсе не тронуло твое повествование о судьбе
нашего... скажем так, приятеля. Ну, не стал знаменит, ну, влачит
какое-то там скучное существование, ну, что-то еще. Какое мне дело? К
слову, в нашем возрасте я не вижу никакой разницы между Бронксом и
Шувалово-Озерками. К тому же, я лишь усилием воли заставляю себя
говорить с тобой... и о нем. Знаешь, я счастлива. А знаешь почему?
Потому что старею. До того мне все это осточертело! До того скучно!
Кстати, если забыл, как мы живем, напомню: я вот пишу тебе, а мне надо
бежать раздобывать продукты (интересно, где-нибудь еще говорят о еде в
таком абстрактном тоне?), потому что завтра уходить на весь день, а
мама уже не ходит. Совсем не ходит. Вон, радостно машет, передает
привет. Как ты думаешь, а может быть, она прикидывается? И, когда меня
нет, тайком бегает на канал Грибоедова жрать дармовой суп? Ну, для нее
наступил просто Рай, - газеты, немцы суп бесплатный дают, пенсию
увеличили. Опять-таки, 5-е колесо до утра смотрит и всякие прочие
радости! Как бы с таких сладостей не испортить моей канарейке желудок.
С каким удовольствием я взяла бы и расколола ее тихую розовую голову
сахарницей, вот этой, с пастушками, да только - жалко. И не понять
чего. Себя? Ее? Сахарницу? Дождалась. Поэтому попытаюсь коротко
ответить на твои вопросы. Первое. Рукопись его исчезла вместе с ним.
Не знаю как, но, вероятно, ее по традиции увез тогда кто-нибудь из
журналистов, из приезжавших тогда на процесс или - задолго до суда он
сам отвез рукопись в Москву и с кем-нибудь переправил. Во всяком
случае, о ней здесь ни слуху, ни духу. Но, я хотела бы тебя спросить
вот что... Положа руку на сердце, скажи, веришь ли ты, что рукопись
была? Была вообще? Не хочется говорить, но со стороны твои
романтические поиски кажутся немного смешными. Хотя, кто знает, может,
ты решил на этот раз сыграть роль адвоката поколения перед, так
сказать, лицом истории? Ну, а если никакой рукописи или книги в помине
не было? Ты никогда не задавался таким вопросом? Нет? Спросишь, а что
было? Ну, знаешь, милый, было разное. Могу напомнить. Но не нам и не
сейчас вспоминать. Хотя ты, как погляжу, отнюдь не промах по части
воспоминаний, если судить по твоему последнему фильму. Но что за
натура! Ведь надо же! - ничего из того, что говорил сто лет назад, не
забыл. И все-таки, к памяти хорошо бы тебе поиметь еще кое-что. Ладно.
О рукописи мы говорили. О твоем фильме тоже. Поздравляю. Осталось
высказать умиление по поводу твоей ностальгии. Телефон наш
изменился..." Подпись. Число уже было. Число было прежде. Прежде слова
было число, чистое, как зола. Ни одна тень не касалась его, пробегая
словно по водной глади.
Так неподвижна в движении. А понизу кровавым пером плавника по
незримому мгновенному извиву, подобно наваждению подводный лет
красноперки в зыбкие зеленые глубины аркад моста, словно золотая
фессалийская пластина, поведенная от жажды, подобная чешуе, в которой
искрится резью соли еще одна, рассыпанная по струне утоления.
И потому я хотел бы успеть сказать (невзирая на то, что, как ты
понимаешь, времени высказать тебе это лично не остается вовсе, а
письмо, ежели все произойдет близко к тому, как намечено сценарием,
также читать будет некому, - вряд ли глаза мертвых различают почерк
живых), что ты была права, когда догадалась (или, если угодно, когда
была уверена, когда знала) о не просто совпадении относительно твоей
встречи со своим будущим (теперь почти бывшим) любовником, но о том,
что он был избран мной, избран из многих, казалось бы годившихся на
эту немудреную роль. Нет, право, была в нем, вмиг подкупившая меня его
небесная глупость, годившаяся вполне на то, чтобы должным образом
ограничить круг его функций в нашем (не пытайся уверить меня, будто ты
находилась в неведении!), именно в нашем замысле. Я более, чем уверен,
что именно этот, сделанный мной, выбор был тотчас угадан тобой, как
первый шаг по пути, который нам надлежало пройти всем вместе, что
также являлось частью общего сюжета, вплетавшего, между тем, в
собственное развитие твою волю, твое решение, твое согласие - твой
ход, иными словами, твое знание, о котором, вне сомнения, мне стало
известно еще до того, как я увидел его, пораженного твоей красотой,
великолепием, умом (возможно, чем-то другим, чего мне не удалось
узнать за годы жизни с тобой), идущего тебе навстречу сквозь ливень в
садах дона Гарсиа Толедо, сквозь мокрые кусты кизила, обрушивающие
воду куртины - набрякшие поля широкой шляпы, усик телефонной антенны,
разошедшиеся полы пальто, вода стекает за шиворот прилипшей рубахи,
обувь также участвует в представлении пейзажа и погоды, испуская при
каждом шаге фонтаны воды. Он проходит китайский мост. Зонты,
преображая конфигурации письмен их покрывающих, срывались в небо, что
напоминало погоню на каких-то поддельных гравюрах - твоя рука не
сопротивлялась.
И без чего невозможно было бы двинуть всю эту в действительности
простую до невообразимого машину. К сожалению из-за своей недалекости,
скажу даже тупости, он не смог рассчитывать на нечто более
увлекательное, нежели роль свиньи, которую утром валят под нож. Он
был, как бы это сказать, просто... обречен на эти вскинутые в
горестном изумлении брови, на унизительное метание полуголым по
комнате5, наконец, на все эти слащавые описания в будущих баснях. И то
сказать, как же-как же!.. Кровь хлещет по стенам. Бойня. Реками льется
на улицу, вытекая из-под дверей... Кажется так, смеженные веки...
сумрак... ирисы. Много ирисов. Крыс. Спустя время и время. Тем не
менее, кровь замечательный колер, которым так любит раскрашивать
собственное однообразие история, любовно создавая иллюзии третьего
измерения, не придавая особого значения факту, что лишь только
благодаря ей история и добивается столь божественной монотонности,
стирающей все попытки избежать участи пресловутого зерна в жерновах. И
если для того, чтобы укрыться, необходимо обратить на себя внимание,
то для того, чтобы обнаружить себя, надлежит в той же степени стереть
какие бы то ни было различия с окружающим - стать таким, как все. И
это тоже побег. Канистра с бензином. Свистящий, серебряный диск солнца
струится. Маки.
Но меня зовут. Ах, как некстати, как не вовремя, восклицаю я! Сегодня
____________________
5 Из свидетельства членов судебного жюри, посетившего дом князя дона
Карла Джезуальдо де Виноза: "он (дон Фабрицио Карафа герцог
Андрийский) был одет только в женскую шелковую ночную сорочку с рюшами
черного шелка. Один рукав был красен от крови; и упомянутый герцог
Андрийский был весь в крови, и в колотых ранах. В той же комнате
находилось ложе греха с зелеными занавесями, где, утопая в крови,
лежала донна Мария, одетая в свою ночную сорочку"
охота... Сизый иней на камышах, над лагуной жемчужно-молочная
поволока, - сколь неуловимо тускнеют цвета... Помнишь, как в последнюю
осень мечтал об охоте бедный клоун, Тассо? Уверен, кстати, был влюблен
в тебя безумно. И все же я не могу отказать себе в наслаждении, хотя
бы на несколько минут, продолжить нашу с тобой беседу, попутно
позволяя себе задуматься над многим (и что возможно только с тобой...
быть может, тебе даже не вообразить, чего мы лишаемся) но, что, к
прискорбию, не желает принимать определенной формы... Это
единственное, что порой меня удручает. У меня пересохло во рту.
Поэтому, музыка. Для иных она лекарство для ушей. Другие открывают
глаза, чтобы ничего не увидеть. Музыка беззвучна. Крысы и цветы это
понимают. Поэтому ее можно слушать вечность, которой точно так же нет,
как и музыки, но которые существуют бесспорно. Я слышу, ты
спрашиваешь, размышления ли это? Вероятно, твоя смерть, которую мы
обсуждаем с тобой здесь и сейчас, уже существует как непреложное
намеренье (отчасти свершенное в моем желании), входящее в мою речь
непреодолимой пропастью, - и ты будешь права, заметив с присущей тебе
четкостью, что смехотворно разговаривать с тенями, населяющими
воображение, - лишающей мою речь единственной возможности быть, ибо,
что преодолевать мне в ней?6 что превзойти мне ею?.. конечно, если мы
не ангелы и не сообщаемся друг с другом, минуя слова, входя в головы
друг другу, как то утверждал Данте. А коль скоро так, то и возможность
ее как таковой станет совершенно несущественной спустя несколько
часов. Представляю, как ты будешь смеяться, узнав, что накануне я
сменил в двери твоей спальни настоящий замок на деревянный! Поверь, я
осознаю, до какой степени это глупо выглядит, но без подобных
эффектов, согласись, наше бурное свидание лишится очень важного
элемента - пошлости. И все-таки. Вопреки всему. Продолжая. Поскольку
рано или поздно речь заходит о том, что кому-то необходимо сравнить
свою жизнь с чьей-то, наступает пора, когда от человека требуется
только одно - рассказать правду о своей жизни, все остальное уже
никого не интересует. Незримое проверяется зримым. Логика такова - я
____________________
6 "Все раны княгини находились в области живота, особенно в тех
местах, которым более всего должно было блюсти непосредственно
верность и чистоту" - из рукописи, находящейся в библиотеке
Бранкассиа, Неаполь.
смертен, но смертен и ты, отсюда - твоя жизнь дает возможность
избежать ряда ошибок, которые влекут за собой смерть, однако это -
второй план. На первом плане иное. Свидетельство того, что
нескончаемый и монотонный ряд поступков, действий и прочего есть не
смерть, а ей обратное.
"Москва. 5 мая. Твое письмо терпеливо прождало меня с марта. Подумать
только. Ума не приложу, ты, наверное, в Крыму? К телефону никто не
подходит. А мама? Навеки поселилась в миске бесплатного супа? Боюсь,
что мое письмо тебя не застанет. Хотя, какой к черту сейчас Крым! И
все-таки уверен, рукопись книги осталась где-то в Ленинграде. Ох, ты
представить не можешь, как она мне нужна! Пойми, я тут рассказал одним
итальянцам - Джезуальдо ведь ихний! - про все его заморочки, и они
вроде как стали чесаться, вроде, готовы двинуть колеса, хотя, знаешь,
я по привычке, наверное, присочинил многое сам, но даже не в этом
дело, он мне нужен как не знаю кто! - даже не он, а его этот проклятый
роман. Ты не представляешь - Гринуэй или Зельдович те бы скисли на
года два. Ну, и ему бы, конечно, отломилось. Сам Бог велел! Но мне
нужна книга. То есть, он уехал в надежде, что либо ты, к примеру (не
волнуйся, я просто пытаюсь предположить ход его мысли), либо кто еще
(вокруг него вечно крутились какие-то "писатели") отправит ее вслед, и
там он ее уж как пить дать опубликует. Как видишь, что-то все-таки
случилось, то есть, ничего не произошло... Потом он пропал, как в воду
канул. В том письме я тебе говорил, кажется, что весной нашел его...
Да, но только я не сказал тебе, каким я его нашел. Все - сплошная
случайность. Меня привел к нему знакомый скрипач, который, благодаря
своему сносному английскому (дитя застоя), устроился в Бруклинский
собес, - крутится с эмигрантами и черными, пособия и прочее. Впрочем,
это другая история. Дело, конечно, совсем не в том, как я "имя
выронил", а скрипач-чиновник отозвался. Как бы то ни было, вечером мы
со всеми нужными пакетами аж с Астор Плаза добрались к нему на
Брайтон, - его дом находится у океана. Свежо!.. Но незачем все это
описывать, ты и сама там бывала. Впустила нас какая-то толстуха из
Кишинева. Да, они уже освоили, что такое настоящий замок...
полицейский. Сели на кухне. Выпили по стакану. Скрипач выложил пиццу.
С луком! Ненавижу. Потом во рту, как фольгу жевал. Месяц изжоги.
Ждали, когда вернется. Толстуха в дверях. Предложили ей вина.
Отказалась. Сказала, дескать, не может пить "это кислое говно".
Слышала, Кьянти она не может пить! Мы спросили, где ее сосед. Она
сказала, что сегодня точно не придет. Выпили еще и спустя некоторое
время засобирались. Поднялись и попрощались. На всякий случай я решил
заглянуть в комнату. Так, просто, на всякий случай. Я знал, что во
второй раз меня сюда ни за какие пряники не затащат. Свет в комнате не
был включен, а у окна что-то сидело. В кресле или качалке, кажется.
Океан был совсем темный. Потому, наверное, шумел очень отчетливо. Я
кашлянул. Нащупал выключатель и включил свет. Хотя и без света знал,
что это он. Но когда зажегся свет, подумал, что ошибся. Знаешь эти
редкие, мертвые волосы? Их особенно много в районе Гороховой и Садовой
- в свое время портвейн лился рекой. Ну так вот, сквозь такие, значит,
златые кудри я увидел огромную сизую шею. Скажем, откровенно
незнакомую шею. У шеи, должно быть, были глаза, потому что шея издала
неприличный, какой-то хамский смешок. Как-то неудобно запрокинув
голову, он повернулся ко мне, оставаясь неподвижен чудовищным, отечным
телом, - и этот, значит, смешок. Надо сказать, что мне захотелось,
действительно невыносимо захотелось подойти вплотную и пнуть его ногой
так, чтобы из него на пол потекло. Может быть, я даже сделал шаг, но
он снова принял прежнее положение и замер. Все-таки я подошел. Чтобы
удостовериться. Так, на всякий случай. Глаза его были сосредоточены на
чем-то, что, должно быть, находилось у самого горизонта и что другим,
в том числе и мне, было недоступно. При всем том, лицо его было
спокойно, как если бы он меня не видел и не слышал, как если бы он
находился один в комнате и смеялся окружающим его ангелам. Почему нет?
Лицо его не выражало ни любопытства, ни недовольства. Оно вообще
ничего не выражало. Оно, скорее всего, было не в состоянии ничего
выражать вообще, кроме самого себя, - всяких там непроизвольных
сокращений некоторых мышц и пр. Нитка слюны связывала угол его рта с
плечом. Надо сказать, довольно хрупкая связь для сохранения единства
тела и души. Он действительно находился в комнате один, впрочем, как и
в своем теле. Судя по виду, он находился так уже давно. Как давно,
никто сказать бы не рискнул. Пять, семь, десять лет? Мне не
представилось возможным проникнуть в его одиночество. Такое
одиночество охраняют совсем другие сны. Я не по этой части. Через
тридцать минут я уже шел по Лафайет домой. Теперь ты понимаешь,
насколько бессмысленно было спрашивать его не только о книге, но о чем
бы то ни было? В 74 я простился с высокомерным, снедаемым "внутренним
огнем", Художником, а в 91 году встретился с пускающим пузыри идиотом.
Но меня волнует не он, меня волнует Джезуальдо, все, абсолютно все,
что имеет к нему отношение! "...""
Конечно, потом мы обнаруживаем, что научились обращаться с рядом
магических вещей - числа, карта, часы, алфавит, воспоминания,
гениталии, записная книжка, зимний день, сны сада, фотографии. Подобно
многим другим (и все же список их не бесконечен) они напоминают
зеркальные острова разлитой когда-то ртути, плавающие в водах
сновидения амальгамой, подоплекой, затаенным отражением per se. Их
конкретность и реальность, перетекающая друг в друга, изменения друг
друга изначально подобны мне самому, пишущему, реальность которого
чаще и чаще теперь напоминает реальность deja vu. И таким образом то,
что сейчас всего более недоумевает уже даже по поводу собственно самой
существенности своего недоумения, то, что по привычке и в силу целой
сети договоренностей с другими, называется моим "Я", с тем чтобы
обрести дистанцию, и от имени которого я продолжаю вести речь - оно
имеет, вероятно, все основания полагать, что родился я сейчас, здесь,
в данный миг, и что все происшедшее со мной и предусмотрительно
развернутое как бы во времени, есть явление не ложной памяти, но
чужой, той, которая меня вожделеет, как некий пример, и которой, при
всем том, у меня нет никаких оснований не доверять - но с другой
стороны правомерен вопрос, какое различие в том, что я родился 3
февраля в дождливом Провансе, а не 44 сентября в лессовых горах Китая?
Раздраженность тона ранее принималась собеседующими как искренность
(откровение крика, не столько физиологического, сколько риторического,
жеста, особого пафоса) в отстаивании "позиций" или критике идеологии.
60-е и 70-е, насколько помнится, были преисполнены этой
раздраженностью, обращавшейся к священным письменам с такой же верой,
как позже к Витгенштейну, Фуко, Бахтину... Но дело в том, что и
трактат Ту Шуня о созерцании дхарм и размышление Деррида о Малларме и
прочее являются по сути иллюстрациями друг к другу. Проблема
искренности исподволь перетекала в сопредельные проблемы истинности
едва ли не с эсхатологической маниакальностью. Как ни странно,
прилежно стирающая какие бы то ни было предпосылки "индивидуальности".
Что в свой черед увлекало почти всех без исключения в область
сомнительных аллегорий и не всегда правомочных аналогий: мир снова
читался как Книга, в которой каждый знак имел свое сокровенное,
таинственное, подвластное лишь интерпретации посвященных, значение.
Никогда этика не была столь притягательна для умов. Для чего, однако,
требовалась известная лингвистическая определенность в отношении
процессов, ускользавших или не подпадавших под власть удобных
представляющих моделей. Удивительно, как много кричали7 в ту пору,
заметил он. Читая беллетристику (прогрессивную), написанные тогда или
о той поре вещи, легко можно в том убедиться - зачастую прямая речь
завершалась ремаркой: "закричали - он/она". И действительно, кричали
много; по-разному, хотя, скорее всего, поводом служило опять-таки
раздражение и какое-то трудно постижимое нетерпение. Чем ближе
Тарпейская скала, чем ближе к личному отсутствию - отсутствие общее,
общественное, мораль, тем громче звучат голоса. И это понятно, сказал
он, преимущественно именно этому обстоятельству обязана московская
словесность, казалась бы, совершенно другого толка, но "кричащая" с
таким же странным сладострастием (и поныне) даже в попытках описания
собственного крика. Дело не в боли. Иное.
Меж тем, невзирая на кажущееся разнообразие манер, стилей кричали както
гладко-монотонно. Порой, казалось, человек кричит и вот-вот
изойдет, его вот-вот не станет, а присмотреться - видишь, что он
погружен в тончайшую неземную грезу. Возможно, при определенных
обстоятельствах крик кажется единственным способом "ускорения
времени", но тогда, опять-таки, является, наверное, и проявлением
раздраженности его"медлительностью". Я слушал, курил, мы двигались в
сторону сада Академии художеств. Там было туманно, вечер серел
явственней. Падали желуди. "Как же ты не понимаешь!" - закричал он.
____________________
7 По желанию слово может быть замещено "шептали".
Нет, не понимаю.
И не понимал. Кому бы я ни писал, я всегда нахожу возможность
(привычка) сказать несколько слов об идиоте, который упоительно кричит
в соседнем доме, иногда срываясь чуть ли не на вершины каких-то
очевидных оперных рулад. Кричит он обычно накануне перемены погоды.
Соль разъедала обувь. Может быть, в преддверии магнитных ураганов. Мы
создаем то, что в перспективе должно создать нас. Перемены ролей в
неукоснительном сослагательном, управляющем повествованием. Прошедшее
время в итоге становится декоративным, оно есть как бы настоящее
повествования. Мы упустили время. Меня выпустило, наконец, из своей
власти "зрение". Я также упоминаю и о мальчике (ничто не мешает мне
предполагать, что это не мальчик, а девочка), играющем на скрипке.
Многие теперь в письмах спрашивают об успехах того и другого, как бы
напоминают мне, что, вероятно, в своей поспешности я забываю о них
написать, о них, к которым уже привыкли, которые стали составными
текста, речи, моей реальности, образующейся там и возвращающейся ко
мне объектом одновременно обязанным существованием мне и воображению
другого. И впрямь, подчас я о них забываю. Не кричат, не играют на
скрипке - и забыл. Мне нравятся ранние групповые портреты Хокни.
Полная разбалансированность жестов-интенций и "фальшивая" дискурсивная
логика в поэзии Э. Дождь выравнивает среду опосредования, расправляя
звучание электрички. Электричества или Электры. Лучеобразная лень.
Коричнево-фиолетовое собрание сочинений И. Бунина на полках кафедры
славистики. После разговора с Хьюзом Лин говорит, что когда мы с ним
перешли на русский, наши лица страшно изменились. Точно так же был
изумлен я на Бруковском Вишневом саде в Нью Йорке, когда с первой
секунды, с первой реплики актеры стали театрально кричать, что вмиг
подвинуло меня на предположение какого-то иного, "бруковского" хода в
игре, и что через несколько минут, когда я пришел в себя, рассеялось,
оказавшись обыкновенной, даже несколько приниженной, эмоциональностью
английского языка. Шарлотта ела огненные шары. По мнению Синявского,
"провинциальность" Гоголя, его неумение пользоваться-использовать свой
язык (в привычном деле рассказывания историй!) в той мере, как
использовали его жившие тогда в столице, и было импульсом его
лингвистического личного опыта. Кажется, так. Вероятно так. В самом
деле, и языковая анормальность, бесконечное отклонение от узуса - есть
Гоголь, его нескончаемое радение о памяти и постоянное забывание
всего, наращивание забывания, разрушающего цензуру установления,
инструкции, дня. Но - можно провести другую аналогию. Например, с
индейцами племени Хопи. Безусловно, это частное наблюдение. Но,
возвращаясь, к предыдущему, к временам крика..., к временам
"искренности", "откровенности". Нетрудно связать немногие внутренние
побуждения, мотивы, действительные и по сию пору (к слову, здесь
уместно Лиотаровское meta-recite) в обыкновенном, обыденном дискурсе.
Например (из недавнего газетного опроса), около 70% - или что-то около
того - опрошенных советских людей наибольшее счастье в своей жизни
"находят в детях". В любом конкретном случае (за редкими исключениями)
это утверждение - чистая ложь, поскольку нигде не существует такого
жестокого и постыдного равнодушия к ребенку как таковому, к этому
ребенку лично. Но в широком смысле, вероятно, это утверждение есть
правда, так как, по-видимому, выражает пресловутое коллективное
бессознательное, - опять-таки, нигде так много не уделяют внимания
детям вообще, нигде так не отчетлив мотив архетипа младенца и вины
"взрослых", искупаемой в его жертве. Расчлененный в воспитании.
Литература, фольклор и так далее. Дневная жизнь. Кинотеатры. Вечер.
Удивительна сегодня растерянность тех, кто свидетельствует о
"разрушении культуры и ценностей". Книги перестали быть фетишем,
всяческие театры и зрелища, бывшие чуть ли не мерилом существенности
обще-жития и пр. также теперь не зависят от публичности. Посещение
того или иного представления стало делом абсолютно частным, отсюда
растерянность. Конструкция, архитектура этого архива рухнула вмиг. Вот
и я уже с 1969 года не смотрю никаких спектаклей. Более всего мне
претит посещение так называемых хеппенингов, actions, выставок, уже не
напоминающих даже деревенские танцы. И мне безразлично - Достоевский
ли то, Набоков, Беккет или XYZ. В темном зале неуклонно клонит в сон,
невзирая на окружающий шум. Я проспал в Вишневом Бруклинском саду в
общей сложности минут семь... На спектакле Crowbar я засек время и
выяснил, что Чарльз Бернстайн проспал около шести минут. Если бы не
Ван-Тинген с барабаном, возглавлявший хор ангелов (около пятидесяти
хористов и хористок с пластиковыми крыльями!), Чарльз проспал бы до
конца. С другой стороны, не следовало бы обедать перед представлением.
Обед, вино, внезапный холод, потом тепло зала, полумрак. Двойной кофе,
пожалуйста! Два двойных и водку. И никаких "симулякров".
Подозреваю, что порядок таков. Потсдам. Росто-на-Дону. Винница.
Ленинград. Сквозь них, как сквозь сито, просеиваются бесчисленные
города и населенные пункты. Втайне наслаждаясь безнаказанной гибкостью
их именований. Доведенное до предела смысла, к черте мгновенной
возвратясь бестенным и прямым, как возмездие: очередное согласование.
Покуда вновь не достигал чумных курганов со стороны Херсона. Крым
падал за горизонт погасшей морской звездой. Они сидели за столом с
дыркой от выпавшего сучка, привалясь к рыжему ракушечнику стены.
Вер
...Закладка в соц.сетях
