Жанр: Лирика
Фосфор (сборник)
...на
грани бытия, на грани зрения и света ¤ на краю культуры. Эта же грань,
которую поэту не суждено превзойти, является нескончаемым разрывом ¤
языком, где Бытие не мыслится, а открывается не пресловутым Домом, но
"мгновением" всех времен.
Нам не известно, быть может, смерть Бога описана Ницше не совсем
точно. Возможно, существуют иные точки зрения на это событие. Оставим
его истории. Как бы то ни было, важно не оно, хотя к концу 19 века эта
фабула занимает, пожалуй, одно из ведущих мест в словесности, ¤ важно
другое, а именно, то, что проблема языка, значения, референтности,
поэзии как экстремальной зоны речевого/письменного действия,
оказывается, залегает в "бессознательном" русской литературы с давних
пор. "Маленькие трагедии" одно из таких свидетельств. Начинаясь почти
хрестоматийно (овладением золота, присвоенного и "остановленного"
Отцом), представляя собой совершенный пример синтаксического
сознания,5 вовлекающего в игру устойчивые коды¤метафоры, ставшие
идиомами: Бес¤Фауст, Дон Жуан, Моцарт¤и¤Сальери, Пир¤во¤время¤Чумы;
эти "маленькие трагедии" предстают не столько разоблачением
скандальной сути банальности нашего ожидания, сколько кризисным
письмом, предметом которого является оно само, а не те или иные
выгодные или невыгодные положения. И все же начало их на берегу моря
(Сцена из Фауста), в конце света, в ситуации безразличия, иными
словами, на пределе Бытия пред лицом Ничто, или того, что язык
отказывается поименовывать, так как в его (языка) опыте никогда не
происходило обмена на это значение, но пред лицом чего, или в
переживании очарования и мощи чего оказывается пресным "мед земных
обольщений" ¤ такое начало есть первый миг вступления в область, где
____________________
5 Иными словами, сознания, "объединяющего знаки между собой на уровне
самой речи", которое "уже не видит знак в его перспективе, зато
провидит его развитие, его предшествующие или последующие связи".
Ролан Барт, "Воображение знака".
кончается любая власть и в преддверии чего или ни¤чего
"познающий желает единения с вещью, а видит себя
разлученным, ¤ и это его страсть. Или все должно
раствориться в познании, или он сам в вещи. Последнее ¤ его
смерть и пафос, первое ¤ его стремление все обратить в дух".
(Ф. Ницше, Неопубликованные материалы "Веселой Науки")
"Маленькие трагедии", описывая спираль, распрямляют
композиционную пружину к некоему центру6 ¤ к Пиру (во время чумы, ¤ но
почему не вспомнить другой Пир, посвященный Эросу и Знанию, эротизму
смерти?), к огню, к собственному ek¤pyr¤rosis'у, в котором золото,
обретаемое во второй части начала ("Скупой рыцарь"), становится золой,
прахом, пеплом, о чем можно говорить не как о превращении или
приращении в описании такового, но как об одновременности события
поэтического высказывания, метонимии¤палиндрома: зола¤золото¤зола в
ослепительном замыкании. Золото¤язык7, осеменяющий мир (в
символическом плане ¤ сперма¤семя, изводящее из тьмы подземной ли,
материнской ли зерно или значение), с одной стороны и есть подлинный
____________________
6 "Центр, таким образом, является горней зоной священного, зоной
абсолютной реальности" Mircea Eliade, The Myth of The Eternal Return
or Cosmos and History, tr. by W. Trask, Princeton University Press,
1974, str. 17. Однако заслуживает внимания иной анализ религиозной
мысли первобытных, архаических обществ, представленный Эмилем
Дюркхеймом в книге "Простейшие формы религиозной жизни", а именно,
отношений профанического и сакрального: "Во всей истории человеческой
мысли не существует примеров столь глубокого разделения или различия
[между сакральным и профаническим]. Традиционная оппозиция добра и зла
ничто не означает вне его, ибо добро и зло являются всего¤навсего лишь
противопоставленностью в одном ряду, в одном и том же классе, а именно
в морали, под стать тому, как здоровье и болезнь суть два различных
состояния одного и того же порядка фактов, жизни, ¤ тогда как
сакральное и профаническое всегда и везде творилось человеческим
разумом, как два совершенно различных класса, как два мира, между
которыми никогда не существует ничего общего". Это положение
продолжено Ж. Батаем в теории гетерогенности, устанавливающей "центр"
сакрального в том, что сокрыто обыденной жизнью, by common sense,
ежедневной практикой ¤ в том, что запрещено общественной цензурой. Так
¤ смерть и разложение (к слову, "чума" происходит от слова
"зловоние"), телесные экскременты (слезы, моча, менструальная кровь,
etc.), включая в себя иные траты "себя", как¤то: смех, ярость, оргия,
жертвоприношение суть субстанция священного, изгоняемая из
дискурсивности.
7 Что не противоречит значению золота в дохристианских представлениях
древних славян, связывавших золото с потусторонним, загробным миром
как атрибут Волоса (Велеса), пра-образом которого является
мифологический змей как страж мира мертвых (пересечение с культом
Орфиков) и как Змей¤Океан. Но и "соотнесенность Волоса со смертью и
вместе с тем с золотом объясняет роль денег (то есть, роль
символического, знакового обмена) в погребальном обряде..."
Б.А.Успенский, Филологические разыскания в области славянских
древностей, Из¤во МГУ, 1982, стр. 56.
Океанос, истинный предел, а с другой ¤ оно ничего не сокрывает, не
означает (нет загадки) ¤ будучи действительно "краем бездны", упоением
ею, "разрывом, брешью", вызывающей головокружение, ¤ тем, что есть
смерть, нескончаемо располагающаяся между двумя несуществующими
"прошлым" и "настоящим" в месте исчезновения, неустанно опережающего
настоящее ¤ где высказывание невозможно.
Эти маленькие трагедии, являясь сценой и зрителем, в локусе
которых постоянно разыгрывается комедия непонимания, по сути
представляют попытку преступления небытия в смерти... смысла как
такового, вернее, значимости его, что очевидно проявляется в
удивительном фрагменте "Моцарт и Сальери".
Бессмысленно перечислять нескончаемые интерпретации этой пьесы.
Но и по сию пору вызывает недоумение нежелание читать написанное.
Лингвистический (многоязычие) слух Пушкина или письменная его память
не вызывают сомнений. Можно только вообразить всю широту семантических
программ, начиная с фонем... И опять¤таки название, называние,
определение: в этой перспективе любопытна драматургия самого имени
МОЦАРТ'а - имя, входящее в имя пьесы. Интересна прежде всего риторика
удвоенного названия, хотя, конечно, в этот же миг мы упускаем имя
Сальери. И все¤таки: известно, что согласные "ц" и "с" в
заимствованных именах нарицательных в русском языке продолжительное
время были довольно неустойчивы в своих позициях. Кажется, еще совсем
недавно Царское село писалось, как Саарское село, Моцарт как Мосарт.
Эта согласная ¤ "с", вообще, имеет странную судьбу. В Древней Греции
звук "с" почитался едва ли не священным...
Но меня интересует более земная вещь. Мосарт. МСРТ ¤ поразительно
легко читается эта "анаграмма": СМРТ: СМеРТ. Игра продолжит себя в
добавлении "с", ¤ звук, знак как бы упущен по рассеянности, по
рассеянию из имени Амадей. А(с)модей... ну, и ¤ Вольфганг, стая волков
(оборотней?).
Поначалу в планы написания трагедий входила тема близнецов ¤
Ромула и Рема (вскормленных молоком одной волчицы). Замысел остался в
планах, тем не менее, наивно полагать, будто таким образом она не
реализовалась в "Моцарте и Сальери" (странно, что во всех толкованиях
и анализах никто не обращает внимания на союз "и", впрочем, как и на
последнюю реплику Сальери: "До свидания"), в этой древней мистерии
двойничества и СМеРТи¤Моцарте, в мистерии о близнецах, то есть, о
двойственности в едином, либо о весьма важной с точки зрения
грамматики категории двойственного числа. Известно, что мифы о
близнецах движимы соперничеством, распрей, кроме того, один из
близнецов репрезентирует подземный мир, тогда как другой - "горний".
Очень часто близнецов вскармливает волчица. В заключение этого
краткого экскурса в область мифологического словаря вспомним об ужасе,
который вызывали близнецы, о волках¤оборотнях, о возможности
пресуществления, превращения, перехода ¤ детерриториализации.
Словно в зеркале, в названии пьесы отражается ее конец,
вызывающий интерес не столько именем, несущим собственную конечность,
сколько "умиранием" или жертвоприношением Моцарта (кому?),
оказавшегося опять¤таки перед зеркалом влаги (бокал с вином), перед
некой отражающей поверхностью, перед собственным Я(дением) и
одновременно пред порогом видимого мира, за которым не существует
никаких ответов, только одно спрашивание, или то, что исходит от нас,
когда мы еще способны спрашивание осознавать.
Когда, ослепленные зрячестью, мы читаем эту пьесу, мы оказываемся
вовлеченными в смыслы, проясняющие себя в еще более темных,
переходящих друг в друга, сокрывающих и обнаруживающих значение в
совершенно противном, но остающихся тем, что они есть: "Но я не говорю
этого. Я не говорю так. Я не говорю иначе. Я не говорю нет. Я не
говорю не нет." ("Сутракританги")8. Именно потому рассмотрение
"взаимоотношений" Моцарта и Сальери, произведение выводов,
относительно, например, правил морали, мироустройства, которые тотчас
рассыпаются прахом, ¤ означает содержание трагедий, в которых
невозможен катарсис, которые есть только нескончаемое, асимптотическое
приближение к высказыванию, которое всегда смывает себя, которое
всегда есть приносимое в жертву жертвование, расчленение, которое
всегда есть молчание в разрыве единого.
Но каждая написанная и прочтенная в написании строка ничего не
прибавляет и не убавляет. У вещей свои сроки, время их заключено в
нас, которым кажется, что вещь рождается из ничто или же из чего¤то:
____________________
8 Философские вопросы Буддизма, изд¤во Наука, 1984.
что она живет, подобно зеркалу, отражая свой конец, что в конце концов
ее срок истекает, и она уходит, устраняясь и возникая, и так далее...
но у поэзии нет ни времени, ни сроков, нет в ней ни чего¤то, ни ни¤чего,
в ней возможно только лишь отсутствие чего бы то ни было...
иногда мнится, что одно одиночество, или отъединенность способны
уловить всю неимоверную и неподвластную речи силу "небытия",
довольствуясь постижением обратного в возвращении к одному и тому же.
...но и шага не было сделано, ни пространства, ни времени ¤
только в намерении, из которого ткется образ цели, тотчас вступающий,
вплетающий нас в понимание конечности, которая всегда впервые начинает
свое осознание себя в поэзии. Не в претворении, но в преступлении и
потере. В данный момент ¤ хотя бы интереса к нескольким незначительным
поводам, так и не ставшим началом данных замечаний, но позволившим
возвратиться к надежде, что кто¤либо из последующих за мной все же
заговорит о полуденных блужданиях по улицам во времена самой короткой
тени.
КРАТКОЕ ОСЯЗАНИЕ
И этого было вполне достаточно, чтобы. Наклонение или наклонность, или
же склонность. Через ручей лежит шаткий мост, каждый шаг идущего
отдается у него в голове, каждое колебание возвращает к мысли о
целесообразности упоминания "наклонения", "наклонности" или
"склонности".
Падающая башня, окольцованная странным желанием не удержать, но только
лишь замедлить ее падение. Чего не происходит с погружением тонущего
тела. Условием является наличие водоема, бассейна и любого тела,
удельный вес которого должен ненамного превышать удельный вес воды.
Идеальным было бы такое различие, которое не поддавалось бы
исчислению. Любовь в четырех стенах. И этого было достаточно для того,
чтобы. В итоге у каждого во взаимодвижущихся пластах "времени"
образуется некий один, запаздывающий.
Он все чаще как бы зависает, подобно башне, окольцованной желанием
задержать ее от образования или соприкосновения с окончательным
пунктумом превращения. Он зависает, растрачивая и без того ничтожное
движение, понуждая чувство откликаться ему чем-то, что в это мгновение
я назову предощущением покоя. Рассматривая все иллюстрации с
нескрываемым отвращением. Однако на то существуют особые причины, о
которых позже, когда речь зайдет о внезапном стуке в дверь, изменившем
планы многих. Не о них. Учите язык. Он в свою очередь обучит вас, как
и где ставить точки. Только не утверждай, что когда ты занимаешься
этим, ты изо всех сил стараешься держать глаза закрытыми. Только не
говори, что когда ты вот этим занимаешься со мной, ты думаешь обо мне.
О чем ты думаешь? Я думаю о том, как звук пилы мерно пропиливает
вертикальную щель в темной стене тумана, дождевого шороха, редких
всплесков отдаленных восклицаний или лучше о том, как хорошо оказаться
в такую погоду вечером у железнодорожных путей, мерцающих рельсов, во
власти блуждающих фонарей.
Я думаю о потоках и странных плотинах, которые мы строили в детстве из
снега, зачарованно глядя, как вода неукротимо размывает возводимые
нами препоны. Я думаю об этом еще и потому, что такое созерцание
являлось вслушиванием в упоительную и непонятную радость сознания
того, что любое наше усилие изначально обречено ¤ благодарным и
благоговейным вслушиванием в высшую силу всех миров, пред которой
жалкой и ничтожной казалась власть законов, к которым нас приучали
столь настойчиво, сколь и терпеливо, как к мысли о будущем. Плотина
была Богом, Богом был ручей. И мы ¤ потому что заведомо знали
обреченность наших усилий, а, стало быть, всего того знания, которому
также были обречены, потому как нас называли людьми. Следовательно, я
не могла, занимаясь с тобой вот этим, закрывать глаза, потому что
границы моего зрения есть границы моего языка, и не говоря о ручье,
плотине, отсвечивающих рельсах и тумане, лежащем в зарослях репейника,
я не смогла бы этого видеть. Мне требуется несколько больше времени.
Нет, не времени, другого, но мне очень трудно сформулировать, чего
именно, но несомненно, если дело дойдет до того, рассказ коснется
восходящих потоков и снежных плотин, метелей, мокрых волос. В конечном
счете я могу сказать, что это ¤ мысль о совмещении окружности с
плоскостью и о преодолении последней.
История побуждает к тому, чтобы знать, чем она рано или поздно
разрешается. Эта точка зрения может быть названа, если ты ничего не
имеешь против, аксиологической: ценность возникает в результате
появления сокрытого элемента (по воле случая, автора, неведения
читателя). Отсутствующий элемент является побуждающим ¤ импульсом. Я
ничего не имею против, за исключением, пожалуй, окна; оно: напротив. В
нем небо и ветви. Дальше, за ними, остальная жизнь. Возможно также
сказать, что запланированное отсутствие этого элемента является
источником его желания. В итоге семья постигает все свои мрачные
тайны, и свет проливается в души. В укрупненном масштабе ¤ нация
постигает все свои тайны благодаря Царю-психоаналитику, и тот же свет
исцеляет их душевные язвы. Царь также есть нескончаемо сокрытый
элемент истории. Более того, нескончаемо двоящийся и в своем
двойничестве ускользающий в цепи взаимозамещений. История проста:
Царь-Отец, он же тот, кто выслушивает бесконечное повествование о
самом себе исчезающем. У Григория Нисского каждая вещь стремится к
своему собственному Логосу, равно как и человек, через которого такое
стремление тварного возможно и происходит. Может ли существовать
история изначально исполняющаяся в самой себе?
Некий, запаздывающий в своем соскальзывании в память, пласт времени
иногда напоминает голографический натюрморт. Собрание оттисков,
умственных слепков. И не было у нее детей, и кручинилась она очень, а
муж ее, генерал, и говорит ей: все сделаю для тебя, только прикажи...
а ей что... плачет, бедная. И вот был ей сон, что помрет она вскорости
и потому наутро говорит она своему мужу, генералу, про весь этот свой
сон ¤ что видела она во сне Спасителя, и тот ей молвил, чтоб не
печалилась, а мужу своему наказала после смерти на могиле Его фигуру
поставить. А почему? Да потому, что детей у нее нет, а так люди
собираться будут, поминать. Вот почему! Они мертвы.
Ничем не откликается им спящая часть меня, нескончаемо и неустанно
лишающая себя ¤ себя в отслоении оболочек опознания. Мост сравнения
был нами устранен. Звук пилы кольцеообразен, однако ничем не
напоминает спиралевидное, галактическое вращение ветвей. Снег сошел.
Снова сухо и тепло, скоро прилетят скворцы. Лето ¤ хорошая пора. С
утра мы пошли на покос. Вечером за ужином каждый рассказывал, как он
провел день. Чужие вещи брать стыдно. Бедность не порок и не порог.
Дальше тоже есть. Моя радость, читаю я, заключалась во внезапной
остановке всего моего размеренного, осуществленного в ладу остального,
естества. Подрывное действие одиночества. Сплошные формы черного,
восхищающие полнотой совершенства, в приближении обнаруживают
неоднородность, зернистость. Вторжение материала в материал. И даже
этого было достаточно, чтобы понять, как образуются привязанности к
той или иной вещи, предназначение которых заключается в неустанной
способности связывать или ¤ проще ¤ походить на другие. Мне
недостаточно ни сообщения, ни его автономного бытия. Можно будет
сказать, что сообщение, как некое универсальное понятие, полностью
исчерпано для меня. Больше этого не повторится. При рассмотрении стена
оказывается строгой структурой отверстий, взаимосвязанных с собой
разнообразно и сложно: их связи образуют медленную катастрофу.
Сеть зияний предстает стеной. Задача заключается в проникновении в
поры. Когда раздался стук в двери, никто не повернул головы.
Коррумпированное общество насилия отражает все пороки политики
правительства. Книга раскрывает огромный мир, совмещая в себе
аллегорию, лиризм, мудрость и настоящий, захватывающий saspense.
Символический мир денег, его космогония, катаклизмы до смехотворного
отчетливое подобие: деньги означают деньги. Риторика денежного
обращения тяготеет к метонимии. Поэтика инфляции. Теперь о звездах.
Теперь о том, что должно оставаться тем, что оно есть и о том, как то,
чему надлежит оставаться все тем же, начинает очаровывать мысль своей
иллюзорностью. Или же своей принадлежностью к долженствованию,
полагаемому мыслью в воображение. Вообрази, что нас нет, а теперь
вообрази, что, не будучи, мы тем не менее есть и, не бытуя, прибываем,
ничего не исполняя, в это двоякое пребывание. Но я не одержим ни
единой мыслью, я вполне прозрачен и только внимательно смотрю на
предметы, огибая их своим убыванием. Как, например, в тот вечер, когда
в дверь неожиданно постучали, и все повернули головы на стук. Кажется,
на стене висела картина, заключавшая в себе несколько изображений,
плавно, в зависимости от освещения, сменявших друг друга. Не
доводилось ли тебе иногда, переходя через ласковую пустошь предсна,
воображать, что ты натягиваешь лук, кладешь стрелу, отпускаешь тетиву,
но стрела, вместо того, чтобы лечь в вожделенную длинноту траектории,
предполагаемой всеми обстоятельствами, неловко и плохо падает у ног,
сламывая углом необыкновенно желанную линию ¤ нить, натянутую незримой
струной к некоему концу? Еще раз, я прошу тебя, еще раз. Это требует
терпения. Но как, но зачем! Это изображение не оправдывает себя в том,
что оно якобы должно служить оправданием ¤ мой глаз бережно расколот,
его фрагменты слегка раздвинуты, с тем, чтобы в меня устремилось
видимое. Мы устраняем преграду между собой и тем, что мы создали,
подчинив себя созданному. Но вряд ли я одержим какой бы то мыслью. Кто
бы это мог быть? Кто бы это в такой поздний час вознамерился посетить
нас (включая меня)? Кому нужна наша вечерняя, невнятная жизнь?
Возможно, это почтальон, скажет кто-то. Но почтальоны не ходят так
поздно, возразит другой. Поздно и рано равно утрачивают свой смысл в
отношении вести к вестнику. Но мы это уже читали, заметит голос из
угла, вынесенного в центр комнаты, иглой циркуля впившийся в раздумье
об окружности. Нет, мы еще только намеревались погрузиться в чтение,
усмехнется тот, кто сказал вначале о том, что "этого вполне
достаточно". Да, согласится девятый, весть всегда находит (скорее,
образует) такое время, когда она в состоянии быть не предчувствием и
не интерпретацией, но тем, что она есть ¤ весть. Но тогда, как
выглядит такого рода весть, раздастся вопрос. Легко предположить, что
у разных народов весть и выглядит по-разному, однако образы, которые
она принимает, имеют очень много общего ¤ послышится незамедлительно.
Возьмем, к примеру, весть, которая настигла во сне китайского поэта Ли
Бо. Она состояла из четырех сухих сосновых веток, которым очевидно не
хватало присутствия яшмы, чтобы выдать себя с головой. Это была весть
из разряда относительно секретных, наподобие грамм вирусов,
вписываемых в тело программы. Такая же весть предстала пред Гвидо
Кавальканти, приняв вид катящейся в потоке солнечного света монеты. И
невзирая на то, что вторая по обыкновению являлась Чумой, а первая ¤
исконно ложной вестью, касавшейся композиции Антологии Восточных Врат,
они говорили об одном и том же, о невообразимом и радостном
многообразии форм, в котором настоящее опережает собственную тень,
покрывающую предметы и их архетипы животворной пыльцой. Раздался стук
в дверь. Двери были раскрыты настежь. С лестницы тянуло кошачьей
вонью, сыростью и отзвуками прозвучавших днем шагов. Под тремя
сводами, встававшими друг над другом, обозначила себя, выпуклая, как
буква для слепого, звезда. Она была желта, как воспоминание о боли,
причина которой утеряна. Силок зрачка ощущал ее тяжелый трепет. Нас
больше не было, где мы были. Любовь пришла за каждым, как сельский
пастух, знающий меру будущему дню, для которого знаки погоды являются
простой азбукой. И этого было вполне достаточно.
О ПЕСКЕ И ВОДЕ
Однако чернила обращают отсутствие в намерение.
Жорж Батай
Все, что я намерен здесь сказать, очевидно располагается в границах
банального, т. е. в области исчерпанного в собственной мотивации
предположения, предлагающего некое развременение, точнее, раз-идентификацию
- единственное, что на данный момент способно, как мне кажется,
привлечь внимание (во всяком случае, мое), наподобие руин per
se, этой известной метафоры "плавающего означающего" паралогии.
Следует помнить, что любая идентичность является
двусмысленной постольку поскольку она неспособна
конституировать себя в точное различие в замкнутой
тотальности. Как таковая, она становится плавающим
означающим, степень опустошенности которой зависит от
расстояния, отделяющего ее от закрепленности у
определенного означаемого.
(Ernesto Laclau, Politics and the Limits of Modernity)
Таковы "песок и вода" - совершенно опустошенные лексемы. Относясь к
универсалиям риторики, "образ" руин, как и прежде, необоримо увлекает
в свое неослабевающее очарование. Но говоря об этом очаровании, разве
не наивным будет полагать, будто сознание, преодолевая различия в их
созерцании (а руины всегда рассматриваются как некое целое, как некий
продукт), тем не менее совлекает в связную историю, в повествование
факты, разнесенные временем или - одновременностью, восполняя пустоты,
- что же тогда разделяет их? Но произносить банальности о банальном не
означает ли - изгнание предмета речи из нее самой, мысли из намерения,
иными словами - не означает ли это переживания подлинного смущения
миром, с которого в один прекрасный миг совлекается покрывало сходств,
аналогий возможных, как то известно, лишь только в различении? Из
подобных нескончаемых свидетельств разочарований, принадлежащих магам,
философам, поэтам, пророкам, политикам и историкам, etc. создано тело
культуры, в которое мы вписываемся по мере стремления проникнуть в
области предвосхищения смыслов, в сферы еще только вожделеющие
значения, то есть "места", где нет вещей, но где таятся возможности их
явления, и отчего место это отнюдь не убывает в явлении их, также как
и не прибавляется в мире вещей.
Что касается меня, в таковом созерцании я намереваюсь (не исключено,
что тщетно) в крайне замедленном процессе развоплощения, разоформления
начать отношения со... скажем так, собственным
исчезновением, разыгрывая эту комедию у самого себя на виду. Что и
представляется мне бесспорной банальностью, наподобие повсеместно
описываемой встречи со своим "я" - его идентификацией.
И все же избрание такого, отчасти невразумительного, подхода оправдано
желанием по мере возможности избежать шума, притязающего на молчание,
вместе с тем избегая суждений по части неадекватности высказываемого
намерению (ему предшествующему) или же смыслам этим высказываемым
производимым. Вер
...Поділитися у соцмережах
