Жанр: Лирика
Публицистика
...и? Ведь вся оценка
Бальмонтом Х - явное отношение. Слыша и видя в нем то-то и то-то, он
испытывает то-то и то-то. С чем тут спорить? Настолько единолично, что и
учесть невозможно.
Оценка есть определение вещи в мире, отношение- определение ее в
собственном сердце. Отношение не только не суд. Само вне суда.
Кто же оспаривает мужа, которому нравится явно уродливая жена?
Отношению все позволено, кроме одного: провозгласить себя оценкой. Возгласи
тот же муж ту же уродливую жену первой красавицей в мире или даже в слободе
- оспаривать и опровергать будет всякий. Отношение, наикрайнейшее и в какую
угодно сторону дозволено не только большому поэту, но и первому встречному -
при одном условии: не переходить за границы личного." Я так нахожу, мне так
нравится" с наличностью "я" и "мне" я и сапожнику позволю отрицать мои
стихи. Потому что и "я" и" мне" безответственны. Но попробуй тот же
сапожник, опустив я и мне, утвердить мою работу вообще негодной - что тогда?
- что всегда: улыбнусь.
Можно ли вывести из примера Бальмонта и X, что поэт, вообще не судья.
Нет, конечно. Если лирик, в силу природы своей, тягу суда заменяет роскошью
отношения (тягу бесстрастия - роскошью предпочтения), это не значит еще 1)
что все поэты - лирики 2) что лирик не может быть судьей. Он просто не хочет
быть судьей, хочет (обратно обывателю) любить, а не судить. Разное: не
хотеть и не мочь.
Хочет - может: вся библиографически- критическая деятельность лирика
Ходасевича.
Когда я слышу об особом, одном каком-то, "поэтическом строе души", я
думаю, что это неверно, а, если верно, то не только по отношению к поэтам.
Поэт - утысячеренный человек, и особи поэтов столь же разнятся между собой,
как вообще особи человеческие. "Поэт в душе" (знакомый оборот просторечья)
такая же неопределенность, как "человек в душе". Поэт, во-первых, некто за
пределы души вышедший. Поэт - из души, а не в душе (сама душа - из!).
Во-вторых, за пределы души вышедший - в слове. В-третьих, ("поэт в душе") -
какой поэт? Гомер или Ронсар? Державин или Пастернак - и, не в эпохах
разница, а в сущностях - Гете или Шиллер, Пушкин или Лермонтов, Маяковский
или Пастернак, наконец?
Равенство дара души и глагола - вот поэт. Посему - ни не-пишущих
поэтов, ни не-чувствующих поэтов. Чувствуешь, но не пишешь - не поэт (где ж
слово?), пишешь, но не чувствуешь - не поэт (где ж душа?) Где суть? Где
форма? Тождество. Неделимость сути и формы - вот поэт. Естественно, что не
пишущего, но чувствующего, предпочту не чувствующему, но пишущему. Первый,
может быть, поэт - завтра. Или завтрашний святой. Или герой. Второй
(стихотворец) - вообще ничто. И имя ему - легион.
Так, установив, вообще-поэта, наинасущнейшую примету принадлежности к
поэзии, утвердим, что на "суть - форма и форма - суть" и кончается сходство
между поэтами. Поэты столь же различны, как планеты.
Необходимая отмета. В суде лирика (отношение) явно преобладает
переоценка. (Просмотреть отзывы друг о друге германских и французских
романтиков.) В суде эпика (оценка) - недооценка. Пример надличного Гете, не
доценившего Гельдерлина, не доценившего Гейне, не доценившего Клейста.
(Показательная недооценка - именно современников! И из современников -
именно соотечественников! Тот же Гете, доценивший молодого Байрона и
переоценивший Вальтер-Скотта.) Пример, как будто разбивающий мое
провозглашение права суда поэта над поэтом. Но только как будто. Право суда
не есть еще право казни. Точнее: приговор еще не есть казнь. Или: казнь еще
не есть смерть. Никому - даже Гете - и ничьему слову - даже 80-летнему
гетевскому - не дано убить Гейне: есмь! Гете не доценил, а Гейне пребыл. Но
(реплика) - будь Гейне слабей, он после нелестного отзыва Гете мог бы
покончить с собой, человеком или поэтом. Но будь Гейне слабей - он бы не был
Гейне. Нет, Гейне - жизнь, и неубиенна. Отзыв Гете о Гейне только лишний
стимул к работе. ("Проглядел - увидишь!") А для нас, через сто лет, стимул к
мысли. Гете - и такой промах! Откуда? - Задумываемся. - Сначала о Гете и
Гейне, исконной разнице, потом о возрастах: 80 л. и 30 л., о самом возрасте,
есть ли возраст и что он есть, об олимпийстве и демонизме, о притяжении и
оттолкновении, о многом...
Следовательно, даже в жестоком случае недооценки поэта поэтом, суд
поэта над поэтом - благо.
Это - о поэтах. К кому еще прислушаюсь?
Ко всякому большому голосу я прислушаюсь, чей бы он ни был. Если мне о
моих стихах говорит старик-раввин, умудренный кровью, возрастом и пророками,
я слушаю. Любит ли он стихи? Не знаю. Может быть, никогда их и не читал. Но
он любит (знает) все - из чего стихи, истоки жизни и бытия. Он мудр, и
мудрости его на меня хватит, на мои строки.
Прислушаюсь к раввину, прислушаюсь к Ромену Роллану, прислушаюсь к
семилетнему ребенку, - ко всему, что мудрость и природа. Их подход
космический, и если в моих стихах космос есть, они его прослышат и на него
отзовутся.
Не знаю, любит ли Ромен Роллан стихи, беру крайний случай - что Ромен
Роллан стихов не любит. Но в стихах, кроме стихов (стихотворной стихии),
есть еще все стихии. Их Роллан любит достоверно. Ни ему во мне наличность
стихии стихотворной, ни мне в нем отсутствие ее - не помешают, помешать не
могут. "Я вам скажу по существу..." То есть все, что мне нужно.
Говоря о семилетнем ребенке, говорю также о народе, - о неиспорченном
первичном слухе дикаря.
Кого же я еще слушаю, кроме голоса природы и мудрости? Голос всех
мастеровых и мастеров.
Когда я читаю стих о море, и моряк, ничего не понимающий в стихах, меня
поправляет, я благодарна. То же с лесником, и кузнецом, и каменщиком. Из
мира внешнего мне всякое даяние благо, потому что я в нем - нуль. А нужен он
мне ежечасно. Нельзя о невесомостях говорить невесомо. Цель моя - утвердить,
дать вещи вес. А для того, чтобы моя "невесомость" (душа, например) весила,
нужно нечто из здешнего словаря и обихода, некая мера веса, миру уже ведомая
и утвержденная в нем. Душа. Море. Если неправильно мое морское уподобление,
рушится весь стих. (Убедительны только частности: такой-то час моря,
такой-то облик, обык его. На "люблю" в любви не отыграешься.) Для поэта
самый страшный, самый злостный (и самый почетный!) враг - видимое. Враг,
которого он одолеет только путем познания. Поработить видимое для служения
незримому - вот жизнь поэта. Тебя, враг, со всеми твоими сокровищами, беру в
рабы. И какое напряжение внешнего зрения нужно, чтобы незримое перевести на
видимое. (Весь творческий процесс!) Как это видимое должно знать! Еще проще:
поэт есть тот, кто должен знать все до точности. Он, который уже все знает?
Другое знает. Зная незримое, не знает видимого, а видимое ему неустанно
нужно для символов. "Alles Vergangliche ist nur ein Gleichniss"*. Да, но
нужно это Vergangliche** знать, иначе мое подобие будет ложным. Видимое -
цемент, ноги, на которых вещь стоит. (Французское: "Ca ne tient pas
debout").*** ___________________ * "Все проходящее - лишь подобие". (нем.).
** Проходящее {нем.}. *** Букв.: "вещь не стоит".
Формула Теофиля Готье (сравнить с гетевской!) - которой столько
злоупотребляли и злоупотребляют: "Je suis de ceux pour qui le monde visible
existe"* _________________ * "Я из тех, для кого видимый мир существует"
(фр.)
обрывается на самом важном: как средство, а не как цель! Самоценность
мира, для поэта, вздор. Для философа - повод к вопросу, для поэта - к
ответу. (Не верьте в вопросы поэтов! Все его: почему? - потому! и: зачем? -
затем!) Но в доводах (подобиях) поэт должен быть осторожным. Сравнивая,
предположим, душу с морем и ум с шахматной доской, я должна знать и океан и
шахматы, каждый час океана и каждый ход доски. Изучить - все - жизни не
хватит. И вот, на помощь, знатоки своего дела - мастера. Стих только тогда
убедителен, когда проверяем математической (или музыкальной, что то же)
формулой. Проверять буду не я.
Поэтому со стихами о море иду к моряку, а не к любителю поэзии. Что мне
даст первый? Костяк - к душе. Что мне даст второй? В лучшем случае -
ослабленное эхо души же, меня же. Во всем, что не душа, мне нужен - другой.
Так, от профессий, ремесл - к наукам. От мира заведомого к миру
познаваемому. Так, от моряка, лесника, кузнеца, слесаря, пекаря - к
историку, геологу, физику, геометру, - все расширяя и расширяя круг.
Ни один поэт, от рождения, не знает почвенных наслоений и исторических
дат. Что я знаю от рождения? Душу своих героев. Одежды, обряды, жилища,
жесты, речь - то есть все, что дается знанием, я беру у знатоков своего
дела, историка и археолога. В поэме об Иоанне д'Арк, например:
Протокол - их.
Костер - мой.
IV КОГО Я СЛУШАЮСЬ
"J'entends des voix, disait-elle que me commandent *" ______________
"*Я слышу голоса, - говорила она, - которые повелевают мной ..."(фр.)
Слушаюсь я чего-то постоянно, но не равномерно во мне звучащего, то
указующего, то приказующего. Когда указующего - спорю, когда приказующего -
повинуюсь.
Приказующее есть первичный, неизменимый и не заменимый стих, суть
предстающая стихом. (Чаще всего последним двустишием, к которому затем
прирастает остальное.) Указующее - слуховая дорога к стиху: слышу напев,
слов не слышу. Слов ищу.
Левей - правей, выше - ниже, быстрее - медленнее, затянуть - оборвать,
вот точные указания моего слуха, или - чего-то - моему слуху. Все мое
писанье - вслушиванье. Отсюда, чтобы писать дальше - постоянные
перечитыванья. Не перечтя по крайней мере двадцать строк, не напишу ни
одной. Точно мне с самого начала дана вся вещь - некая мелодическая или
ритмическая картина ее - точно вещь, которая вот сейчас пишется (никогда не
знаю, допишется ли), уже где-то очень точно и полностью написана. А я только
восстанавливаю. Отсюда эта постоянная настороженность: так ли? не уклоняюсь
ли? Не дозволяю ли себе - своеволия?
Верно услышать - вот моя забота. У меня нет другой.
V ДЛЯ КОГО Я ПИШУ
Не для миллионов, не для единственного, не для себя. Я пишу для самой
вещи. Вещь, путем меня, сама себя пишет. До других ли и до себя ли? Здесь
нужно различать два момента момент созидательный и момент по-создании.
Первый без: зачем? весь - в как. Второй бы я назвала моментом бытовым,
прикладным. Вещь написана, что с ней будет? кому придется? кому продам? О,
не скрываю, что, по свершении вещи, последний вопрос для меня -
наиважнейший.
Так, дважды, духовно и житейски вещь дана, кто ее возьмет?
Два слова о деньгах и о славе. Писать из-за денег - низость, писать
ради славы - доблесть. Просторечье и простомыслие ошибаются и здесь. Писать
из-за чего бы то ни было, кроме самой вещи - обречение вещи на ровно - день.
Так пишутся, и может быть и должны писаться, только передовицы. Слава ли,
деньги ли, торжество ли той или иной идеи, всякая посторонняя цель для вещи
- гибель. Вещь, пока пишется, - самоцель.
Зачем я пишу? Я пишу, потому что не могу не писать. На вопрос о цели -
ответ о причине, и другого быть не может.
За 1917-1922 г. у меня получилась целая книга так называемых
гражданских (добровольческих) стихов. Писала ли я книгу? Нет. Получилась
книга. Для торжества белой идеи? Нет. Но белая идея, в них, торжествует.
Вдохновленная идеей добровольчества, я о ней забывала с первой строки -
помнила только строку - и встречалась с ней лишь по проставлении последней
точки, с живым, помимо воли моей воплощенным добровольчеством. Залог
действенности так называемых гражданских стихов именно в отсутствии
гражданского момента в процессе писания, в единоличности момента
чисто-стихотворного. То же, что об идеологии - о моменте прикладном. По
написании стихов, я могу прочесть их с эстрады и обрести себе либо славу,
либо смерть. Но если я об этом думаю, приступая к ним, я их не напишу или
напишу так - что не заслужат ни славы,
ни смерти.
Момент до-свершения и момент по-свершении. Об этом говорил Пушкин в
строках о вдохновении и рукописи, и этого никогда не поймет простомыслие.
Слава и деньги. Слава - как широко - просторно - достойно - плавно.
Какое величие. Какой покой.
Деньги - как мелко - жалко - бесславно - суетно. Какая мелочь. Какая
тщета.
Чего же я хочу, когда, по свершении вещи, сдаю вещь в те или иные руки?
Денег, друзья, и возможно больше.
Деньги - моя возможность писать дальше. Деньги - мои завтрашние стихи.
Деньги - мой откуп от издателей, редакции, квартирных хозяек, лавочников,
меценатов - моя свобода и мой письменный стол. Деньги, кроме письменного
стола, еще и ландшафт моих стихов, та Греция, которую я так хотела, когда
писала Тезея, и та Палестина, которой я так захочу, когда буду писать Саула,
- пароходы и поезда, везущие во все страны, на все и за все моря!
Деньги - моя возможность писать не только дальше, но лучше, не брать
авансов, не торопить событий, не затыкать стихотворных брешей случайными
словами, не сидеть с Х или У в надежде, что издаст или "пристроит",- мой
выбор, мой отбор.
Деньги, наконец, - пункт третий и важнейший - моя возможность писать
меньше. Не 3 страницы в день, а 30 строк*. _________________________ *
Пункт, меньше всего относящийся ко мне: 1) если я "и жить торопится и
чувствовать спешит" - то, во всяком случае, не печатать: так, с 1912 г по
1922 г не напечатала ни одной книги; 2) спешка души еще не означает спешки
пера: "Молодца", якобы написанного "в один присест", я писала, не отрываясь,
день за днем, три месяца. "Крысолова" (6 глав) - полгода: 3) под каждой моей
строкой - "все, что могу в пределах данного часа". О "легкости" же моего
письма пусть скажут черновики (примеч. М. Цветаевой).
Мои деньги - это, прежде всего, твой выигрыш, читатель!
Слава? "Etre salue' d'un tas gens que voos ne connaissez pas*" (слово
покойного Скрябина, не знаю, собственное или присвоенное). Житейски -
увеличенный бытовой груз. Слава - следствие, а не цель. Все великие
славолюбцы - не славолюбцы, а властолюбцы. Будь Наполеон славолюбцем, он бы
не томился на Св. Елене, сем совершеннейшем из постаментов. Наполеону на Св.
Елене не хватило не славы, а власти. Отсюда - терзания и подзорная труба.
Слава - пассивна, властолюбие - действенно. Слава - лежача, "почиет на
лаврах". Властолюбие - конно, и эти лавры добывает. "Ради славы Франции и
своей власти",- вот, в чистоте сердца, девиз Наполеона. Чтобы мир слушался
Франции, а Франция - меня. Имя наполеоновской gloire- poivour.** О личной
славе (чистейшей словесности) он, как прежде всего - человек действия, не
помышлял. Жечь себя с двух концов ради рокота толп и лепета поэтов, для
этого он слишком презирал и толпу и поэтов. Цель Наполеона - власть,
последствия добытой власти - слава. __________________________ * "Когда вас
приветствуют толпы людей, с которыми вы незнакомы" (фр.). ** Славе - власть
(фр.)
Славу, у поэта, я допускаю как рекламу - в денежных целях. Так, лично
рекламой брезгуя, рукоплещу - внемерному и здесь - масштабу Маяковского.
Когда у Маяковского нет денег, он устраивает очередную сенсацию ("чистка
поэтов, резка поэтесс", Америки, пр.). Идут на скандал и несут деньги.
Маяковскому, как большому поэту, ни до хвалы ни до хулы. Цену себе он знает
сам. Но до денег - весьма. И его самореклама, именно грубостью своей, куда
чище попугаев, мартышек и гарема Лорда Байрона, как известно - в деньгах не
нуждавшегося.
Необходимая отмета: ни Байрон, ни Маяковский, для славы не пускают в
ход - лиры, оба - личную жизнь, отброс. Байрон желает славы? Заводит
зверинец, селится в доме Рафаэля, может быть - едет в Грецию... Маяковский
желает славы? Надевает желтую кофту и берет себе фоном - забор.
Скандальность личной жизни доброй половины поэтов - только очищение той
жизни, чтобы там было чисто.
В жизни - сорно, в тетради чисто*. В жизни - громко, в тетради - тихо.
(Океан и в бурю дает впечатление тишины. Океан и в покой дает впечатление
работы. Первое - созерцать в действии. Второе - работник на отдыхе. В каждой
силе непрестанное соприсутствие тишины и работы. Покой, идущий на нас от
каждой силы, есть наш покой за нее. Таков океан. Таков лес. Таков поэт.
Каждый поэт - тихий океан.) __________________________ * Чисто, читай:
черно. Чистота тетради именно чернота ее.(примеч. М. Цветаевой)
Так, воочию, опрокидывается общее место: в стихах все позволено. Нет,
именно в стихах - ничего. В частной жизни - все.
Паразитизм славы. Так, в царстве растительном: власть- дуб, слава-плющ.
В царстве животном: слава - куртизанка, почиющая на лаврах воина.
Бесплатное, хоть и приятное, приложение.
Слава - некое Дионисиево ухо, наставленное на мир, гомерическое: qu'en
преследования.) ______________________ * Что об этом скажут (фр.)
Два примера беспримесного славолюбия: Нерон и Герострат. Оба - маниаки.
Сопоставление с поэтом. Герострат, чтобы прославить свое имя, сжигает
храм. Поэт, чтобы прославить храм, сжигает себя.
Высшая слава (эпос), то есть высшая сила - безымянна.
Есть у Гете изречение: "Не нужно было бы писать ни единой строки, не
рассчитывающей на миллионы читателей".
Да, но не нужно торопить этих миллионов, приурочивать их именно к этому
десятилетию или веку.
"Не нужно было бы..." Но, очевидно, нужно (было). Скорее похоже на
рецепт для других, чем для себя. Блистательный пример того же Фауста,
непонятого современниками и разгадываемого вот уже сто лет. "Ich der
Jahrtausenden lebe..."* Гете. Эккерман. ______________________ *"Я, живущий
в тысячелетьях" (нем.).
Что прекрасного в славе? Слово.
VI РАЗНОВИДНОСТИ КРИТИКОВ
Обратимся к критику-профессионалу. Здесь различаемы три особи.
Первый - частый - критик -constateur (удостоверитель), критик
выжидатель, удостоверяющий вещь лишь по свершении ее, критик с десятилетней
давностью. Если истинный критик - пророк, то этот - пророк- назад. Критик
-post- factum, частый и честный, это вся честная (ибо есть и другая)
читательская толща. Америк не открывает, в ребенке мастера не узнает, на
небежавшую лошадь (новичка) не ставит, от текущей современности
воздерживается и грубо не промахивается.
Культурный читатель.
Но есть другой читатель - некультурный. Читатель - масса, читатель -
понаслышке, с такой давностью post-factum, что Надсона в 1925 г. считает
современником, а 60-летнего Бальмонта - подающим надежды юнцом.
Отличительная черта такого читателя- неразборчивость, отсутствие
Orientirungssinn*. Так, говоря "модернизм", мешает в одну кашу и Бальмонта,
и Вертинского, и Пастернака, не отличая ни постепенности, ни ценности, ни
места, созданного и занимаемого поэтом, и покрывая все это непонятным для
себя словом "декаденты". (Я бы "декадент" вела от декады, десятилетия. У
каждого десятилетия - свои "декаденты"! Впрочем, тогда было бы "декадисты"
или "декадцы".) Такой читатель все, что позже Надсона, называет
декадентством, и всему, что позже Надсона, противопоставляет Пушкина. Почему
не Надсону - Пушкина? Потому что Надсона знает и любит. А почему Пушкина?
Потому, очевидно, что Пушкину на Тверском бульваре поставлен памятник. Ибо,
утверждаю, Пушкина он не знает. Читатель понаслышке и здесь верен себе.
______________________ * Способность ориентироваться. (нем.).
Но - хрестоматии, колы, экзамены, бюсты, маски, "Дуэль Пушкина" в
витринах и "Смерть Пушкина" на афишах. Пушкинский кипарис в Гурзуфе и
Пушкинское "Михайловское2 (где собственно?), партия Германа и партия
Ленского (обыватель Пушкина действительно знает с голосу!), однотомный
Пушкин-Сытин с Пушкиным-ребенком - подперев скулу - и 500 рисунками в тексте
(метод наглядного обучения поэзии. Стихи - воочию Обыватель Пушкина
действительно знает - с виду!) - не забыть, в гостиной (а то и в столовой!)
- Репина - волочащуюся по снегу полу шинели! - вся это почтенная,
изобилующая юбилеями, давность, - Тверской бульвар, наконец, с лжепушкинским
двустишием:
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрыя я лирой пробуждал,
Что прелестью живых стихов я был полезен.* ______________________ *
Несмытый и несмываемый позор. Вот с чего должны были начать большевики! С
чем покончить! Но лже-строки красуются. Ложь царя, ставшая ныне ложью народа
(примеч. М Цветаевой).
По наслышке (тенора и баритона), но наглядке (уже упомянутое издание
Сытина), по либретто и по хрестоматиям - и по либретто больше, чем по
хрестоматиям! - вот знакомство русского обывателя с Пушкиным. И вот, против
всего и вся - Пушкин и русский язык.
- Что вы любите у Пушкина? - Все. - Ну, а больше всего? - Евгения
Онегина. - А из лирики? - Пауза. - Иногда - хрестоматическая реминисценция:
"Зима. Крестьянин торжествует". Иногда - ассоциация по смежности - "Парус".
(Обыватель перед памятником Гете: "Wer kennt Dich nicht, o grosser
Goete! Fest gemauert in den Erden!..."* Шиллер. Колокол.)
_______________________ * "Кто же не знает тебя, о великий Гете!
Замурованного в землю" (нем.).
Из прозы, непреложно, "Капитанская дочка". Пушкинского Пугачева не
читал никогда.
В общем, для такого читателя Пушкин нечто вроде постоянного юбиляра,
только и делавшего, что умиравшего (дуэль, смерть, последние слова царю,
прощание с женой и пр.).
Такому читателю имя - чернь. О нем говорил и его ненавидел Пушкин,
произнося "Поэт и чернь". Чернь, мрак, темные силы, подтачиватели тронов
несравненно ценнейших царских. Такой читатель - враг, и грех его - хула на
Духа Свята.
В чем же этот грех? Грех не в темноте, а в нежелании света, не в
непонимании, а в сопротивлении пониманию, в намеренной слепости и в злостной
предвзятости. В злой воле к добру. К читателю-черни я отношу всех впервые
услыхавших о Гумилеве в день его расстрела и ныне беззастенчиво
провозглашающих его крупнейшим поэтом современности. К ним я отношу всех,
ненавидящих Маяковского за принадлежность к партии коммунистов (даже не
знаю, партийный ли. Анархист - знаю), к имени Пастернака прибавляющих: сын
художника? о Бальмонте знающих, что он пьянствует, а о Блоке, что "перешел к
большевикам". (Изумительная осведомленность в личной жизни поэтов! Бальмонт
пьет, многоженствует и блаженствует, Есенин тоже пьет, женится на старухе,
потом на внучке старика, затем вешается. Белый расходится с женой (Асей) и
тоже пьет, Ахматова влюбляется в Блока, расходится с Гумилевым и выходит
замуж за - целый ряд вариантов. (Блоковско - Ахматовской идиллии, кстати, не
оспариваю, - читателю видней!) Блок не живет со своей женой, а Маяковский
живет с чужой. Вячеслав - то-то. Сологуб - то-то. А такой-то - знаете?)
Так, не осилив и заглавия - хоть сейчас в биографы!
Такой читатель не только не чтит - он не читает. И, не читая, не только
относится - судит. К нему и только к нему слово его Пушкина:
"И не оспаривай глупца!" Не оспаривать, а выбрасывать за дверь при
первом суждении.
Есть и критик-чернь. С легкой поправкой в степени безграмотности, о
критике-черни то же, что и о читателе-черни.
Критик-чернь - тот же читатель-чернь, но - мало - не читающий! -
пишущий.
О двух типах критиков, являющих современность. О первом - дилетанте - в
эмиграции, о втором - справочнике - в Советской России.
Кто в эмиграции не пишет критики? "Дать отзыв", "написать рецензию".
(Дать отзыв, как будто бы - отозваться? Увы! Дают отзыв, зачастую, вовсе
безотзывные, дают то, чего не дано, ничего не дают.) Пишут адвокаты, молодые
люди без профессий, немолодые - профессий посторонних, пишут все, пишет
публика. Так, на вопрос: кто в эмиграции пишет критику? Ответ: да кто ее не
пишет?
Отцвела статья, цветет заметка. Отцвела цитата, цветет голословие.
Читаю, предположим, о никогда не читанном мною, совсем новом авторе: фигляр.
Что порукой? Имя в конце столбца. Но я его никогда не слышала! Или слышала -
в другой области. Где же оправдательный матерьял к фигляру или пророку -
цитата? Ее нет. Должна верить на слово.
Критик-дилетант - накипь на поверхности сомнительного котла (публики).
Что в нем варится? Темная вода. Темна и накипь.
Все вышесказанное - о критике безымянной, не выдвинувшей, пока, ни
одного имени. ("Имя" - не протекция, а дар) Не много радости и от критики
именной, бывает даже - именитой.
Прискорбная статья академика Бунина "Россия и Инония", с хулой на Блока
и на Есенина и явно - подтасованными цитатами (лучше никак, чем так!),
долженствующими явить безбожие и хулиганство всей современной поэзии. (Забыл
Бунин свою "Деревню", восхитительную, но переполненную и пакостями и
сквернословием.) Розовая вода, журчащая вдоль всех статей Айхенвальда.
Деланное недоумение 3. Гиппиус, большого поэта, перед синтаксисом поэта не
меньшего - Б. Пастернака (не отсутствие доброй воли, а наличность злой). К
статьям уже непристойным отношу статьи А. Яблоновского о Ремизове, А.
Яблоновскогоо моей "Германии" и А. Черного о Ремизове*. Не сомневаюсь, что
перечислила не все. ____________________________- * "Ремизов и эмигрантская
критике" Статья, которая еще будет написана. Не мной - так другим. Не
сейчас- так через сто лет. (примеч. М. Цве
...Закладка в соц.сетях
