Публицистика

Марина Цветаева.
Публицистика
Воспоминания
Мой ответ Осипу Мандельштаму
Поэт о критике
Световой ливень
Нездешний вечер
Марина Цветаева.
Воспоминания
Герой труда записи о Валерии Брюсове
Цветаева М.И. Избранные сочинения в 2-х томах. Т.2. Автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. -М.: "Литература";
СПб: "Кристалл",1999. OCR: Петрик Лариса
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ПОЭТ
"И с тайным восторгом гляжу я в лицо врагу". Бальмонт

1

"ПОЭТ"
Стихи Брюсова я любила с 16 л по 17 л - страстной и краткой
любовью. В Брюсове я ухитрилась любить самое небрюсовское, то, чего он был
так до дна, до тла лишен - песню, песенное начало. Больше же стихов его - и
эта любовь живет и поныне - его "Огненного Ангела", тогда - ив замысле и в
исполнении, нынче только в замысле и в воспоминании, "Огненного Ангела" - в
неосуществлении. Помню, однако, что уже тогда, 16-ти лет, меня хлестнуло на
какой-то из патетических страниц слово "интересный", рыночное и расценочное,
немыслимое ни в веке Ренаты, ни в повествовании об Ангеле, ни в общей
патетике вещи. Мастер - и такой промах! Да, ибо мастерство - не все. Нужен
слух. Его не было у Брюсова.
Антимузыкальность Брюсова, вопреки внешней (местной) музыкальности
целого ряда стихотворений - антимузыкальность сущности, сушь, отсутствие
реки. Вспоминаю слово недавно скончавшейся своеобразной и глубокой поэтессы
Аделаиды Герцык о Максе Волошине и мне, тогда 17-летней: "В вас больше реки,
чем берегов, в нем - берегов, чем реки". Брюсов же был сплошным берегом,
гранитным. Сопровождающий и сдерживающий (в пределах города) городской
береговой гранит - вот взаимоотношение Брюсова с современной ему живой рекой
поэзии. За-городом набережная теряет власть. Так, не предотвратил ни
окраинного Маяковского, ни ржаного Есенина, ни героя своей последней и
жесточайшей ревности - небывалого, как первый день творения, Пастернака. Все
же, что город, кабинет, цех, если не иссякло от него, то приняло его
очертания.
Вслушиваясь в неумолчное слово Гете: "In der Beschrankung zeigt sich
erst der Meister"* - слово, направленное на преодоление в себе безмерности
(колыбели всякого творчества и, именно как колыбель, преодоленной быть
долженствующей), нужно сказать, что в этом смысле Брюсову нечего было
преодолевать: он родился ограниченным. Безграничность преодолевается
границей, преодолеть же в себе границы никому не дано. Брюсов был бы
мастером в гетевском смысле слова только, если бы преодолел в себе природную
границу, раздвинул, а может быть, и - разбил себя. Брюсов, в ответ на
Моисеев жезл, немотствовал. Он остался invulnerable** (во всем объеме
непереводимо), вне лирического потока. Но, утверждаю, матерьялом его был
гранит, а не картон. ___________________________________
* Мастер сказывается прежде всего в ограничении (нем.). ** Непроницаем
{фр.}. __________________________________
(Гетевское слово - охрана от демонов: может быть, самой крайней,
тайной, безнадежной страсти Брюсова.) __________________________________
Брюсов был римлянином. Только в таком подходе - разгадка и
справедливость. За его спиной, явственно, Капитолий, а не Олимп. Боги его
никогда не вмешивались в Троянские бои, - вспомните раненую Афродиту!
молящую Фетиду! омраченного - неминуемой гибелью Ахилла - Зевса. Брюсовские
боги высились и восседали, окончательно покончившие с заоблачьем и осевшие
на земле боги. Но, настаиваю, матерьялом их был мрамор, а не гипс.
_____________________________________

Не хочу лжи о Брюсове, не хочу посмертного лягания Брюсова. Брюсов не
был quantite' negligeable*, еще меньше qualite.**. По рожденью русский
целиком, он являет собою загадку. Такого второго случая в русской лирике не
было: застегнутый наглухо поэт. Тютчев? Но это - в жизни: в черновике, в
подстрочнике лиры. Брюсов же именно в творении своем был застегнут (а не
забит ли?) наглухо, забронирован без возможности прорыва. Какой же это росс?
И какой же это поэт? Русский - достоверно, поэт - достоверно тоже: в
пределах воли человеческой - поэт. Поэт предела. Есть такие дома, первые,
когда подъезжаешь к большому городу: многоокие (многооконные), но - слепые
какие-то, с полной немыслимостью в них жизни. Казенные (и, уже лирически),
казненные. Таким домом мне мерещится творчество Брюсова. А в высших его
достижениях гранитным коридором, выход которого - тупик.
___________________________ * Незначительная ветчина (фр.). ** Качество
(фр.)
Брюсов: поэт входов без выходов.
Чтобы не звучало голословно, читатель, проверь: хотелось ли тебе хоть
раз продлить стихотворение Брюсова? (Гетевское:"Verweile doch! Du bisr so
schon!"*) Было ли у тебя хоть раз чувство оборванности (вел и бросил?),
разверзлась ли хоть раз на неучтимость сердечного обмирания за строками -
страна, куда стихи только ход: в самой дальней дали - на самую дальную даль
- распахнутые врата. Душу, как Музыка, срывал тебе Брюсов? ("Все? Уже?")
Душа, как после музыки, взмаливалась к Брюсову: "Уже? Еще!" Выходил ли ты
хоть раз из этой встречи - неудовлетворенным?
Нет, Брюсов удовлетворяет вполне, дает все и ровно то, что обещал, из
его книги выходишь, как из выгодной сделки (показательно: с тугими поэтами -
книга ушла, ты вслед, с Брюсовым: ты ушел, книга - осталась) - и, если
чего-нибудь не хватает, то именно - неудовлетворенности.
_________________________ * Остановись! Ты так прекрасно! (нем.)
____________________________
Под каждым стихотворением Брюсова невидимо проставленное "конец".
Брюсов, для цельности, должен был бы проставлять (его и графически
(типографически). ______________________________
Творение Брюсова больше творца. На первый взгляд лестно, на второй -
грустно. Творец, это все завтрашние творения, все Будущее, вся неизбывность
возможности: неосуществленное, но не неосуществимое - неучтимое - в
неучтимости своей непобедимое: завтрашний день.
Дописывайте до конца, из жил бейтесь, чтобы дописать до конца, но если
я, читая, этот конец почувствую, тогда - конец - Вам.
И - странное чудо: чем больше творение (Фауст), тем меньше оно по
сравнению с творцом (Гете). Откуда мы знаем Гете? По Фаусту. Кто же нам
сказал, что Гете - больше Фауста? Сам Фауст - совершенством своим.
Возьмем подобие:
- "Как велик Бог, создавший такое солнце!" И, забывая о солнце, ребенок
думает о Боге. Творение, совершенством своим, отводит нас к творцу. Что же
солнце, как не повод к Богу? Что же Фауст, как не повод к Гете? Что же Гете,
как не повод к божеству? Совершенство не есть завершенность, совершается
здесь, вершится - Там. Где Гете ставит точку - там только и начинается!
Первая примета совершенности творения (абсолюта) - возбужденное в нас
чувство сравнительности. Высота только тем и высота, что она выше - чего? -
предшествующего "выше", а это уже поглощено последующим. Гора выше лба,
облако выше горы, Бог выше облака - и уже беспредельное повышение идеи Бога.
Совершенство (состояние) я бы заменила совершаемостью (непрерывностью).
Прорыв в божество, настолько же несравненно большее Гете, как Гете - Фауста,
вот что делает и Гете и Фауста бессмертными: малость их, величайших, по
сравнению с без сравнения высшим. Единственная возможность восприятия нами
высоты - непрерывное перемещение по вертикали точек измерения ее.
Единственная возможность на земле величия - дать чувство высоты над
собственной головой.
- "Но Гете умер, Фауст остался"! А нет ли у тебя, читатель, чувства,
что где-то - в герцогстве несравненно просторнейшем Веймарского -
совершается - третья часть? ________________________
Обещание: завтра лучше! завтра больше! завтра выше! обещание, на
котором вся поэзия - и нечто высшее поэзии - держится: чуда над тобой и,
посему, твоего над другими - этого обещания нет ни в одной строке Брюсова:
Быть может, все в жизни лишь средство Для ярких певучих стихов, И ты с
беспечального детства Ищи сочетания слов.
Слов вместо смыслов, рифм вместо чувств... Точно слова из слов, рифмы
из рифм, стихи из стихов рождаются!

Задание, овеществленное пятнадцать лет спустя "брюсовским Институтом
Поэзии". ___________________________
Наисовершеннейшее творение, спроси художника, только умысел: то, что я
хотел - и не смог. Чем совершеннее для нас, тем несовершеннее для него. Под
каждой же строкой Брюсова: все, что я смог. И большее, вообще, невозможно.
Как малого же он хотел, если столько смог!
Знать свои возможности - знать свои невозможности. (Возможность без
невозможностей - всемощность.) Пушкин не знал своих возможностей, Брюсов -
свои невозможности - знал. Пушкин писал на авось (при наичернейших
черновиках - элемент чуда), Брюсов - наверняка (статут, Институт).
______________________________
Волей чуда - весь Пушкин. Чудо воли - весь Брюсов.
Меньшего не могу (Пушкин. Всемощность).
Большего не могу (Брюсов. Возможности).
Раз сегодня не смог, завтра смогу (Пушкин. Чудо).
Раз сегодня не смог, никогда не смогу (Брюсов. Воля).
Но сегодня он - всегда мог. __________________________________
Дописанные Брюсовым "Египетские ночи". С годными или негодными
средствами покушение - что его вызвало? Страсть к пределу, к смысловому и
графическому тире. Чуждый, всей природой своей, тайне, он не чтит и не чует
ее в неоконченности творения. Не довелось Пушкину - доведу (до конца) я.
Жест варвара. Ибо, в иных случаях, довершать не меньшее, если не
большее, варварство, чем разрушать. __________________________________
Говорить чисто, все покушение Брюсова на поэзию - покушение с негодными
средствами. У него не было данных стать поэтом (данные - рождение), он им
стал. Преодоление невозможного. Kraftsprobe*. А избрание самого себе
обратного: поэзии (почему не естественных наук? не математики? не
археологии?) - не что иное, как единственный выход силы: самоборство.
__________________________ *Проба сил (нем.).
И, уточняя: Брюсов не с рифмой сражался, а со своей нерасположснностью
к ней. Поэзия, как поприще для самоборения. ___________________________
Поэт ли Брюсов после всего сказанного? Да, но не Божьей милостью.
Стихотворец, творец стихов, и, что гораздо важнее, творец творца в себе. Не
евангельский человек, не зарывший своего таланта в землю, - человек, волей
своей, из земли его вынудивший. Нечто создавший из ничто.
Вперед, мечта, мой верный вол!
О, не случайно, не для рифмы этот клич, более похожий на вздох. Если
Брюсов когда-нибудь был правдив - до дна, то имен но в этом вздохе. Из сил,
из жил, как вол - что это, труд поэта? нет, мечта его! Вдохновение + воловий
труд, вот поэт, воловий труд + воловий труд, вот Брюсов: вол, везущий воз.
Этот вол не лишен величия.
У кого, кроме Брюсова, могло возникнуть уподобление мечты - волу?
Вспомним Бальмонта, Вячеслава, Блока, Сологуба - говорю лишь о поэтах его
поколения (почему выпадает Белый?) - кто бы, в какой час последнего
изнеможения, произнес это "мечта - вол". Если бы вместо мечты - воля, стих
был бы формулой. _________________________
Поэт воли. Действие воли, пусть кратко, в данный час беспредельно. Воля
от мира сего, вся здесь, вся сейчас. Кто так властвовал над живыми людьми и
судьбами, как Брюсов? Бальмонт? К нему влеклись. Блок? Им болели. Вячеслав?
Ему внимали. Сологуб? О нем гадали. И всех - заслушивались Брюсова же -
слушались. Нечто от каменного гостя было в его появлениях на пирах молодой
поэзии - Жуана. Вино оледеневало в стаканах. Под дланью Брюсова гнулись, не
любя, и иго его было тяжко. "Маг", "Чародей", - ни о зачаровывающем
Бальмонте, ни о магическом Блоке, ни о рожденном чернокнижнике - Вячеславе,
ни о ненашем Сологубе, - только о Брюсове, об этом бесстрастном мастере
строк. В чем же сила? Что за чары? Нерусская и нерусские: воля, непривычная
на Руси, сверхъестественная, чудесная в тридевятом царстве, где, как во сне,
все возможно. Все, кроме голой воли. И на эту голую волю чудесное тридевятое
царство Души - Россия - польстилась, ей поклонилась, под ней погнулась*. На
римскую волю московского купеческого сына откуда-то с Трубной площади.
________________________ * Поколение поэтов ведь та же Россия, и не
худшая... (примеч. М. Цветаевой)
- Сказка? ____________________________
Мне кажется, Брюсов никогда не должен был видеть снов, но, зная, что
поэты их видят, заменял невиденные - выдуманными.

Не отсюда ли - от невозможности просто увидеть сон - грустная страсть к
наркотикам?
Брюсов. Брюс. (Московский чернокнижник 18-го века.) Может быть, уже
отмечено. (Зная, что буду писать, своих предшественников в Брюсове не
читала, - не из страха совпадения, из страха, в случае перехулы,
собственного перехвала.) Брюсов. Брюс. Созвучие не случайное. Рационалисты,
принимаемые современниками за чернокнижников. (Просвещенность,
превращающаяся на Руси в чернокнижие.) _________________________
Судьба и сущность Брюсова трагичны. Трагедия одиночества? Творима всеми
поэтами. ... Und sind ihr ganzes Leben so allein... * (Рильке о поэтах)
________________________ * ... И всю свою жизнь они так одиноки ...(нем.)
Трагедия пожеланного одиночества, искусственной пропасти между тобою и
всем живым, роковое пожелание быть при жизни - памятником. Трагедия гордеца
с тем грустным удовлетворением, что, по крайней мере, сам виноват. За этот
памятник при жизни он всю жизнь напролом боролся: не долюбить, не передать,
не снизойти.
Хотел бы я не быть Валерий Брюсов -
только доказательство, что всю жизнь свою он ничего иного не хотел. И
вот, в 1922 г. пустой пьедестал, окруженный свистопляской ничевоков,
никудыков, наплеваков. Лучшие - отпали, отвратились. Подонки, к которым он
тщетно клонился, непогрешимым инстинктом низости чуя - величие, оплевывали
("не наш! хорош!"). Брюсов был один. Не один над (мечта честолюбца), один -
вне.
"Хочу писать по- новому, - не могу!" Это признание я собственными ушами
слышала в Москве, в 1920 г. с эстрады Большого зала Консерватории. (Об этом
вечере - после.) Не могу! Брюсов, весь смысл которого был в "могу", Брюсов,
который, наконец, не смог. _____________________
В этом возгласе был - волк. Не человек, а волк. Человек - Брюсов всегда
на меня производил впечатление волка. Так долго - безнаказанного! С 1918 г.
по 1922 г. - затравленного. Кем? Да той же поэтической нечистью, которая
вопила умирающему (умер месяц спустя) Блоку: "Да разве вы не видите, что вы
мертвы? Вы мертвец! Вы смердите! В могилу!" Поэтической нечистью:
кокаинистами, спекулянтами скандала и сахарина, с которой он, мэтр,
парнасец, сила, чары, братался. Которой, подобострастно и жалобно, подавал -
в передней своей квартиры - пальто. ______________________
Оттолкнуть друзей, соратников, современников Брюсов - смог. Час не был
их. Дела привязанностей - через них он переступил. Но без этих, именующих
себя "новой поэзией", он обойтись не смог: их был - час!
____________________
Страсть к славе. И это - Рим. Кто из уже названных - Бальмонт, Блок,
Вячеслав, Сологуб - хотел славы? Бальмонт? Слишком влюблен в себя и мир.
Блок? Эта сплошная совесть? Вячеслав? На тысячелетия перерос. Сологуб?
Не сяду в сани при луне, - И никуда я не поеду! Сологуб с его
великолепным презрением?
Русский стремление к прижизненной славе считает либо презренным, либо
смешным. Славолюбие: себялюбие. Славу русский поэт искони предоставляет
военным и этой славе преклоняется. - А "Памятник" Пушкина?* Прозрение -
ничего другого. О славе же прижизненной:
Хвалу и клевету приемли равнодушно И не оспоривай глупца, - важнейшую:
количественную базу - славы. Не удержусь, чтобы не привести вопль лучшего
русского поэта современности: "О, с какой бы радостью я сам во всеуслышанье
объявил о своей посредственности, только бы дали посредственно существовать
и работать!" _____________________ * Есть и у Брюсова "Памятник". Кто читал
- помнит. (примеч. М. Цветаевой.)
Вопль каждого поэта, особенно - русского, чем больше - тем громче.
Только Брюсов один восхотел славы. Шепота за спиной: "Брюсов!", опущенных
или вперенных глаз: "Брюсов!", похолодания руки в руке: "Брюсов!" Этот
каменный гость был - славолюбцем. Не наше величие, для нас - смешное
величие, скажи я это по-русски, звучало бы переводом une petitesse qui ne
manque pas de grandeur*. _______________________ * Малость, не лишенная
величия (фр.). _________________________
"Первым был Брюсов, Анненский не был первым" (слова того же поэта). Да,
несравненный поэт, вы правы: единственный не бывает первым. Первый, это ведь
степень, последняя ступень лестницы, первая ступень которой - последний.

Первый - условность, зависимость, в линии. Единственный - вне. У
неповторимого нет второго.
Два рода поэзии.
Общее дело, творимое порознь: (Творчество уединенных. Анненский.)
Частное дело, творимое совместно. Кружковщина. Брюсовский Институт.)
_________________________
Одного порока у Брюсова не было: мелкости их. Все его пороки, с той же
мелкости начиная, en grand*. В Риме, хочется верить, они были бы
добродетелями. _______________________ * Масштабны (фр.).
Слава? Любовь к тебе - биллионов. Власть? Перед тобой биллионов -
страх.
Брюсов не славу любил, а власть.
У каждого - свой глагол, дающий его деяния. Брюсовский - домогаться.
_________________________
Есть некая низость в том, чтобы раскрывать карты поэта так, перед
всеми. Кружковщины нет (презренна!), круговая порука - есть. Судить о
художнике могут - так, по крайней мере, принято думать и делать - все.
Судить художника - утверждаю - только художники. Художник должен быть судим
судом либо товарищеским, либо верховным, - собратьями по ремеслу, или Богом.
Только им да Богу известно, что это значит: творить мир тот - в мирах сил.
Обыватель поэту, каков бы он в жизни ни был, - не судья. Его грехи - не
твои. И его пороки уже предпочтены твоим добродетелям.
Avoir les rieurs de son cote*- вещь слишком легкая, эффект слишком
грошовый. Я, de mon cote**, хочу иметь не les rieurs***, а les penseurs****.
И единственная цель этих записей - заставить друзей задуматься.
____________________________ * Поставить противника в смешное положение (фр.
) ** Со своей стороны (фр.) *** Насмешники (фр.) **** Мыслители (фр.)
______________________
Цель прихода В.Я. Брюсова на землю - доказать людям, что может и чего
не может, а главное все-таки что может - воля. _____________________
Три слова являют нам Брюсова: воля, вол, волк. Триединство не только
звуковое - смысловое - и воля - Рим, и вол - Рим, и волк - Рим. Трижды
римлянином был Валерий Брюсов: волей и волом - в поэзии, волком (homo homini
lupus est*) в жизни. И не успокоится мое несправедливое, но жаждущее
справедливости сердце, покамест в Риме - хотя бы в отдаленнейшем из
пригородов его - не встанет - в чем, если не в мраморе? - изваяние:
СКИФСКОМУ РИМЛЯНИНУ РИМ _____________________________ * Человек человеку -
волк (лат.).
II ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА
Первая встреча моя с Брюсовым была заочная. Мне было б лет. Я только
что поступила в музыкальную школу Зограф-Плаксиной (старинный белый
особнячок в Мерзляковском пер, на Никитской). В день, о котором я
говорю, было мое первое эстрадное выступление, пьеса в четыре руки (первая в
сборнике Леберт и Штарк), партнер - Евгения Яковлевна Брюсова, жемчужина
школы и моя любовь. Старшая ученица и младшая. Все музыкальные искусы
пройденные - и белый лист. После триумфа (забавного свойства) иду к матери.
Она в публике, с чужой пожилой дамой. И разговор матери и дамы о музыке, о
детях, рассказ дамы о своем сыне Валерии (а у меня сестра была Валерия,
поэтому запомнилось), "таком талантливом и увлекающемся", пишущем стихи и
имеющем недоразумения с полицией. (Очевидно, студенческая история 98-99 гг.?
Был ли в это время Брюсов студентом, и какие это были недоразумения - не
знаю, рассказываю, как запомнилось) Помню, мать соболезновала (стихам? ибо
напасть не меньшая, чем недоразумения с полицией). Что-то о горячей
молодежи. Мать соболезновала, другая мать жаловалась и хвалила: - "Такой
талантливый и увлекающийся".- "Потому и увлекающийся, что талантливый".
Беседа длилась. (Был антракт.) Обе матери жаловались и хвалили. Я слушала
Полиция - зачем заниматься политикой - потому и увлекающийся.
Так я впервые встретилась с звуком этого имени.

III

ПИСЬМО
Первая заочная встреча - 6-ти лет, первая очная - 16-ти. Я покупала
книги у Вольфа, на Кузнецком, - ростановского "Chanteslair'a,*" которого не
оказалось. Неполученная книга, за которой шел, это в 16 лет то же, что
неполученное, до востребования, письмо: ждал - и нету, нес бы - пустота.
Стою, уже ища замены, но Ростан - в 1 б лет? нет, и сейчас в иные часы жизни
- незаменим, стою уже не ища замены, как вдруг, за левым плечом, где ангелу
быть полагается, - отрывистый лай, никогда не слышанный, тотчас же узнанный:
- "Lettres de Femmes**"- Прево. "Fleurs du mal***" - Бодлера, и

Подымаю глаза, удар в сердце: Брюсов!
Стою, уже найдя замену, перебираю книги, сердце в горле, за такие
минуты - и сейчас! - жизнь отдам. И Брюсов, настойчивым методическим лаем,
откусывая и отбрасывая слова: "Хотя я и не поклонник Ростана".
Сердце в горле - и дважды. Сам Брюсов! Брюсов Черной мессы, Брюсов
Ренаты, Брюсов Антония! - И - не поклонник Ростана: Ростана -L'Aiglon*,
Ростана - Мелизанды, Ростана - Романтизма! ________________________ *
Орленка (фр.).
Пока дочувствовывала последнее слово, дочувствовать которого нельзя,
ибо оно - душа, Брюсов, сухо щелкнув дверью, вышел. Вышла и я - не вслед, а
навстречу: домой, писать ему письмо. ___________________________
Дорогой Валерий Яковлевич, (Восстанавливаю по памяти.)
Сегодня, в Магазине Вольфа, Вы, заказывая приказчику Chanteclair'а,
добавили: "хотя я и не поклонник Ростана". И не раз утверждали, а дважды.
Три вопроса:
Как могли Вы, поэт, объявлять о своей нелюбви к другому поэту -
приказчику?
Второе: как можете Вы, написавший Ренату, не любить Ростана,
написавшего Мелизанду?
Третье: - и как смогли предпочесть Ростану - Марселя Прево?
Не подошла тогда же, в магазине, из страха, что Вы примете это за
честолюбивое желание "поговорить с Брюсовым". На письмо же Вы вольны не
ответить. Марина Цветаева.
Адреса - чтобы не облегчать ответа - не приложила. (Я была тогда в VI
кл. гимназии, моя первая книга вышла лишь год спустя, Брюсов меня не знал,
но имя моего отца знал достоверно и, при желании, ответить мог).
Дня через два, не ошибаюсь - на адрес Румянцевского Музея, директором
которого состоял мой отец (жили мы в своем доме, в Трехпрудном) - закрытка.
Не открытка - недостаточно внимательно, не письмо - внимательно слишком, Die
goldene Mitte*, выход из положения - закрытка. (Брюсовское "не передать".)
______________________ * Золотая середина (нем.).
Вскрываю: "Милостивая Государыня, г-жа Цветаева",
(NB! Я ему - дорогой Валерий Яковлевич, и был он меня старше лет на
двадцать!)
Вступления не помню. Ответа на поэта и приказчика просто не было.
Марсель Прево испарился. О Ростане же дословно следующее:
"Ростан прогрессивен в продвижении от XIX в. к XX в. и регрессивен от
XX в. к нашим дням" (дело было в 1910 г.). "Ростана же я не полюбил, потому
что мне не случилось его полюбить. Ибо любовь - случайность" (подчеркнуто).
Еще несколько слов, указывающих на желание не то встретиться, не то
дальнейшей переписки, но неявно, иначе бы запомнила. И - подпись.
На это письмо я, естественно (ибо страстно хотелось!), не ответила.
Ибо любовь - случайность. __________________________
Письмо это живо, хранится с моими прочими бумагами у друзей, в Москве.
Первое письмо осталось последним.
IV ДВА СТИШКА
Первая моя книга "Вечерний альбом" вышла, когда мне было 17 лет, -
стихи 15-ти, 16-ти и 17-ти лет. Издала я ее по причинам, литературе
посторонним, поэзии же родственным, - взамен письма к человеку, с которым
была лишена возможности сноситься иначе. Литератором я так никогда и не
сделалась, начало было знаменательно.
Книгу издать в то время было просто: собрать стихи, снести в
типографию, выбрать внешность, заплатить по счету, - все. Так я и сделала,
никому не сказав, гимназисткой VII кл. По окончании печатания свезла все 500
книжек на склад, в богом забытый магазин Спиридонова и Михайлова (почему?) и
успокоилась. Ни одного экземпляра на отзыв мною отослано не было, я даже не
знала, что так делают, а знала бы - не сделала бы: напрашиваться на
рецензию! Книги моей, кроме как у Спиридонова и Михайлова, нигде нельзя было
достать, отзывы, тем не менее, появились - и благожелательные: большая
статья Макса Волошина, положившая начало нашей дружбы, статья Марьетты
Шагинян (говорю о, для себя, ценных) и, наконец, заметка Брюсова. Вот что
мне из нее запало:
"Стихи г-жи Цветаевой обладают какой-то жуткой интимностью, от которой
временами становится неловко, точно нечаянно заглянул в окно чужой
квартиры..." (Я, мысленно: дома, а не квартиры!)
Середину, о полном овладении формой, об отсутствии влиянии, о редкой
для начинающего самобытности тем и явления их - как незапомнившуюся в словах
- опускаю. И, в конце: "Не скроем, однако, что бывают чувства более острые и
мысли более нужные, чем: Нет! ненавистна мне надменность фарисея!

Но, когда мы узнаем, что автору всего семнадцать лет, у нас опускаются
руки"...
Для Брюсова такой подход был необычаен. С отзывом, повторяю,
поздравляли. Я же, из всех приятностей запомнив, естественно, неприятность,
отшучивалась: "Мысли более нужные и чувства более острые? Погоди же!"
Через год вышла моя вторая книга "Волшебный фонарь" (1912 г. затем
перерыв по 1922 г, писала, но не печатала) - и в ней стишок -
В.Я БРЮСОВУ
Улыбнись в мое "окно", Иль к шутам меня причисли, - Не изменишь, все
равно! "Острых чувств" и "нужных мыслей" Мне от Бога не дано. Нужно петь,
что все темно, Что над миром сны нависли... - Так теперь заведено - Этих
чувств и этих мыслей Мне от Бога не дано!* _________________________ *
"Волшебный фонарь", с 111 (примеч. М. Цветаевой).
Словом, войска перешли границу. Такого-то числа, такого-то года я,
никто, открывала военные действия против - Брюсова.
Стишок не из блестящих, но дело не в нем, а в отклике на него Брюсова.
"Вторая книга г-жи Цветаевой "Волшебный фонарь", к сожалению, не
оправдала наших надежд. Чрезмерная, губительная легкость стиха..." (ряд
неприятностей, которых я не помню, и, в конце:) "Чего же, впрочем, можно
ждать от поэта, который сам признается, что острых чувств и нужных мыслей
ему от Бога не дано".
Слова из его первого отзыва, взятые мною в кавычки, как его слова, были
явлены без кавычек. Я получалась - дурой. (Валерий Брюсов "Далекие и
близкие", книга критических статей.)
Рипост был мгновенный. Почти вслед за "Волшебным фонарем" мною был
выпущен маленький сборник из двух первых книг, так и называвшийся "Из двух
книг", и в этом сборнике, черным по белому:
В.Я. БРЮСОВУ
Я забыла, что сердце в Вас - только ночник, Не звезда! Я забыла об
этом! Что поэзия ваша из книг И из зависти - критика. Ранний старик, Вы
опять мне на миг Показались великим поэтом. ______________________
Любопытно, что этот стих возник у меня не после рецензии, а после сна о
нем, с Ренатой, волшебного, которого он никогда не узнал. Упор стихотворения
- конец его, и я бы на месте Брюсова ничего, кроме двух последних слов, не
вычитала. Но Брюсов был плохой читатель (душ). ______________________
Отзыва, на сей раз, в печати не последовало, но "в горах" (его крутой
души) "отзыв" длился - всю жизнь. ________________________
Не обольщаюсь. Брюсов в опыте моих чувств, точнее: в молодом опыте
вражды значил для меня несравненно больше, чем я - в его утомленном опыте.
Во-первых, он для меня был Брюсов (твердая величина), меня не любящий, я же
для него - X, его не любящий и значущий только потому и тем, что его не
любящий. Я не любила Брюсова, он не любил кого-то из молодых поэтов, да еще
женщину, которых, вообще, презирал. Этого у меня к нему не было - презрения,
ни тогда, на вершине его славы, ни спустя, под обломками ее. Знаю это по
волнению, с которым сейчас пишу эти строки, непогрешимому волнению,
сообщаемому нам только величием. Дерзала - да, дерзила - да, презирала -
нет. И, может быть, и дерзала-то и дерзила только потому, что не умела (не
хотела?) иначе выявить своего, сильнейшего во мне, чувства ранга. Словом,
если перенести нашу встречу в стены школы, дерзила директору, ректору, а не
классному наставнику. В моем дерзании было благоговение, в его задетости -
раздражение. Значительность же вражды а прямой зависимости от значительности
объекта. Посему в этом романе нелюбви в выигрыше (ибо единственный выигрыш
всякого нашего чувства - собственный максимум его) - в выигрыше была я.
V "СЕМЬЯ ПОЭТОВ"
Той же зимой 1911 г-1912 г, между одним моим рифмованным выпадом и
другим, меня куда-то пригласили читать - кажется, в "О-во Свободной
Эстетики". (Должны были читать все молодые поэты Москвы). Помню какую-то
зеленую комнату, но не главную, а ту, в которой ждут выхода. Черная густая
мужская группа поэтов и, головой превышая, действительно оглавляя - Брюсов.
Вхожу и останавливаюсь, выжидая чьего-нибудь первого шага. Он был сделан
тотчас же - Брюсовым.
- А это - поэтесса Марина Цветаева. Но так как "все друзья в семье
поэтов", то можно (поворот ко мне) без рукопожатий.
(Не предвосхищенное ли советское "рукопожатия отменяются", но у
советских - из-за чесотки, а у Брюсова из-за чего?)
Нацелившись на из всей группы единственного мне знакомого - Рубановича,
подхожу и здороваюсь за руку, затем с ближайшим его соседом:. "Цветаева",
затем с соседом соседа, затем с соседом соседа соседа, и так на круговую,
пока не перездоровалась со всеми - всеми, кроме Брюсова. Это - человек было
около двадцати - все-таки заняло известное время, тем более что я,
природно-быстрая, превратила проформу в чувство, обычай - в обряд. В комнате
"царило молчание". Я представлялась: "Цветаева". Брюсов ждал. Пожав
двадцатую руку, я скромно вышла из круга и стала в сторонке, невинно, чуть
не по - институтски. И, одновременно, отрывистый, всей пастью, лай Брюсова:
- А теперь, господа, можно и начинать? __________________________

Чего хотел Брюсов своей "семьей поэтов"? Настолько-де друзья, что и
здороваться на стоит? Избавить меня от двадцати чужих рук в одной моей? Себя
- от пяти минут бездействия? Щадил ли предполагаемую застенчивость
начинающего?
Может быть, одно из перечисленных, может быть, все вместе, а вернее
всего подсознательное нежелание близкого, человеческого (и, посему,
обязывающего), через ладонь, знакомства. Отскок волка при виде чужой породы.
Чутье на чужесть. Инстинкт.
Так это и пошло с тех пор, обмен кивками. С каждым разом становилось
все позднее и позднее для руки. Согласитесь, что проздоровавшись десять лет
подряд всухую, неловко как-то, неприлично как-то, вдруг ни с того ни с сего
- за руку.
Так я и не узнала, какая у Брюсова ладонь
VI ПРЕМИРОВАННЫЙ ЩЕНОК " Il faut hacun donner son joujou" E. Rostand*
* "Каждому нужно дать его игрушку". Э Ростан (фр.)
Был сочельник 1911 г. - московский, метельный, со звездами в глазах и
на глазах. Утром того дня я узнала от Сергея Яковлевича Эфрона, за которого
вскоре вышла замуж, что Брюсовым объявлен конкурс на следующие две строки
Пушкина: Но Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах
- Вот бы Вам взять приз - забавно! Представляю себе умиление Брюсова!
Допустим, что Брюсов - Сальери, знаете, кто его Моцарт?
- Бальмонт?
- Пушкин!
Приз, данный мне Брюсовым за стихи, представленные в последний час
последнего дня (предельный срок был Сочельник) - идея была соблазнительной!
Но - стих на тему!* Стих - по заказу! Стих - по мановению Брюсова! И второй
камень преткновения, острейший, - я совсем не знала, кто Эдмонда, мужчина
или женщина, друг или подруга. Если родительный падеж: кого-чего? - то
Эдмонд выходил мужчиной, и Дженни его не покинет, если же именительный
падеж: кто-что? - то Эдмонда - женщина и не покинет свою подругу Дженни.
Камень устранился легко. Кто-то, рассмеявшись и не поверив моему невежеству,
раскрыл мне Пушкина на "Пире во время чумы" и удостоверил мужественность
Эдмонда. Но время было упущено над Москвой, в звездах и хлопьях, оползал
Сочельник. _______________________ * Теперь думаю иначе. (примеч. М.
Цветаевой)
К темноте, перед самым зажжением елок, я стояла на углу Арбатской
площади и передавала седому посыльному в красной шапке конверт, в котором
еще конверт, в котором еще конверт. На внешнем был адрес Брюсова, на втором
(со стихами) девиз (конкурс был тайный, с обнаружением автора лишь по
присуждении приза), на третьем - тот же девиз; с пометкой: имя и адрес.
Нечто вроде моря - окияна, острова Буяна и Кащеевой смерти в яйце.
"Письмецо" я Брюсову посылала на дом, на Цветной бульвар, и виде подарка на
елку.
Каков же был девиз? Из Ростана, конечно:
Il faut chacun donner son joujou* E. Rostand ________________________ *
NB! Брюсову, напр, конкурс (примеч. М. Цветаевой).
Каков же был стих? Не на тему, конечно, стих, написанный вовсе не на
Эдмонда, за полгода до, своему Эдмонду, стих не только не на тему, а
обратный ей и, обратностью своей, подошедший.
Вот он: "Но Эдмонда не покинет
Дженни даже в небесах"
Воспоминанье слишком давит плечи, Я о земном заплачу и в раю, Я старых
слов при нашей новой встрече
Не утаю*. Где сонмы ангелов летают стройно, Где арфы, лилии и детский
хор, Где все - покой, я буду беспокойно Ловить твой взор. Виденья райские с
усмешкой провожая, Одна в кругу невинно-строгих дев, Я буду петь, земная и,
чужая,
Земной напев!
Воспоминанье слишком давит плечи,
Настанет миг - я слез не утаю...
Ни здесь, ни там - нигде не надо встречи,
И не для встреч проснемся мы в раю! _________________________ * Лучше
бы: не повторю (примеч. М. Цветаевой).
Стих этот я взяла из уже набиравшегося тогда "Волшебного фонаря",
вышедшего раньше выдачи, но уже после присуждения премий. ("Волшебный
фонарь", с. 75.)
С месяц спустя - я только что вышла замуж - как-то заходим с мужем к
издателю Кожебаткину.

- Поздравляю Вас, Марина Ивановна!
Я, думая о замужестве:
- Спасибо.
- Вы взяли первый приз, не Брюсов, узнав, что это вы, решил вам, за
молодостью, присудить первый из двух вторых.
Я рассмеялась.
Постучать призы нужно было в "О-ве Свободной Эстетики". Подробности
стерлись. Помню только, что когда Брюсов объявил: "Первого не получил никто,
первый же из двух вторых - г-жа Цветаева", - по залу прошло недоумение, а по
моему лицу усмешка. Затем читались, кажется Брюсовым же, стихи, после
"премированных" (Ходасевич, Рафалович, я) - "удостоившиеся одобрения", не
помню чьи. Выдача самих призов производилась не на эстраде, а у входного
столика, за которым что-то вписывала и выписывала милая, застенчивая, всегда
все по возможности сглаживавшая и так выигрывавшая на фоне брюсовской
жестокости -жена его, Жанна Матвеевна.
Приз - именной золотой жетон с черным Пегасом - непосредственно
Брюсовым - из руки в руку - вручен. Хотя не в рукопожатии, но руки
встретились! И я, продевая его сквозь цепочку браслета, громко и весело:
- Значит, я теперь - премированный щенок?
Ответный смех залы и - добрая - внезапная - волчья - улыбка Брюсова.
"Улыбка" - условность, просто внезапное обнаружение и такое же исчезновение
зубов. Не улыбка? Улыбка! Только не наша, волчья. (Оскал, осклаб, ощер.)
Тут я впервые догадалась, что Брюсов - волк. ________________________
Если не ошибаюсь, в тот же вечер я в первый (и единственный) раз
увидела поэтессу Львову. Невысокого роста, в синем, скромном,
черно-глазо-брово-головая, яркий румянец, очень курсистка, очень девушка.
Встречный, к брюсовскому наклону, подъем. Совершенное видиние мужчины и
женщины: к запрокинутости гордости им - снисхождение гордости собой. С
трудом сдерживаемая кругом осчастливленность.
Он - охаживал. _______________________
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ *
РЕВОЛЮЦИЯ 1
ЛИТО
Премированным щенком заканчивается мой юношеский эпизод с Брюсовым. С
1912 I по 1920 г. мы - я жила вне литературной жизни - не встречались.
Был 1919 г. - самый чумный, самый черный, самый смертный из всех тех
годов Москвы. Не помню кто, кажется Ходасевич, надоумил меня снести книгу
стихов в Лито*. "Лито ничего не печатает, но все покупает". Я: "Чудесно". -
"Отделом заведует Брюсов". Я: "Чудесно, но менее. Он меня не выносит". -
"Вас, но не ваши стихи. Ручаюсь, что купит. Все-таки - пять дней хлеба".
______________________________ *Литературный отдел (примеч. М. Цветаевой).
Переписала "Юношеские стихи" (1913 г.-1916 г., до сих пор неизданные) и
"Версты" I (изданы в 1922 г. Госиздатом) и, взяв в правую - пятилетнюю тогда
ручку своей дочери Али, в левую - рукопись, пошла пытать счастья в Лито.
Никитская, кажется? Брюсова не было, был кто-то, кому я рукописи вручила.
Вручила и кануло - и стихи и я.
Прошло около года. Я жила, стихи лежали. Вспоминала о них с неизменной
неприязнью, как о вещи одолженной, вовремя не спрошенной и потому уже - не
моей. Все же как-то собралась. Прихожу в Лито: пустота: Буданцев. "Я пришла
узнать про две книги стихов, сданных около году назад". Легкое смущение, и
я, выручая: "Я бы очень хотела получить обратно рукописи, - ведь ничего,
очевидно, не вышло?" Буданцев, радостно: "Не вышло, не вышло, между нами -
Валерий Яковлевич очень против вас". - "Здесь и малого достаточно. Но
рукописи - живы?" - "Живы, живы, сейчас верну". - "Чудесно. Это больше, чем
в наши дни может требовать поэт".
Итак, домой с рукописями. Дома раскрываю, листаю, и - о сюрприз -
второй в жизни автограф Брюсова! В целых три строчки отзыв - его рукой!
"Стихи М. Цветаевой, как ненапечатанные своевременно и не отражающие
соответственной современности, бесполезны". Нет, еще что-то было, запомнила,
как всегда, высшую ноту - конец. Зрительное же впечатление именно трех строк
брюсовского сжатого, скупого, озабоченного почерка. Что могло быть в тех
полутора? Не знаю, но хуже не было. Отзыв сей, вместе с прочими моими
бумагами, хранится у друзей, в Москве. Развитием римской формулировки
Брюсова - российски- пространная (на сей раз машинная) отпись его
поклонника, последователя и ревнителя - С. Боброва. "До тошноты размазанные
разглагольствования по поводу собственной смерти". Это о "Юношеских стихах",
о "Верстах" же помню всего одно слово, да и то не точно, вижу его
написанным, но прочесть не могу, вроде "гносеологические", но означающие
что-то, касающееся ритмики. "Стихи написаны тяжелым, неудобоваримым,
"гносеологическим ямбом"... Брюсов дал тему, Бобров провариировал, в итоге -
рукописи на руках.

Госиздат в 1922 г., в лице цензора коммуниста Мещерякова, оказался и
сговорчивее и великодушнее.
(Написав слово "цензор", вдруг осознала, до чего само римское звучание
соответствовало Брюсову! Цензор, ментор, диктатор, директор, цербер...)
______________________
Потом Буданцев, при встрече, горячо и трогательно просил отзывы
вернуть:
- Вам не полагалось их читать, это мой недосмотр, с меня взыщут!
- Помилуйте, да ведь это мой titre de noblesse*, тютчевский патент на
благородство, почетный билет всюду, где чтят поэзию!
_____________________________ * Принцип чести (фр.).
- Перепишите и верните подлинники!
- Как? Я - отдать автограф Брюсова? Автограф автора "Огненного Ангела"?
(Пауза.) Отдать, когда можно - продать? Уеду за границу и там продам, так и
передайте Брюсову!
- А отзыв Боброва? Ну, хоть Боброва верните!
- А Боброва за компанию. Три строки Брюсова - столько-то, в придачу
четыре страницы Боброва. Так и передайте Боброву.
Отшучивалась и оставалась непреклонной.
II ВЕЧЕР В КОНСЕРВАТОРИИ
(Запись моей, тогда семилетней, дочери Али)* * Запись, не измененная ни
в одном знаке (примеч. М.Цветаевой).
Никитская, 8.
Вечер в Б. Зале Консерватории
Темная ночь. Идем по Никитской в Большой Зал Консерватории. Там будет
читать Марина и еще много поэтов. Наконец, пришли. Долго бродим и ищем
поэтика В. Г. Шершеневича. Наконец, маме попадается знакомый, который
приводит нас в маленькую комнатку, где уже сидели все, кто будет читать. Там
сидел старик Брюсов с каменным лицом (после вечера я спала под его пальто).
Я просила Марину поиграть на рояле, но она не решается. Скоро после того,
как мы вошли, я начала говорить стихи мамы к Брюсову, но она удержала меня.
К маме подошел какой-то человек с завитыми волосами и в синей рубахе. Вид
был наглеца. Он сказал: "Мне передали, что вы собираетесь выйти замуж". -
"Передайте тем, кто так хорошо осведомлен, что я сплю и во сне вижу
увидеться с Сережей, Алиным папой"*. Тот отошел. Скоро стал звонить первый
звонок. К маме подошел Буданцев и пошел с ней на эстраду. Я пошла с ней.
Эстрада похожа на сцену. Там стоит ряд стульев. Там сидели Марина, я и еще
много народу. Первый раз вышел Брюсов. Он прочел вступительное слово, но я
там ничего не слушала, потому что не понимала. Затем вышел имажинист
Шершеневич. Он читал про голову, на голове стоит ботанический сад, на
ботаническом саду стоит цирковой купол, а на нем сижу я и смотрю в чрево
женщины как в чашу. Бедные машины, они похожи на стадо гусей, то есть на
трехугольник. Весна, весна, ей радуются автомобили. И все вроде этого. Потом
стал читать стихи Брюсов. После него вышла маленькая женщина с дуговатыми
зубами. Она была в рваной фуфайке, с кротким лицом. У нее точно не было ни
крыльев, ни шерсти, ни даже шкуры. Она держала в руках свое тощее тело и не
может ни приручить его к себе, ни расстаться с ним. Наконец вызвали маму.
Она посадила меня на свое место, а сама пошла к читальному столу. Глядя на
нее, все засмеялись. (Наверное оттого, что она была с сумкой**.) Она читала
стихи про Стеньку Разина. Она читала ясно, без всяких иностранных слов. Она
стояла как ангел. Весь народ в зале так смотрел на читающего, как ястреб или
сова на беззащитную птицу. Какой-то имажинист сказал: "Посмотри-ка. На
верхних ложах сидят "одинокие". Они держатся стаей". Она читала не очень
громко. Один мужчина даже встал и подошел ближе к эстраде. Стенька Разин,
три стиха о том, как он любил персианочку. Потом его сон, как она пришла к
нему за башмачком, который уронила на корабле. Потом она, когда кончила,
поклонилась***, чего никто не делал. Ей рукоплескали коротко, но все. Марина
села опять на свое место, посадив меня на колени. После нее стал читать
драму какой-то молодой черный человек, который сидел бок о бок с нами.
Начало: под потолком в цирке на тоненькой веревочке висит танцовщица, а под
ней на арене стоит горбач и хвалит ее. "Аля! Уйдем отсюда! Это будет долго
длиться". - "Нет, Марина, посмотрим, как будет". Марина просила и я наконец
согласилась. Мы вышли и прошли в потайную комнату. Там не было никого, кроме
какой-то женщины, которая недавно приехала из деревни. Я с совершенно
осоловелым видом села на стул, и мама предложила мне лечь, пока никто не
пришел. Я согласилась с удовольствием. Я легла. Деревенская женщина
предложила меня покрыть, и Марина накрыла чьим-то пальто. Вскоре после того,
как я легла, ввалилась вся толпа поэтов. В комнатке было только четыре
стула. Люди садились на столы, на подоконники, а я, хоть и слыхала смутно,
что они садились даже на рояль, только протягивала ноги. Около самой
распертой ручки примостились мама с тощей поэтессой. "Она спит". - "Нет, у
ней глаза открыты". - "Аля, ты спишь?" - "Ннет". Белые точки, головки,
лошадки, мужики, дети, дома, снег... Круглый сад с серыми грядками. Решетка
черная. Серый цирковой купол с крестом. А под ботаническим садом красная
трехугольная чаша. Это мне приснились стихи сумасшедшего Шершеневича.

Очнувшись, сбрасываю с себя одеяло из пальто на волчьем меху. Мама совсем
задушена моими ногами. Поэты ходят, сидят на полу. Я села на диване. Мама
обрадовалась, что я могу дать место другим. У стола стоят два человека. Один
в летнем коротком пальто, другой в зимней дохе. Вдруг короткий понесся к
двери, откуда вошел худой человек с длинными ушами****. "Сережа, милый
дорогой Сережа, откуда ты?" - "Я восемь дней ничего не ел". - "А где ты был,
наш Сереженька?" - "Мне дали пол-яблока там. Даже воскресенья не празднуют.
Ни кусочка хлеба там не было. Едва-едва вырвался. Холодно. Восемь дней белья
не снимал. Ох, есть хочется!" - "Бедный, а как же ты вырвался?" -
"Выхлопотали". - Все обступили и стали расспрашивать. Скоро мама получила 10
советских и мы стали собираться в поход. Я стала искать свои варежки и
капор. Наконец мы снарядились и пошли. Мы вышли каким-то извилистым черным
ходом в темный двор Большой Консерватории. Мы вышли. По всей Никитской
стоят***** фонари. Горит примус где-то в окне. Лает собака. Я все время
падаю, и мы идем разговариваем о Брюсове. Освещены витрины с куклами, с
книгами****** Я сказала: "Брюсов - камень. Он похож на дедушку Лорда
Фаунтельроя. Его может полюбить только такое существо, как Фаунтелърой. Если
бы его повели на суд, он бы ложь говорил как правду, а правду как ложь".
_____________________________ * Муж с декабря 1917г. был в армии (примеч. М.
Цветаевой). ** Офицерской походкой (примеч. М. Цветаевой). *** Подчеркнуто в
подлиннике (примеч. М. Цветаевой). **** Сергей Есенин (примеч. М.
Цветаевой). ***** Но не горят (примеч. М. Цветаевой). ****** По ночам - от
воров - комиссионных магазинов (примеч. М. Цветаевой).
_________________________
Москва, начало декабря 1920 г.
Несколько дней спустя, читая "Джунгли".
- Марина! Вы знаете - кто Шер-Хан? - Брюсов! - Тоже хромой и одинокий,
и у него там тоже Адалис. (Приводит:) "А старый Шер-Хан ходил и открыто
принимал лесть"... Я так в этом узнала Брюсова! А Адалис - приблуда, из
молодых волков. _______________________
Восполню пробелы. Войдя со мной в комнату и сразу, по моему описанию,
распознав Брюсова, Аля уже жила исключительно им. Так, все предложения
поиграть на рояле - исключительно для него, продержать в страхе: а что -
заиграю? Брюсов усиленно не глядел, явно насторожась, чуя, что неспроста, и
не зная, во что разыграется (telle mere,telle fille*). В случае чего
положение выходило нелепейшее: с семилетними (а выглядела она, по советскому
худосочию, пятилетней) не связываются. (Убеждена, что считался и с
двухлетними!) _______________________ * Какова мать, такова дочь (фр.).
Примечание второе. Декламация моих стихов к Брюсову - Брюсову же -
экспромт, от которого я похолодела. Чувство, что в комнате сразу стало
тесно, - не комната, а клетка, и не только волк в ней - я с ним! Точное
чувство совместной запертости с волком, с той же, первых секунд, неловкостью
и зверя и человека. Но было и другое. Здесь, в этой спертости, почти лоб в
лоб, при стольких свидетелях! услышать от семилетнего, с такими чудесными
глазами! ребенка - браваду его, так еще недавно семнадцатилетней, матери.
Ушами услышать! Воушию! Был бы Брюсов глубок, будь у него чувства более
острые, чем: Брюсов! (нужных мыслей у него было вдоволь) - перешагни он
через себя, он бы оценил эту неповторяемость явлений...
Я забыла, что сердце в Вас - только ночник, Не звезда! Я забыла об
этом! Что поэзия Ваша - из книг...
Остановилась на первой, остановилась на третьей строке. Но была, в этом
вызове, кроме мести за меня, унаследованная от меня и тотчас мною узнанная -
влюбленность вражды. И, если стих внезапно не окончился поцелуем - то только
из застенчивости. (Такой породы в ласке робки, не в ударе.)
_________________________
Что думал? Невоспитанная девочка? Нет, воспитанная. Подученная мною?
Явно - нет, он же видел чистоту моего испуга. Не понравиться - внешне - тоже
не могла (Вячеслав Иванов: "Раскрывает сердце и входит"). Думаю, что
единственное, что он думал: "Скорей бы!" И - о ужас! - он на эстраду, она
(со мной) - за ним! Сидим чуть ли не рядом. Что еще ждет? Какой "экспромт"?
К его чести скажу, что волчьей шубы своей с нее, спящей, он не снял,
хотя спешил. Покашливал и покашливал. Во оправдание же свое скажу, что
именно его шубы не выбирала. Просто - меховая! Хорошо под мехом' Аля может
сказать: "Я спала под шкурой врага".
О руке же, не снявшей:
Если умру я, и спросят меня: "В чем твое доброе дело?" Молвлю я: "Мысль
моя майского дня Бабочке зла не хотела". (Бальмонт)

III ВЕЧЕР ПОЭТЕСС
Не очень много шили там И не в шитье была там сила...
Летом 1920 г., как-то поздно вечером ко мне неожиданно вошла...
вошел... женский голос в огромной шляпе. (Света не было, лица тоже не было.)
Привыкшая к неожиданным посещениям - входная дверь не запиралась -
привыкшая ко всему на свете и выработавшая за советские годы привычку
никогда не начинать первой, я, вполоборота, ждала.
"Вы Марина Цветаева?" - "Да". - "Вы так и живете без света?" - "Да". -
"Почему же вы не велите починить?" - "Не умею". - "Чинить или велеть?" - "Ни
того, ни другого". - "Что же вы делаете по ночам?" - "Жду". - "Когда
зажжется?" - "Когда большевики уйдут". - "Они не уйдут никогда". -
"Никогда".
В комнате легкий взрыв двойного смеха. Голос в речи был протяжен, почти
что пенье. Смех явствовал ум.
"А я Адалис. Вы обо мне не слыхали?" - "Нет". - "Вся Москва знает". -
"Я всей Москвы не знаю". - "Адалис, с которой - которая... Мне посвящены все
последние стихи Валерия Яковлевича. Вы ведь очень его не любите?" - "Как он
меня". - "Он вас не выносит". - "Это мне нравится" - "И мне. Я вам
бесконечно благодарна за то, что вы ему никогда не нравились". - "Никогда".
Новый смех. Волна обоюдной приязни растет.
"Я пришла спросить вас, будете ли вы читать на вечере поэтесс". -
"Нет". "Я так и знала и сразу сказала В. Я. Ну, а со мной одной будете?" -
"С вами одной, да" - "Почему? Вы ведь моих стихов не знаете". - "Вы умны и
остры и не можете писать плохих стихов. Еще меньше - читать". (Голос
вкрадчиво:) - "Со мной и с Радловой?" - "Коммунистка?" -"Ну, женский
коммунизм..." - "Согласна, что мужской монархизм - лучше. (Пауза.) Донской.
Но, шутки в сторону, партийная или нет?" - "Нет, да нет же!" - "И вечер
совершенно вне?" - "Совершенно вне" - "Вы, Радлова и я". - "Вы, Радлова и я"
- "Платить будут?" - "Вам заплатят". - "О, не скажите! Меня любят, но мне не
платят" - "Брюсов вас не любит и вам заплатит". - "Хорошо, что Брюсов меня
не любит!" - "Повторяю, не выносит. Знаете, что он сказал, получив ваши
рукописи? "Я высоко ценю ее, как поэта, но как женщину я ее не выношу, и она
у меня никогда не пройдет!" - "Но ведь стихи предлагал поэт, а не женщина!"
- "Знаю, говорила - говорили - непереубедим. Что у вас, собственно, с ним
было?"
Рассказываю, смеясь, то, что читатель уже знает. Адалис: "Он мстителен
и злопамятен". - "Я никогда не считала его ни христианином, ни славянином".
- "И, временами, непомерно мелок" - "За "непомерно" прощаю".
____________________
С поэтессой Адалис мы, если не подружились, приятельствовали. Она часто
забегала ко мне, чаще ночью, всегда взволнованная, всегда голодная, всегда
неожиданная, неизменно-острая.
"В.Я. меня к вам ревнует, я постоянно говорю о вас". - "С целью или без
цели?" - "И так и так. От одного звука вашего имени у него лицо темнеет". -
"Зачем темнить? И так не из светлых".
Внешность Брюсова. Первое: негибкость, негнущесть, вплоть до щетиной
брызжущих из черепа волос ("бобрик"). Невозможность изгиба (невозможность
юмора, причуды, imprevu*,- всего, что относится к душевной грации). Усы -
как клыки, характерное французское en croc** Усы нападчика, шевелящиеся в
гневе. Форма головы - конус, посадка чуть кверху, взирание и вызов,
неизменное свысока. Волевой, наполеоновский, естественнейший -
сосредоточенной воли -жест! - скрещивать руки. Руки вдоль тела - не Брюсов.
Либо перо, либо крест. В раскосости и скуластости - перекличка с Лениным.
Топорная внешность, топором, а не резцом, не крепко, но метко. При
негодности данных - сильнейшее данное (не дано, дал).
_________________________ * Неожиданного (фр.). ** Закрученные кверху (фр.).
Здесь, как в творчестве, Брюсов явил из себя все, что мог.
___________________________
А глаза каре-желтые, волчьи. ___________________________
(Уже по написании этих строк. Одна моя знакомая, на мой вопрос, какое у
него было лицо, с гениальностью женской непосредственности: "Не знаю,
какое-то... обутое".) ____________________________
У Адалис же лицо было светлое, рассмотрела белым днем в ее светлейшей
светелке во Дворце Искусств (уг Поварской и Кудринской, д гр.
Сологуба). Чудесный лоб, чудесные глаза, весь верх из света. И стихи
хорошие, совсем не брюсовские, скорее мандельштамовские, явно-петербургские.
(Брюсов совершенно вне элементарного, но в чем-то правильного деления
русской поэзии на Москву и Петербург.)
"Все говорят, что Брюсов мне их выправляет, - жаловалась она, - но,
уверяю вас...".- "Вам нечего уверять. Брюсову на поэтесс везет, и если
выправлять, то, во всяком случае, не ему в данный час, ваши" .- "Что вы
думаете о его стихах?" - "Думаю? Многое. Чувствую? Ничего". - "Но большой
мастер" - "Но большой мастер". ________________________

Вот один из рассказов Адалис о Брюсове. Рассказ, от которого у меня
сердце щемит.
"У В. Я. есть приемыш, четырехлетний мальчик, он его нежно и
трогательно любит, сам водит гулять и особенно любит все ему объяснять по
дороге. "Вот это называется фронтон. Повтори: фронтон". - "Фронтон". - "А
эта вот колонна - дорическая. Повтори: дорическая". - "Дорическая". - "А эта
вот, завитком, ионический стиль. Повтори!" - "Ионический". И т. д. и т. д. И
вот, недавно, - он мне сам рассказывал - собачка навстречу, с особенным
каким- то хвостом, закорючкой. И мальчик Брюсову: "А эта собачка - какого
стиля? Ионийского или Дорийского?" ____________________
Наше совместное выступление с Адалис состоялось больше полугода спустя,
кажется в феврале 1921 г. Нельзя сказать, чтобы меня особенно вдохновили
голубые афиши "Вечер поэтесс" - перечень девяти имен - со вступительным
словом Валерия Брюсова.
Речь шла о трех, здесь трижды три, вместо выступления - выставка. От
одного такого женского смотра я в 1916 г уже отказалась, считая, что есть в
поэзии признаки деления более существенные, чем принадлежность к мужскому
или женскому полу, и отродясь брезгуя всем, носящим какое-либо клеймо
женской (массовой) отдельности, как-то- женскими курсами, суфражизмом,
феминизмом, армией спасения, всем пресловутым женским вопросом, за
исключением военного его разрешения сказочных царств Пенфезилеи - Брунгильды
- Марьи Моревны - и не менее сказочного петроградского женского батальона.
(За школы кройки, впрочем, стою.) Женского вопроса в творчестве нет: есть
женские, на человеческий вопрос, ответы, как-то: Сафо - Иоанна д'Арк - Св
Тереза - Беттина Брентано. Есть восхитительные женские вопли ("Lettres de
M-elle dde Lespinase"*), есть женская мысль (Мария Башкирцева), есть женская
кисть (Rosa Bonheur), но все это - уединенные, о женском вопросе и не
подозревавшие, его этим неподозрением - уничтожавшие (уничтожившие).
__________________________ * "Письма мадемуазель де Леспинас" (фр.)
Но Брюсов, этот мужчина в поэзии par excellence*, этот любитель пола
вне человеческого, этот нелюбитель душ, этот правое - левое, черное - белое,
мужчина - женщина, на такие деления и эффекты, естественно, льстился. Только
вспомнить его "Стихи Нелли, - анонимную книгу от лица женщины, выдавшую
автора именно бездушностью своей, - и удивительное по скудосердию
предисловие к стихам Каролины Павловой. И не только на деление мужчина -
женщина льстился, - на всякие деления, разграничения, разъятия, на все, что
подлежало цифре и графе. Страж при сорокачетырехразрядном кладбище - вот
толкование Брюсовьм вольного братства поэзии и его роль при нем. Для Брюсова
поэт без "ист" не был поэтом. Так, в 1920 г. кажется, на вопрос, почему на
вечер всех поэтических направлений ("кадриль литературы") не были приглашены
ни Ходасевич, ни я, его ответ был: "Они - никто. Под какой же я их проставлю
рубрикой?" (Думаю, что для Ходасевича, как для меня, только такое "никто" -
лишний titre de noblesse**). _______________________ * По преимуществу (фр.)
** Благородное звание (фр.)
Брюсов всю жизнь любопытствовал женщинам. Влекся, любопытствовал и не
любил. И тайна его разительного неуспеха во всем, что касается женской
Психеи, именно в этом излишнем любопытствовании, в этом дальнейшем разъятии
и так уже трагически разъятого, в изъятии женщины из круга человеческого, в
этом искусственном обособлении, в этом им самим созданном зачарованном ее
кругу. Волей здесь не возьмешь, и невольно вспоминается прекрасный перевод
из весьма посредственного поэта:
Спросили они: "Как красавиц привлечь, Чтоб сами, без чары, на страстную
речь Оне нам в объятия пали?" - "Любите!" - оне отвечали.
_____________________
Было у Брюсова все: и чары, и воля, и страстная речь, одного не было -
любви. И Психея - не говорю о живых женщинах - поэта миновала.
_____________________
Вечер поэтесс был объявлен в Большом зале Политехнического Музея. Помню
ожидальню, бетонную, с одной-единственной скамейкой и пустотой от - точно
только что вынесенной - ванны. Поэтесс, по афише соответствовавших числу
девять (только сейчас догадалась - девять Муз! Ах, ложно-классик!), казалось
не девять, а трижды столько. Под напором волнения, духов, повышенных
температур (многие кашляли), сплетен и кокаина, промерзлый бетон поддался и
потек. В каморке стоял пар. Сквозь пар белесые же пятна - лица, красные
кляксы - губы, черные circonflex'ы*- брови. Поэтессы, при всей
разномастности, удивительно походили друг на друга. Поименно и полично помню
Адалис, Бенар, поэтессу Мальвину и Поплавскую. Пятая - я. Остальные, в пару,
испарились. От одной, впрочем, уцелел малиновый берет, в полете от виска до
предельно спущенного с одного плеча выреза, срезавший ровно пол-лица. В этой
параллельной асимметрии берета и выреза была неприятная симметрия: симметрия
двух кривизн. Одеты были поэтессы, кроме Адалис (в закрытом темном),
соответственно темам и размерам своих произведений - вольно и, по времени
1921 г., роскошно. Вижу одну, высокую, лихорадочную, сплошь танцующую,
-туфелькой, пальцами, кольцами, соболиными хвостиками, жемчугами, зубами,
кокаином в зрачках. Она была страшна и очаровательна, тем десятого сорта
очарованием, на которое нельзя не льститься, стыдятся льститься, на которое
бесстыдно, во всеуслышанье - льщусь. Из зрительных впечатлений, кроме
красного берета и чахоточных мехов, уцелел еще гаменовский очерк поэтессы
Бенар- головка Гавроша на вольном стволе шеи - и, тридцатых годов,
подчеркнуто - неуместно - нестерпимо-невинное видение поэтессы Мальвины,
-"стильной" вплоть до голубых стеклянных бус под безоблачным полушарием лба.

_________________ * Знак над французской буквой е Выставка, внешне, обещала
быть удачной, Брюсов не прогадал. ______________________
Не упомянуть о себе, перебрав, приблизительно, всех, было бы
лицемерием, итак: я в тот день была явлена "Риму и Миру" в зеленом, вроде
подрясника, - платьем не назовешь (перефразировка лучших времен пальто),
честно (то есть - тесно) стянутом не офицерским даже, а юнкерским, 1-ой
Петергофской школы прапорщиков, ремнем. Через плечо, офицерская уже, сумка
(коричневая, кожаная, для полевого бинокля или папирос), снять которую сочла
бы изменой и сняла только на третий день по приезде (1922 г.) в Берлин, да и
то по горячим просьбам поэта Эренбурга. Ноги в серых валенках, хотя и не
мужских, по ноге, в окружении лакированных лодочек, глядели столпами слона.
Весь же туалет, в силу именно чудовищности своей, снимал с меня всякое
подозрение в нарочитости ("ne peut pas qui veut"*). Хвалили тонкость тальи,
о ремне молчали. Вообще скажу, что в чуждом мне мире профессионалок
наркотической поэзии меня встретили с добротой. Женщины, вообще, добрей.
Мужчины ни голодных детей, ни валенок не прощают. Та же Пская,
убеждена, тотчас же сняла бы с плеч свои соболя, если бы я ей сказала, что у
меня голодает ребенок. Жест? Да. И цельнее жеста Св. Мартина, царственно с
высоты коня роняющего нищему половину (о ирония!) плаща. (Самый бездарный,
самый мизерный, самый позорный из всех жестов даяния!) _____________________
* "Не всякий может, кто хочет" (фр.).
Берет, соболя, 30-ых годов пробор, Гаврош, мой подрясник (об Адалис
особо),- если не прогадал Брюсов, не прогадал и зал.
Вспомнила, в процессе переписки, еще двух: грузинскую княжну, красивую,
с, кажется, неплохими стихами, и некую Сусанну - красавицу - совсем без
стихов. _______________________
Эстрада. Эстрада место явное. Явленность же и в самом звуке:
"Здравствуй! радуйтесь!" Эстрада: поднятая от земли площадь, и самочувствие
на ней - самочувствие на плацдарме, перед ликом толп, конного. Страсти
эстрады - боевые. Уж одно то, что ты фактически - физически - выше всех,
создает друзей и врагов. То что терпимо и даже мило в комнате ("нет техники,
но есть чувство", "нет размера, но есть чувство", "нет голоса, но есть
чувство"), на эстраде - преступно. Превысив - хотя бы на три пяди! - средний
уровень паркета, ты этим обязался на три сажени превысить средний (салонный)
уровень в твоем искусстве. У эстрады свой масштаб: беспощадный. Место, где
нет полумер. Один против всех (первый Скрябин, например), или один за всех
(последний Блок, например), в этих двух формулах - формула эстрады. С
остальными нужно сидеть дома и увеселять знакомых.
Эстрада Политехнического Музея - не эстрада. Место, откуда читают - дно
морей. Выступающий - утопленник (утопающий), на которого давит все людское
море, или же жертва, удушенная кольцевыми движениями удава (амфитеатр).
Зритель на являемого - наваливается. Голос являемого - глас из глубины
морей, вопль о помощи, не победы. Если освистан - конец, ибо даже того,
чисто физически встающего утешения нет, что снизу. Освистанный на подмостках
проваливается только до среднего уровня (зрителя), освистанный в
Политехническом Музее - ниже можного, в тартарары. Тебя освистывает весь
человеческий верх, вся идея верха. Эмпиреи, освистывающие Тартар. И не
только освистывающие. Притяжение ли бездны, выявление ли чувства власти и
легкости, но высота особенно располагает к швырянию предметов. Стадное
чувство безнаказанности, единоличное чувство иерархически- топографического
превосходства, тут же переходящее в превышение прав. Политехнический Музей -
незаменимое место для стадной наглости и убийственное - для авторской
робости. Макс Волошин однажды (доклад о Репине) героически с ним совладал.
И, догадалась, эстрада Политехнического Музея - просто арена, с той
разницей, что тигры и львы - сверху.
Итак, арена. Мороз. И постепенным повышением взгляда - точно молясь на
зрителя! - полуцепи, ожерелья, лампионные гирлянды - лиц. (Кстати, почему
лица, в наш век бескровные, в 1920 же году явно зеленые, с эстрады -
неизменно розовые?) Гляжу на поэтесс- синие. Зал - три градуса ниже нуля, ни
одна не накинет пальто. Вот он, героизм красоты. По грубоватости гула и
сильному запаху голенищ заключаю, что зал молодой и военный.
Пока Брюсов пережидает - так и не наступающую тишину, вчувствовываюсь в
мысль, что отсюда, с этого самого места, где стою (посмешищем), со дна того
же колодца так недавно еще подымался голос Блока. И как весь зал, задержав
дыхание, ждал. И как весь зал, опережая запинку, подсказывал. И как весь зал
- отпустив дыхание - взрывался! И эту прорванную плотину - стремнину -
лавину - всех к одному, - который один за всех! - любви.

- Товарищи, я начинаю.
Женщина. Любовь. Страсть. Женщина, с начала веков, умела петь только о
любви и страсти. Единственная страсть женщины - любовь. Каждая любовь
женщины - страсть. Вне любви женщина, в творчестве, ничто. Отнимите у
женщины страсть... Женщина... Любовь... Страсть...
Эти три слова, все в той же последовательности, возвращались через
каждые иные три, возвращались жданно и неожиданно, как цифры выскакивают на
таксометре мотора, с той разницей, что цифры новые, слова ж все те ж. Уши
мои, уже уставшие от механики, под волосами навострялись. Что до зала, он
был безобразен, непрерывностью гула вынуждая лектора к все большей и большей
смысловой и звуковой отрывистости. Казалось - зал читает лекцию, которую
Брюсов прерывает отдельными выкриками. Стыд во мне вставал двойной: таким
читать! такое читать! с такими читать! Тройной.
Итак: женщина: любовь: страсть. Были, конечно, и иные попытки, -
поэтесса Ада Негри с ее гуманитарными запросами. Но это исключение и не в
счет. (Даю почти дословно.) Лучший при- мер такой односторонности женского
творчества являет собой... являет собой...- Пауза - ...Являет собой...
товарищи, вы все знаете... Являет собой известная поэтесса... (с
раздраженной мольбой:) - Товарищи, самая известная поэтесса наших дней...
Является собой поэтесса...
Я, за его спиной, вполголоса, явственно:
- Львова?
Передерг плечей и - почти что выкриком:
- Ахматова! Являет собой поэтесса - Анна - Ахматова...
...Будем надеяться, что совершающийся по всему миру и уже совершившийся
в России социальный переворот отразится и на женском творчестве. Но пока,
утверждаю, он еще не отразился, и женщины все еще пишут о любви и о страсти.
О любви и о страсти...
Уши под волосами, определенно - встали. Торопливо листаю и закладываю
спичками черную конторскую книжечку стихов.
- Теперь же, товарищи, вы услышите девять русских поэтесс, может быть,
разнящихся в оттенках, но по существу одинаковых, ибо повторяю, женщина еще
не умеет петь ни о чем, кроме любви и страсти. Выступления будут в
алфавитном порядке... (Кончил - как оторвал, и, вполоборота, к девяти
музам:) - Товарищ Адалис?
Тихий голос Адалис: "Валерий Яковлевич, я не начну". - "Но"...-
"Бесполезно, я не начну. Пусть начинает Бенар". Брюсов к Бенар, тихо:
"Товарищ Бенар"? И звонкий гаменовский голосочек: "Товарищ Брюсов, я не хочу
первая"... В зале смешки. Брюсов к третьей, к четвертой, ответ, с
варьянтами, один: "Не начну". (Варьянты: "боюсь", "невыгодно", "не привыкла
первой", "стихи забыла" и пр.). Положение - крайнее. Переговоры длятся. Зал
уже грохочет. И я, дождавшись того, чего с первой секунды знала, что
дождусь: одной миллиардной миллиметра поворота в мою сторону Брюсова,
опережая просьбу, просто и дружески: "В. Я., хотите начну"? Чудесная волчья
улыбка (вторая - мне - за жизнь!) и, освобожденным лаем:
- Товарищи, первый выступит (подчеркнутая пауза) поэт Цветаева.
Стою, как всегда на эстраде, опустив близорукие глаза к высоко поднятой
тетрадке, - спокойная - пережидаю (тотчас же наступающую) тишину. И
явственнейшей из дикций, убедительнейшим из голосов:
Кто уцелел - умрет, кто мертв - воспрянет... И вот потомки, вспомнив
старину: - Где были вы? - Вопрос, как громом, грянет, Ответ, как громом
грянет: на Дону!
- Что делали? - Да принимали муки, Потом устали и легли на сон... И в
словаре задумчивые внуки За словом: долг напишут слово: Дон.
Секунда пережидания и - рукоплещут. Я, чуть останавливая рукой, -
дальше. За Доном - Москва ("кремлевские бока" и "Гришка-Вор"), за Москвой -
Андрей Шенье ("Андрей Шенье взошел на эшафот"), за Андреем Шенье -
Ярославна, за Ярославной - Лебединый стан, так (о седьмом особо) семь стихов
подряд. Нужно сказать, что после каждого стиха наставала недоуменная секунда
тишины (то ли слышу?) и (очевидно, не то!) прорвалась - рукоплещут. Эти
рукоплескания меня каждый раз, как Конек-Горбунок - царевича, выносили.
Кроме того, подтверждали мое глубочайшее убеждение в том, что с первого
раза, да еще с голосу, смысл стихов, вообще, не доходит, - скажу больше: что
для большинства в стихах дело вовсе не в смысле, и - не слишком много скажу,
- что на вечере поэтесс дело уже вовсе не в стихах. Здесь же, после
предисловия Брюсова (пусть не слушали - слышали!) я могла разрешить себе
решительно все, - le pavillion (Брюсов с его любовью и страстью) couvre la
marchandise* (меня, например, с моей Белой Гвардией). Делая такое явное
безумие, я преследовала две, нет, три, четыре цели: 1) семь женских стихов
без любви и местоимения "я", 2) проверка бессмысленности стихов для публики,
3) перекличка с каким-нибудь одним, понявшим (хоть бы курсантом!), 4) и
главная: исполнение здесь, в Москве 1921 г., долга чести. И вне целей,
бесцельное - пуще целей! - простое и крайнее чувство: - а ну?

__________________________ * Здесь: под его маркой мог пройти любой товар
(фр.).
Произнося, вернее, собираясь произнести некоторые строки: ("Да, ура! За
царя! Ура!") я как с горы летела. Не произнесла, но сейчас - уже волей не
моей, а стиха - произнесу. Произношу. Неотвратимость.
Стих, оказавшийся последним, был и моей, в тот час, перед
красноармейцами - коммунистами - курсантами - моей, жены белого офицера,
последней правдой:
Кричали женщины ура И в воздух чепчики бросали.
Руку на сердце положа- Я не знатная госпожа! Я - мятежница лбом и
чревом. Каждый встречный, вся площадь - все! - Подтвердят, что в дурном
родстве Я с своим родословным древом.
Кремль! Черна чернотой твоей! Но не скрою, что всех мощей Преценнее
мне- пепел Гришкин!
Если ж чепчик кидаю вверх, - Ах! те так же ль. кричат на всех Мировых
площадях -мальчишки?!
Да, ура! - За царя.! - Ура! Восхитительные утра Всех, с начала
вселенной, въездов!
Выше башен летит чепец! Но- минуя литой венец На челе истукана - к
звездам! _______________
В этом стихе был мой союз с залом, со всеми залами н площадями мира,
мое последнее - все розни покрывающее - доверие, взлет всех колпаков -
фригийских ли, семейственных ли - поверх всех крепостей и тюрем - я сама -
самая я.
- Г-жа Цветаева, достаточно, - повелительно- просящий шепот Брюсова.
Вполоборота Брюсову: "Более чем", поклон залу- и в сторонку, давая дорогу -
- Сейчас выступит товарищ Адалис. _________________
Товарищу Адалис в тот вечер, точнее в тот месяц ее жизни, выступать
совсем не следовало, и выступление ее, как всякое пренебрежение возможными,
неминуемыми усмешками - героизм. Усмешки были, были и, явственно, смешки. Но
голос, как всегда (а есть он не всегда), сделал свое: зал втянулся,
вслушался. (Не в голосовых средствах дело: "on a toujours assez de voix pour
etre entendu"*.) А - Адалис, Б - Бенар. Стихи Бенар, помню, показались мне
ультрасовременными, с злободневной дешевкой: мир- мы, мгла- глаз, туч -
стучу, рифмовкой искусственной, зрительной, ничего не дающей слуху и
звучащей только у (впервые ее введшей) Ахматовой - у которой все звучит.
Темы и сравнения из мира железобетонного, острота звуков без остроты
смыслов, не думаю, чтобы ценные - уж очень современные! - стихи. Бенар,
кивком откланявшись, устранилась. ________________________ * "Всегда хватает
голоса, чтобы быть услышанным" (фр.).
На смену Бенар - элегическое появление Мальвины. У нее был альбом, и
поэты вписывали в него стихи, - не какие-нибудь, и не какое- нибудь, - мне
посчастливилось открыть его на изысканно- простом посвящении Вячеслава.
("Вячеслав" не из короткости с поэтом и не из заглазной фамильярности, - из
той же ненужности этому имени фамилии, по которой фамилия Бальмонт обходится
без имени. Вячеслав покрывает Иванова, как Бальмонт Константина. Иванов
вслед за Вячеславом - то же, что Романов вслед за монархом - революционный
протокол.) Итак, перед входящим во вкус залом элегическая ручьевая ивовая
Мальвина. - О чем? - О ручьях и об ивах, кажется, о беспредметной тоске
весны. (Брюсов, Брюсов, где же пресловутые любовь и страсть? Я - Белую
Гвардию, Адалис - описательное, Бенар - машины, Мальвина - ручейки (причем
все, кроме меня, неумышленно!). Уж не есть ли ты сам - та женщина в
единственном числе, и не придется ли тебе, во оправдание слов твоих,
выступать после девяти муз - десятой?)
Стихов лихорадочной меховой красавицы мне услышать не довелось - не
думаю, чтобы кокаин располагал к любовному - дослушав воркование мальвининых
струй, вошла проведать тотчас же по выступлении исчезнувшую Адалис. Когяа я
вошла, товарищ Адалис лежала на скамейке, с вострия лакированной туфельки по
вострие подбородка укутанная в подобие шубы. Вид был дроглый и невеселый.
"Ну, как"? - "Все читают". - "А В Я?" - "Слушает". - "А
зал?" - "Смотрит". -"Позор?" - "Смотрины".
Закурили. Зубы тов. Адалис лязгали. И внезапно, сбрасывая шубу: "Вы
знаете, Цва, мне кажется, что у меня начинается". - "Воображение". -
"Говорю вам, что у меня начинается". - "А я говорю, что кажется". - "Откуда
вы знаете"? - "Слишком эффектно- вечер поэтесс - и... Вроде папессы Жанны.
Это бывает в истории, в жизни так не бывает". - Смеемся. И через минуту
Адалис певуче: "Цва, я не знаю, начинается или нет, но можете вы мне
оказать большую услугу?" - Я, что-то чуя: "Да!" - "Так подите скажите
В Я, что я его зову - срочно". - "Прервав чтение"? - "Это
уж - как хотите" - "Адалис, он рассвирепеет". - "Не посмеет, он вас боится,
особенно после сегодняшнего" - "Это ваше серьезное желание""? - "Serieux
comme la mort"* _________________________________ * Серьезное как смерть
(фр.).

Вхожу в перерыв рукоплеска собольехвостой, отзываю в сторону Брюсова и,
тихо и внятно, глаза в глаза: "Товарищ Брюсов, товарищ Адалис просит
передать вам, что у нее, кажется, начинается". Брюсов, бровями: "?" - "Что -
не знаю, передаю, как сказано, просит немедленно зайти: срочно".
Брюсов отрывисто выходит, вслед не иду, слушаю следующую, одну из тех,
что испарились. (Кстати, нерусскость имен и фамилий Адалис, Бенар, Сусанна,
Мальвина, полька Поплавская, грузинская княжна на "или" или "идзе".
Нерусскость, на этот раз совпавшая с неорганичностью поэзии. Совпадение
далеко не заведомое: Мандельштам, например, не только русский, но
определенной российской поэтической традиции - поэт. Державиным я в 1916 г
его окрестила первая: Что Вам, молодой Державин, Мой невоспитанный стих!
И тот же Брюсов, купеческий сын, москвич, ни Москвы, ни России ни краем
не отразивший. Национальность не ничто, но не все.)
Через четыре четверостишия явление Брюсова, на этот раз он - ко мне:
"Гжа Цветаева, товарищ Адалис просит вас зайти..." - тоже тихо и
внятно, тоже глаза в глаза. Вхожу Адалис перед зеркалом пудрит нос. "Это
ужасный человек, ничему не верит". - Я: "Особенно, если каждый день
"начинается". Адалис, капризно: "Почему я знаю? Ведь может же, ведь начнется
же когда-нибудь!.. Я его посылаю за извозчиком - не идет: "Мое место на
эстраде". А мое - над". - "Давайте, схожу"?" - "Цветаева, миленькая, но у
меня ни копейки на извозчика, и мне, действительно, скверно". - "Взять у
Брюсова?" Она испуганно: "Нет, нет, сохрани Бог!"
Вытрясаем, обе, содержание наших кошельков, - безнадежно, не хватит и
на четверть извозчика.
Вдруг - порыв ветра, надушенного, многоречивого и тревожного. Это
собольехвостая влетает, в сопровождении молодого человека в куртке и шапке с
ушами. Жемчуга на струнной шее гремят, соболиные хвосты летят, летят и
оленьи уши: "Je vous assure, je vous assure,je vous jure..."* Чистейшая
французская речь с ее несравненным - в горле или в небе? нет, в веках и в
крови гнездящимся - жемчужным, всю славянскую душу переворачивающим - эр.
"Mais ce que je voudrais bien savoir. Madame, это уши задыхаются, - si c'est
vois ou votre mari qui m'avez vendu?"** Как слепые, как одержимые, не
слышат, не видят. Молодой человек в последней степени неистовства, женщина
сдерживается, только пристук лака о бетон. (Была бы змея, стучал бы самый
хвостик. ) "Это N.- уже забыв об извозчике, нашептывает мне в ухо Адалис, -
она - баронесса, недавно вышла замуж за барона, а молодой человек..."
______________________________ * "Я уверяю вас, я уверяю вас, я клянусь..."
(фр.) ** "Вот что я хотел бы знать, сударыня, - вы или ваш муж предали
меня"? (фр.)
Молодой человек и женщина уже говорят одновременно, не слушая, не
отвечая, не прерывая, - сплошные рулады р, каждый одно, каждый свое: - "Je
vois assure, je vois assure,je vois jure..." -"Je le sauria. Madame!"*
Частят слова: "Tcheka,fusille, perquisition**". Жемчуга в крайней опасности:
вот-вот оборвет, посыпаются, раскатятся теми же россыпями горловых рулад:
"Je vois assure, je vois assure,je..." _____________________ * "Я уверяю
вас, я уверяю вас, я клянусь. - Я это знаю сударыня!" (фр.) ** Чека,
расстрелян, обыск (фр.).
Глаза у героини светлые, невидящие, превышающие собеседника и жизнь. На
лунатическом лице только рот один живет, не смыкающийся, неустанно
выбрасывающий рулады, каскады, мириады р. От этих р у меня уже глаза
смыкаются, сонная одурь, как от тысячи грохочущих ручьев. Сцена из романа?
Да. Из бульварного? Да. Равна бульвару по кровавости только застава. Но
положение изменилось, теперь уже женщина наступает, настигает, швыряет в
лицо оскорбление за оскорблением, а мужчина весь сжался, как собственные уши
под меховыми, сползся, ссохся - совсем на нет - нет! Загнала собольехвостая
- оленьеушего! _______________________
- А черт бы ее взял - женскую поэзыю! Никакого сбора! Одни курсанты да
экскурсанты. Говорыл я В Ячу, а он: "женская лырыка,
женская лырыка..." Вот тебе и лырыка, - помещение да освещение!
Это физический импресарио вошел, устроитель вечера, восточный, на
"идзс". (Ему, кстати, принадлежит всю Москву облетевшая тогда оценка ныне
покойного писателя Гершензона, после одного, убыточного для него, идзе,
выступления последнего: "Как мог я думать, что Союз Писателей выпустят
такого дурака?!")
Я:
- При Людовике XIV поэт Жильбер от лирики с ума сошел и ключ от
рукописей проглотил, в XVIII в. англичанин Чэттертон - уже не помню, что -
но от нее же, Андрей Шенье - голову обронил. Вредная вещь лирика. Радуйтесь,
что так дешево отделались.
- Это вы про господ поэтов говорите, - их дело, что такую профессию
выбирают, - ну а я, госпожа поэтесса, при чем?

- Возле лирики околачиваетесь. Нажить - с лирики!
- И напрасно думаете! Кто, вы думаете, устраивал вечер Игоря
Северянина? Ваш покорный слуга. И отлично на этом Игоре заработал, и он в
обиде не остался. Дело не в поэзии, а в...
- В бабах. Вот Вам и мораль: не связывайся с бабой, - всегда на бобах.
- Вам, госпожа поэтесса, смешно...
- Смешно. Женские души продавать! Вроде Чичикова! Вы бы телами
занялись!
"Идзе", не слушая:
- Получите свой гонорар и (внезапно прерывая.) что там за катастрофа?
Выбегаем все: импресарио, враждующие любовники, N, Адалис, я. Плотина
прорвалась. Потолок не выдержал? Политехнический Музей возомнил себя
Везувием? Или Москва проваливается - за грехи?
На эстраде, с милейшей, явнейшей, малиновейшей из улыбок- красный
берет!
Легкое отступление. Рукоплескали нам всем, Адалис, Бенар, поэтессе в
жемчугах, Мальвине, мне - приблизительно равно: в пределах вполне
удовлетворенного любопытства. Это же, это же был - успех. (Успех наперед и в
кредит, ибо не успела произнести еще ни слова, но - разве дело в словах?)
И вот, все еще безмолвное, постепенное, как солнце всходит, освещая
гряду за грядой, ознакомление красного берета с амфитеатром. Должно быть,
кого-то узнала а первом ряду - кивок первому ряду, и в третьем, должно быть,
тоже узнала, потому что и в третий кивок, к в пятый, и в пятнадцатый, и всем
разные, всем отдельные, не вообще - кивок, - кивок лукавый, кивок короткий,
кивок с внезапным перебросом берета с уха на ухо, кивок поверхностный, кивок
памятливый... Как она была прелестна, как проста в своей радости, как
скромна в своем триумфе. Рукоплесканья упорствовали, зал, не довольствуясь
приветствием рук, уже пустил в ход ноги, - скоро предметы начнут швырять! А
улыбка ширилась, уходила в безбрежность, переходила границы возможности и
губ, малиновый берет заламывался все глубже и глубже, совсем в поднебесье, в
рай, в раек. И - странно: зал не тяготился ожиданием, зал не торопил
событий, зал не торопил, зал не хотел стихов, зал был счастлив - так.
- Товарищ X, начинайте! -Но товарищ- Берет не слышит, у него своя
давность с залом. - Да начинайте же, товарищ X! - в голосе Брюсова почти
раздражение. И, естественно; из всей фатаморганы, видеть только спину да
макушку заломленного берета! По соседству возглас "идзе":
- Вот бы ее - одну выпустить! Такая вечера не провалит!
______________________
Стихи? Да были ли? Не помню ни слов, ни смыслов. И смыслы и слова
растворялись, терялись, растекаясь в улыбке, малиновой и широкой, как заря.
Да будь она хоть гением в женском естестве, больше о нем, чем этой улыбкой
своей, она бы не сказала. Это не было улыбающееся лицо - их много, они
забываются, это не был рот - он в улыбке терялся, ничего не было, кроме
улыбки: непрерывной раздвигаемости - губ, уже смытых ею! Улыбка - и ничего
кроме, раствор мира в улыбке, сама улыбка: улыбка. И если спросят меня о
земле - на другой планете - что я там видела, что запомнила там, перебрав и
отбросив многое - улыбнусь.
Но, с планеты на эстраду. Это выступление было решительным торжеством
красного, не флагового кровавого товарищеского, но с поправкой на женское
(цвет лица, масть, туалет), красного не площадного - уличного, боевого - но
женски- боевого.
Так, если не в творчестве, то хоть в личности поэтессы, Брюсов в своих
утверждениях касательно истоков женского творчества утвержден- был.
_____________________.
Выступление красного берета затягивается. Сидим с неугомонной Адалис в
бетонной каморке, ждем судьбы (деньги). "Заплатят или нет?" - "Заплатят, но
вот - сколько. Обещали по тридцати" - "Значит по десяти" - "Значит по три".
Новый звуковой обвал Вавилонской башни, - очевидно, Берет покидает
пост. Вавилон валится, валится, валится . Крики, проникающие даже и в наш
бетонный гроб:
- Красный дьявол! Красный дья-авол! Дья-а-вола!
Я к Адалис, испуганно: "Неужели это ее они так?" Та, смеясь: "Да нет,
это у нее стихи такие, прощание с публикой, коронный номер. Кончит - и
конец. Идемте".
Застаем последний взмах малинового берета. Все эффекты к концу! И еще
один взмах (эффект) непредвиденный - широкий жест, коим поэтесса, проходя,
во мгновение и на мгновение ока - чистосердечно, от избытка чувств -
запахивает Брюсова в свою веселую полосатую широкошумную гостеприимную юбку.
Этот предельный жест кладет и предел вечеру. На эстраде, опоясанный
девятью Музами - скашиваю для лада и склада одну из нас - "восемь девок,
один я". Последние, уже животным воем, вызовы, ответные укороченные
предстоящими верстами домой, поклоны, гром виноградной гроздью осыпающегося,
расходящегося амфитеатра, барьер снят, зал к барьеру, эстрада в зал.

______________________
Итог дня: не тридцать, не десять, но и не три - девять. И цепкая ручка
ивовой ручьевой Мальвины, въевшаяся в стальную мою. Ножки 30-х годов,
ошибившись столетием, не дождавшись кареты, не справляются с советской
гололедицей, и приходится мне, за отсутствием более приятной опоры,
направлять их по тротуарным глетчерам начала февраля Москвы 1921 года.
____________________
Вот и вся достоверность моих встреч с Брюсовым. - И только-то? - Да,
жизнь меня достоверностями вообще не задаривает. Блока - два раза. Кузмина -
раз, Сологуба - раз. Пастернака - много - пять, столько же - Маяковского,
Ахматову - никогда, Гумилева - никогда.
С Вячеславом одна настоящая беседа за жизнь. (Были и везения, но перед
горечью всего невзятого...)
Больших я в жизни всегда обходила, окружала, как планета планету.
Прибавлять к их житейской и душевной обремененности еще гору своей любви?
Ибо, если не для любви - для чего же встречаться? На другое есть книги. И
если не гора (беру во всех ее измерениях) - то какая же любовь? В этой смеси
бережения и гордости, в этом естественнейшем шаге назад при виде величия -
разгадка к многим (не только моим, вообще людским, поэтому упоминаю)
разминовениям.
Беречь себя? От того, для чего в мир пришел? Нет, в моем словаре
"бережение" всегда - другого.
А может быть, так и нужно - дальше. Дальше видеть, чтоб больше видеть,
чтоб большим видеть. И моя доля - дали между мной и солнцами - благая.
Так на вопрос: и только-то? мой ответ: "да - но как!"
И обращаясь к наиполярнейшему из солнц, мне полярному солнцу - Брюсову,
вижу. Брюсова я могла бы любить, если не как всякого другого поэта - Брюсов
не в поэзии, а в воле к ней был явлен - то как всякую другую силу. И,
окончательно вслушавшись доказываю: Брюсова я под искренним видом ненависти
просто любила, только в этом виде любви (оттолкновении) сильнее, чем любила
бы его в ее простейшем виде - притяжении.
Брюсов же этого, тугой на сердце, не расслышал и чистосердечно не
выносил сначала "девчонки", потом - "женщины", весь смысл и назначение
которой - утверждаю - в любви, а не в ненависти, в гимне, а не в эпиграмме.
Если Брюсов это, с высот ли низкого своего римского неба, из глубин ли
готической своей высокой преисполни слышит, я с меньшей болью буду слышать
звук его имени.
IV БРЮСОВ И БАЛЬМОНТ
"Но я не размышляю над стихом И, правда, никогда не сочиняю!"
Бальмонт
| "И ты с беспечального детства
Ищи сочетания слов". Брюсов
Бальмонт и Брюсов. Об этом бы целую книгу, - поэма уже написана:
Моцарт, Сальери.
Обращено ли, кстати, внимание хотя бы одним критиком на упорное
главенство буквы Б в поколении так называемых символистов? - Бальмонт,
Брюсов, Белый, Блок, Балтрушайтис.
Бальмонт, Брюсов. Росшие в те годы никогда не называли одного из них,
не назвав (хотя бы мысленно) другого. Были и другие поэты, не меньшие, их
называли поодиночке. На этих же двух - как сговорились. Эти имена ходили в
паре.
Парные имена не новость: Гете и Шиллер, Байрон и Шелли, Пушкин и
Лермонтов. Братственность двух сил, двух вершин. И в этой парности тайны
никакой. Но "Бальмонт и Брюсов" - в чем тайна?
В полярности этих двух имен - даровании - темпераментов, и предельной
выявленности, в каждом, одною из двух основных родов творчества, в самой
собой встающей сопоставляемости, во взаимоисключаемости их.
Все, что не Бальмонт - Брюсов, и все, что не Брюсов - Бальмонт.
Не два имени- два лагеря, две особи, две расы. ___________________
Бальмонт*. Брюсов. Только прислушаться к стуку имен. Бальмонт:
открытость, настежь - распахнутость. Брюсов: сжатость (ю - полугласная,
вроде его, мне, тогда закрытая), скупость, самость в себе.
В Брюсове тесно, в Бальмонте - просторно.
Брюсов глухо, Бальмонт звонко.
Бальмонт: раскрытая ладонь - швыряющая, в Брюсове - скрип ключа.
__________________________ * Прошу читателя, согласно носителю, произносить
с ударением на конце (примеч. М Цветаевой).

______________________
Бальмонт. Брюсов. Царствовали, тогда, оба. В мирах иных, как видите,
двоевластие, обратно миру нашему, возможно. Больше скажу: единственная
примета принадлежности вещи к миру иному ее невозможность - нестерпимость -
недопустимость - здесь. Бальмонто- Брюсовское же двоевластие являет нам
неслыханный и немыслимый в истории пример благого двоевластия не только не
друзей - врагов. Как видите, учиться можно не только на стихах поэтов.
___________________
Бальмонт. Брюсов. Два полюса творчества. Творец-ребенок (Бальмонт) и
творец-рабочий (Брюсов). (Ребенок, как der Spieler, игрун.) Ничего от
рабочего - Бальмонт, ничего от ребенка - Брюсов. Творчество игры я
творчество жилы. Почти что басня "Стрекоза и муравей", да в 1919 г. она и
осуществилась, с той разницей, что стрекоза моей басни и тогда, умирая с
голоду, жалела муравья.
Сохрани Боже нас, пишущих, от хулы на ремесло. К одной строке
словесно-неровного Интернационала да никто не будет глух. Но еще более
сохранят нас боги от брюсовских институтов, короче: ремесло да станет
вдохновением, а не вдохновение ремеслом.
Плюсы обоих полюсов ясны. Рассмотрим минусы. Творчество ребенка. Его
минус - случайность, непроизвольность, "как рука пойдет". Творчество
рабочего. Его минус - отсутствие случайности, непроизвольности, "как рука
пойдет", то есть: минус второго - отсутствие минуса первого. Бальмонт и
Брюсов точно поделили меж собой поговорку: "На Бога надейся" (Бальмонт), "а
сам не плошай" (Брюсов). Бальмонт не зря надеялся, а Брюсов в своем "не
плошании" - не сплоховал. Оговорюсь: говоря о творческой игре Бальмонта,
этим вовсе не говорю, что он над творением своим не работал. Без работы и
ребенок не возведет своей песочной крепости. Но тайна работы я ребенка и
Бальмонта в ее (работы) скрытости от них, в их я неподозревании о ней. Гора
щебня, кирпичей, глины. "Работаешь?" - "Нет, играю". Процесс работы скрыт в
игре. Пот превращен в упоение. ___________________
Труд-благословение (Бальмонт) и труд-проклятие (Брюсов). Труд Бога в
раю (Бальмонт, невинность), труд человека на земле (Брюсов, виновность).
Никто не назовет Бальмонта виновным и Брюсова невинным, Бальмонта
ведающим и Брюсова неведающим. Бальмонт - ненасытимость всеми яблоками,
кроме добра и зла, Брюсов - оскомина от всех, кроме змиева. Для Бальмонта -
змея, для Брюсова - змий. Бальмонт змеей любуется, Брюсов у змия учится. И
пусть Бальмонт хоть в десяти тысячах строк воспевает змия, в родстве с ним
не он, а Брюсов. _______________
Брюсов греховен насквозь. От этого чувства греховности его никак не
отделаться. И поскольку чтение соучастие, чтение Брюсова
-сопреступленчество. Грешен, потому что знает, знает, потому что грешен.
Необычайно ощутимый в нем грех (прах). И тяжесть стиха его - тяжесть греха
(праха).
При отсутствии аскетизма - полное чувство греховности мира и себя. Грех
без радости, без гордости, без горечи, без выхода. Грех, как обычное
состояние. Грех - пребывание. Грех - тупик. И - может быть, худшее в грехе -
скука греха. (Таких в ад не берут, не жгут.)
Грех - любовь, грех - радость, грех - красота, грех - материнство.
Только припомнить омерзительное стихотворение его "Девушкам", открывающееся:
Я видел женщину. Кривясь от мук, Она бесстыдно открывала тело, И каждый
стон ее был дикий звук
и кончающееся:
О девушки! О мотыльки на воле! Вас на балу звенящий вальс влечет, Вы в
нашей жизни, как цветы магнолий... Но каждая узнает свой черед И будет,
корчась, припадать на ложе... Все станете зверями! тоже! тоже!
Это о материнстве, смывающем все!
К Брюсову, как ни к кому другому, пристало слово "блудник". Унылое и
безысходное, как вой волка на большой дороге. И, озарение: ведь блудник-то
среди зверей - волк! _____________________
Бальмонт - бражник. Брюсов - блудник.
Веселье бражничества - Бальмонт. Уныние блудника - Брюсов.
И не чаро-дей он, а блудо-дей. _____________________
Но, возвращаясь к работе его, очищению его:
Труд Бога в раю (Бальмонт) и труд человека на земле (Брюсов).

Восхищаясь первым, преклонимся перед вторым. _________________
Да, как дети играют и как соловьи поют - упоенно! Брюсов же - в природе
подобия не подберешь, хотя и напрашивался дятел, как каменщик молотит -
сведенно. Счастье повиновенья (Бальмонт). Счастье преодоленья (Брюсов).
Счастье отдачи (Бальмонт). Счастье захвата (Брюсов). По течению собственного
дара - Бальмонт. Против течения собственной неодаренности - Брюсов.
(Ошибочность последнего уподобления. Неодаренность, отсутствие, не
может быть течением, наличностью. Кроме того, само понятие неодаренности - в
явном несоответствии с понятием текучести. Неодаренность: стена, предел,
косность. Косное не может течь. Скорей уж - лбом об стену собственной
неодаренности: Брюсов. Ошибку оставляю, как полезную для читающих и
пишущих.)
И, формулой: Бальмонт, как ребенок, и работая - играет, Брюсов, как
гувернер, и играя - работает. (Тягостность его рондо, роделей, ритурнелей, -
всех поэтических игр пера.)
Брюсов- заведомо- исключенный экспромт. ______________________
Победоносность Бальмонта - победоносность восходящего солнца: "есмь и
тем побеждаю", победоносность Брюсова - в природе подобия не подберешь -
победоносность воина, в целях своих и волей своей, останавливающего солнце.
Как фигуры (вне поэтической оценки) одна стоит другой.
______________________
Бальмонт. Брюсов. Их единственная связь - чужестранность. Поколением
правили два чужеземных царя. Не время вдаваться, дам вехи (пусть пашет -
читатель!). После "наируссейшего" Чехова и наи-русско-интеллигентнейшего
Надсона (упаси Боже - приравнивать! в соцарствовании их повинно поколение) -
после настроений - нестроений - расслоений - после задушенностей -
задушевностей - вдруг - "Будем как солнце!" Бальмонт, "Риму и Миру" -
Брюсов.
Нет, не русский Бальмонт, вопреки Владимирской губернии, "есть в
русской природе усталая нежность" (определение, именно точностью своей
выдающее иностранца), русским заговорам и ворожбам, всей убедительности тем
и чувств, - нерусский Бальмонт, заморский Бальмонт. В русской сказке
Бальмонт не Иван-Царевич, а заморский гость, рассыпающий перед царской
дочерью все дары жары и морей. Не последнее лицо в сказке - заморский гость!
Но - спрашиваю, а не утверждаю - не есть ли сама нерусскость Бальмонта -
примета именно русскости его? До-российская, сказочная, былинная тоска Руси
- по морю, по заморью. Тяга Руси - из Руси вон. И, вслушиваясь,- нет. Тогда
его тоска говорила бы по-русски. У меня же всегда чувство, что Бальмонт
говорит на каком-то иностранном языке, каком не знаю, - бальмонтовском.
Здесь мы сталкиваемся с тайной. Органическая поэзия на неорганическом
языке. Ибо, утверждаю, язык Бальмонта, в смысле вредности, неорганичен. Как
сильна, должно быть, органичность внутренняя и личная (единоличная), чтобы
вопреки неорганичности словесной - словами же - доходить! О нем бы я сказала
как один прскодаваюль в Парижском Alliance francaise*в ответ на одну мою
французскую поэому "Vous etes surement poete dans votre langue"**
______________ * Курсы французского языка для иностранцев в Париже. ** "Вы.
несомненно, поэт на своем языке" (фр.).
Бальмонт, родившись, открыл четвертое измерение Бальмонт! пятую стихию:
Бальмонт! шестое чувство и шестую часть света: Бальмонт! В них он и жил.
Его любовь к России - влюбленность чужестранца. Национальным поэтом,
при всей любви к нему, его никак не назовешь. Беспоследственным (разовым)
новатором русской речи - да. Хочется сказать: Бальмонт - явление, но не в
России. Поэт в мире поэзии, а не в стране. Воздух - в воздухе.
Нация - в плоти, бесплотным национальный поэт быть не может (простопоэт
- да) А Бальмонт, громозди хоть он Гималаи на Анды и слонов на
ихтиозавров - всегда - заведомо - пленительно невесом.
Я вселенной гость, Мне повсюду пир...
Порок или преимущество? Страна больше, чем дом, земля больше, чем
страна, вселенная больше, чем земля. Не- русскость (русскость, как
составное) и русскость Бальмонта - вселенскость его. Не в России родился, а
в мире. Только в единственном русском поэтическом гении - Пушкине (гений,
второй после диапазона, вопрос равновесия и - действия сил. Вне упомянутого
Лермонтов не меньше Пушкина) - итак, только в Пушкине мир не пошел в ущерб
дому (и обратно). В Бальмонте же одолел - мир. Зачарованный странник никогда
не вернулся домой, в дом, из которого ушел - как только в мир вошел! Все его
возвраты домой - налеты. Говоря "Бальмонт", мы говорим: вода, ветер, солнце.
(Меньше или больше России?) Говоря "Бальмонт", мы (географически и грубо)
говорим: Таити - Цейлон - Сиерра и, может быть, больше всего: Атлантида, и,
может быть, меньше всего - Россия. "Москва" его - тоска его. Тоска по тому,
чем не быть, где не жить. Недосягаемая мечта чужестранца. И, в конце концов,
каждый вправе выбирать себе родину. ____________________

Пушкин - Бальмонт - непосредственной связи нет. Пушкин - Блок - прямая.
(Неслучайность последнего стихотворения Блока, посвященного Пушкину.) Не о
внутреннем родстве Пушкина и Блока говорю, а о роднящей их одинаковости
нашей любви.
Тебя как первую любовь России сердце не забудет
Это - после Пушкина - вся Россия могла сказать только Блоку. Дело не в
даре - и у Бальмонта дар, дело не в смерти - и Гумилев погиб, дело в
воплощенной тоске - мечте - беде - не целого поколения (ужасающий пример
Надсона), а целой пятой стихии - России. (Меньше иди больше, чем мир?)
Линия Пушкин - Блок минует остров Бальмонта. И, соединяющее и
заморскость, и океанскость, и райскость, и неприкрепленность Бальмонта:
плавучий остров! - наконец, слово есть. ____________________
Где же поэтическое родство Бальмонта? В мире. Брат тем, кого переводил
и любил. ____________________
Как сам Бальмонт - тоска Руси по заморью, так и наша любовь к нему -
тоска той же по тому же. ____________________
Неспособность ни Бальмонта, ни Брюсова на русскую песню. Для того,
чтобы поэт сложил народную песню, нужно, чтобы народ вселился в поэта.
Народная песня не отказ, а органическое совпадение, сращение, созвучие
данного "я" с народным. (В современности, утверждаю, не Есенин, а Блок.) Для
народной песни Бальмонт - слишком Бальмонт, пусть последним словом
последнего слова - он ее обальмонтит!.. Неспособность не по недостатку
органичности (сплошь органичен!) - по своеобразию этого организма.
О Брюсове же и русской песне.. Если Бальмонт - слишком Бальмонт, то
Брюсов - никак не народ*. _______________________ * Язык Бальмонта, для
русского, слишком личен (единоличен). Язык Брюсова, для русского, слишком
общ (национально- безличен). (примеч. М. Цветаевой).
(Соблазнительное сопоставление Бальмонта и Гумилева Экзотика одного и
экзотика другого Наличность у Бальмонта и, за редкими исключениями,
отсутствие у Гумилева темы "Россия". Нерусскость Бальмонта и целиком
русскость Гумилева). ___________________
Так и останется Бальмонт в русской поэзии - заморским гостем,
задарившим, заговорившим, заворожившим ее - с налету - и так же канувшим.
___________________
Бальмонт о Брюсове.
12-го русскою июня 1920 г. уезжал из Б. Николо- Песковского пер
на грузовике за границу Бальмонт. Есть у меня об этом отъезде - отлете! -
отдельная запись, ограничусь двумя возгласами, предпоследним - имажинисту
Кусикову: "С Брюсовым не дружите!" - и последним, с уже отъезжающего
грузовика - мне:
- А вы, Марина, передайте Валерию Брюсову, что я ему не кланяюсь!
____________________
(Не- поклона - Брюсов сильно седел - не передала.) ____________________
Запало еще одно словечко Бальмонта о Брюсове. Мы возвращались домой,
уже не помню с чего, советского увеселения ли, мытарства ли. (С Бальмонтом
мы, игрой случая, чаще делили тягости, нежели радости жизни, - может быть,
для того, чтобы превратить их в радость?)
Говорим о Брюсове, о его "летучих альманахах" (иначе: вечерах
экспромтов). Об Институте брюсовской поэзии (иначе: закрытом распределителе
ее), о всечасных выступлениях (с кем!) и вступлениях (к чему!) - я - да
простит мне Бальмонт первое место, но этого требует ход фразы, я - о
трагичности таких унижений. Бальмонт - о низости такой трагедии. Предпосылки
не помню, но явственно звучит в моих ушах возглас:
- Поэтому я ему не прощаю!
- Ты потому ему не прощаешь, что принимаешь его за человека, а пойми,
что он волк - бедный, лезущий, седеющий волк.
- Волк не только жалок: он гнусен!
Нужно знать золотое сердце Бальмонта, чтобы оценить, в его устах, такой
возглас. __________________
Бальмонт, узнав о выпуске Брюсовым полного собрания сочинений с
примечаниями и библиографией:
- Брюсов вообразил, что он классик и что он помер. __________________
Я - Бальмонту:
- Бальмонт, знаешь слово Койранского о Брюсове? "Брюсов образец
преодоленной бездарности".

Бальмонт, молниеносно:
- Непреодоленной! __________________
Заключение напрашивается.
Если Брюсов образец непреодоленной бездарности (то есть необретения в
себе, никаким трудом, "рожденна, не сотворенна - Дара), то Бальмонт - пример
непреодоленного дара.
Брюсов демона не вызвал.
Бальмонт с ним не совладал.
V ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА
Как Брюсов сразу умер, и привыкать не пришлось.
Я не знаю, отчего умер Брюсов. И не странно, что и не попыталась
узнать. В человеческий конец жизни, не в человеческом проведенной,
заглядывать - грубость. Посмертное насилие, дозволенное только репортерам.
Хочу думать, что без борения отошел. Завоеватели умирают тихо.
Знаю только, что смерть эта никого не удивила - не огорчила - не
смягчила. Пословица "de mortuis aut bene aut nihil"* поверхностна, или люди,
ее создавшие, не чета нам. Пословица "de mortuis aut bene aut nihil"*
создана Римом, а не Россией. У нас наоборот, раз умер - прав, раз умер -
свят, обратно римскому Предостережению - русское утверждение: "лежачего не
бьют". (А кто тише и ниже лежит - мертвого?) Бесчеловечность, с которой
нами, русскими, там и здесь, встречена эта смерть, только доказательство
нечеловечности этого человека. ____________________ * "О мертвых -либо
хорошо, либо ничего" (лат.).
Не время и не место о Блоке, но в лице Блока вся наша человечность
оплакивала его, в лице Брюсова - оплакивать - и останавливаюсь, сраженная
несоответствием собственного имени и глагола. Брюсова можно жалеть двумя
жалостями: 1) как сломанный перворазрядный мозговой механизм (не его, о
нем), 2) как волка. Жалостью-досадой и жалостью-растравой, то есть двумя
составными чувствами, не дающими простого одного.
Этого простого одного: любви со всеми ее включаемыми, Брюсов не искал и
не снискал.
Смерть Блока - громовой удар по сердцу; смерть Брюсова - тишина от
внезапно остановившегося станка. _________________
Часто сталкиваешься с обвинениями Брюсова в продаже пера советской
власти. А я скажу, что из всех перешедших или перешедших - полу, Брюсов,
может быть, единственный не предал и не продал. Место Брюсова - именно в
СССР.
Какой строи и какое миросозерцание могли более соответствовать этому
герою труда и воли, нежели миросозерцание, волю краеугольным камнем своим
поставившее, и строй, не только бросивший - в гимне - лозунг: "Владыкой мира
станет труд", но как Бонапарт - орден героев чести, основавший - орден
героев труда.
А вспомнить отвлеченность Брюсова, его страсть к схематизации, к
механизации, к систематизации, к стабилизации, вспомнить - так задолго до
большевизма - его утопию "Город будущего". Его исконную арелигиозность,
наконец. Нет, нет и нет. Служение Брюсова коммунистической идее не
подневольное: полюбовное, Брюсову в СССР, как студенту на картине Репина -
"какой простор!". (Ширь - его узостям, теснотам его - простор.) Просто: своя
своих познаша.
И не Маяковский, с его булыжными, явно-российскими громами, не Есенин,
если не "последний певец деревни", то - не последний ее певец, и уж,
конечно, не Борис Пастернак, новатор, но в царстве Духа, останутся
показательными для новой, насильственной на Руси, бездушной коммунистической
души, которой так страшился Блок. Все вышепоименованные выше (а может быть -
шире, а может быть - глубже) коммунистической идеи. Брюсов один ей - бровь в
бровь, ровь в ровь. ___________________
(Говорю о коммунистической идее, не о большевизме. Большевиков у нас в
поэзии достаточно, то же - не знаю их политических убеждений - Маяковский и
Есенин. Большевизм и коммунизм. Здесь, более чем где-либо, нужно смотреть в
корень (больш - comm. -). Смысловая и племенная разность корней,
определяющая разницу понятий. Из второго уже вышел III Интернационал, из
первого, быть может, еще выйдет национал-Россия.)
И окажись Брюсов, как слух о том прошел, по посмертным бумагам своим не
только не коммунистом, а распромонархистом, монархизм и контрреволюционность
его - бумажные. От контр, от революционера в революции - монархиста - в
Брюсове не было ничего. Как истый властолюбец, он охотно и сразу подчинился
строю, который в той или иной области обещал ему власть. На какой-то точке
бонапартизм с идеальным коммунизмом сходятся: "la carriere,ouverte aux
talents"* - Наполеон.) "Брюсовский Институт" в царстве Смольных и
Екатерининских - более чем гадателен. Коммунизм же, царство спецов, с его
принципом использования всего и вся, его (Брюсовский Институт) оценил и
осуществил. _____________________ * "Карьера, открытая талантам" (фр.).

Коммунистичность Брюсова и анархичность Бальмонта. Плебеистичность
Брюсова и аристократичность Бальмонта. (Брюсов, как Бонапарт - плебей, а не
демократ). Царственность (островитянская) Бальмонта и цезаризм Брюсова.
Бальмонт, как истый революционер, час спустя революции, в первый час
stabilite* ее, оказался против. Брюсов, тот же час спустя и по той же
причине оказался - за. _________________ * Устойчивость (фр.)
Здесь, как во всем, кроме чужестранности, еще раз друг друга исключили.
Бальмонт - если не монархист, то по революционности природы.
Брюсов - если монархист, то по личной обойденности коммунистами.
Монархизм Брюсова - аракчеевские поселения.
Монархизм Бальмонта - людвиго-вагнеровский дворец.
Бальмонт - ненависть к коммунизму, затем к коммунистам.
Брюсов - возможность ненависти к коммунистам, никогда - к коммунизму.
________________
Бюрократ- коммунист - Брюсов. Революционер- монархист - Бальмонт.
________________
Революции делаются Бальмонтами и держатся Брюсовыми. __________________
(Первая примета страсти к власти - охотное подчинение ей. Чтение самой
идеи власти, ранга. Властолюбцы не бывают революционерами, как
революционеры, в большинстве, не бывают властолюбцами. Марат, Сен-Жюст, по
горло в крови, от корысти чисты. Пусть личные страсти, дело их - надличное.
Только в чистоте мечты та устрашающая сила, обрекающая им сердца толп и ум
единиц. "Во имя мое", несмотря на все чудовищное превышение прав, не скажет
Марат, как "во имя твое", несмотря на всю жертвенность служения идее власти,
не скажет Бонапарт. Сражающая сила "во имя твое".
У молодого Бонапарта отвращение к революции. Глядя с высоты какого-то
qu'il ne faudrait que deux compagnes pour balauer toute cette canaile- la"*.
Орудие властолюбца - правильная война. Революция лишь как крайнее и не
этически-отвратительное средство. Посему, властолюбцы менее страшны
государству, нежели мечтатели. Только суметь использовать. В крайнем же
случае - властолюбия нечеловеческого, бонапартовского - новая власть. Идея
государственности в руках властолюбца - в хороших руках.
__________________________ * NB! Отвращение к революции в нем, в этот миг,
равно только отвращению к королю, так потерявшему голову (примеч. М
Цветаевой).
"Подумать только, что понадобилось бы всего два батальона, чтобы
вымести всю эту нечисть" (фр.).
Я бы на месте коммунистов, несмотря ни на какие посмертные бумажные
откровения, сопричислила Брюсова к лику уже имеющихся святых.)
__________________
Два слова еще о глубочайшем анационализме (тоже соответствие с
советской властью) Брюсова. Именно об анационализме, мировоззрении, а не о
безродности, русском родинно- чувствии, которого у Брюсова нет и следа*.
Безроден Блок, Брюсов анационален. Сыновность или сиротство - чувствами
Брюсов не жил (в крайнем случае - "эмоциями"). Любовь к своей стране он
заменил любопытствованием чужим, не только странам: землям: планетам. И не
только планетам: муравейнику - улью - инфузорному кишению в капле воды.
Люблю свой острый мозг и блеск своих очей, Стук сердца своего и кровь
своих артерий. ____________________________ * Безрадостность, безысходность,
безраздельность, безмерность, бескрайность, бессрочность, безвозвратность,
безглядность - вся Россия в без (примеч. М. Цветаевой).
Люблю себя и мир Хочу природе всей И человечеству отдаться в полной
мере*. ________________________________ * Все цитаты по памяти. Но если и
есть обмолвки, словарь их - брюсовский. (примеч. М Цветаевой)
(Какое прохладное люблю и какое прохладное хочу. Хотения и любви ровно
на четыре хорошо срифмованные строки. Отдаться - не брюсовский глагол. Если
бы вместо отдаться - домочься - о, по-иному бы звучало! Брюсов не так хотел
- когда хотел!)
Но микроскоп или телескоп, инфузорное кишение или кипящая мирами
вселенная - все тот же бесстрастный, оценивающий, любопытствующий взгляд.
Микроскоп или телескоп, - простого человеческого (простым глазом) взгляда у
Брюсова не было: Брюсову не дан был. ___________________
В подтверждение же моих слов об анациональности отношу читателя к
раннему его - и тем хуже, что раннему! - стихотворению "Москва", в памяти не
уцелевшему. ("Москва", сборник, составленный М. Коваленским, изние
"Универсальной библиотеки", последняя страница. Может быть, имеется в
"Юношеских стихах". Дата написания 1899 г.) ___________________

Брюсов в мире останется, но не как поэт, а как герой поэмы. Так же как
Сальери остался - творческой волей Пушкина. На Брюсове не будут учиться
писать стихи (есть лучшие источники, чем - хотя бы даже Пушкин! Вся мировая,
еще не подслушанная, подслушанной быть долженствующая, музыка), на нем будут
учиться хотеть - чего? - без определения объекта: всего. И, может быть,
меньше всего - писать стихи.
Брюсов в хрестоматии войдет, но не в отдел "Лирика" - в отдел, и такой
в советских хрестоматиях будет: "Воля". В этом отделе (пролагателей,
преодолевателей, превозмогателей) имя его, среди русских имен, хочу верить,
встанет одним из первых.
И не успокоится мое несправедливое, но жаждущее справедливости сердце,
пока в Москве, на самой видной ее площади, не встанет - в граните - в
нечеловеческий рост - изваяние:
ГЕРОЮ ТРУДА
СССР.
Прага, август 1925
КОММЕНТАРИИ
Впервые - в журнале "Воля России" (Прага, 1925, э 9-10, 11).Там же с
поправками (э 12, с. 176).
9 октября 1924 г. в Москве скончался В.Я Брюсов. В августе следующего
года Цветаева завершила свои записи о поэте - последний долг перед умершим.
"Мертвые - беззащитны", - говорила Цветаева. Ее записи о Валерии Брюсове,
обращенные к эмигрантскому читателю, явили собою акт защиты памяти поэта,
его навсегда ушедших "трудов и дней" - от недоброжелательства и дурного
любопытства, от посмертного оболгания. Свою главную задачу она видела в гом,
чтобы "заставить друзей - задуматься" над судьбой и личностью поэта,
человека уникальных, энциклопедических знаний и феноменальной
трудоспособности. Лишь поняв эту главную задачу Цветаевой, можно верно
осмыслить ее воспоминания о Брюсове, в которых ощутимы одновременно и
уважение, и ирония, и неизбежная субъективность, и высочайшая объективная
справедливость, - слоном, сплав того, что именуют обычно "любовью-враждой" и
в чем сама Цветаева чистосердечно признается: "Брюсова я, под искренним
видом ненависти, просто любила, только в этом виде любви (оттолкновения)
сильнее чем любила бы его в ее простом виде - притяжении".
Описывая историю создания очерка, Цветаева сообщала А. А. Тесковой в
письме от 9 сентября 1925 г.: "Вышло, как всегда, впятеро длинней, чем
думала, вместо анекдотических записей о Брюсове-человеке - оценка его
поэтической и человеческой фигуры с множеством сопутствующих мыслей.
Любопытно, как Вам понравится. Задача была трудная: вопреки отталкиванию,
которое он мне (не одной мне) внушал, дать идею его своеобразного величия.
Судить, не осудив, хотя приговор - казалось - готов. Писала, увы, без
источников, цитаты из памяти. Но. м. б., лучше, - мог бы выйти целый том
..." (Цветаева М. Письма к Анне Тесковой. Прага: Academia, 1969, с. 32).
Эпиграф - из стихотворения К. Бальмонта "Я не знаю, что такое
-презрение...".
"Огненный ангел" (1907-1908) - историческая повесть из жизни Германии
XVI в. Рената - героиня повести, погибает, осужденная инквизицией за
колдовство.
Герцык Аделаида Казимировна, в замужестве Жуковская (1874- 1925) -
русская поэтесса, с которой Цветаева была дружна. В дарственной надписи на
своем сборнике "Волшебный фонарь" (1912) Цветаева назвала Герцык "моей
волшебной Аделаидой Казимировной".
Моисеев жезл. - По библейскому сказанию Бог вручил пророку Моисею жезл,
при помощи которого он мог творить чудеса.
Капитолий - один из семи холмов Древнего Рима.
Олимп - священная гора в Древней Греции.
Фетида (греч. миф. ) - морская нимфа- нереида, Зевс против ее воли
выдал Фетиду замуж за смертного.
...застегнутый наглухо поэт. Тютчев? Но это - в жизни - Цветаева имеет
в виду более чем двадцатилетнюю службу Тютчева в качестве сверхштатного
чиновника в дипломатической миссии в Германии.
"Verweile doch! Du bist so schon!" -Строка из второй части "Фауста"
Гете. Неизвестно, знала ли Цветаева, что эти строки Гете переводил Брюсов.
"Быть может все в жизни лишь средство..." - из стихотворения В.Брюсова!
Поэту" (1907).
"брюсовским Институтом Поэзии" - Имеется в виду Высший литературнохудожественный
институт, основанный В. Брюсовым в 1921 г.
Дописанные Брюсовым "Египетские ночи" - В 1914-1916 гг. Брюсов,
использовав черновики Пушкина, воссоздал и дописал его поэму "Египетские
ночи".
"Вперед мечта, мой верный вол!" - Из стихотворения В. Брюсова "В ответ"
(1902).

...грустная страсть к наркотикам? - По свидетельству В. Ходасевича В
Брюсов пристрастился к морфию в 1908 г. (Ходасевич В. Ф. Некрополь.
Воспоминания. Брюссель. 1939, с. 21, 60).
Брюс Яков Вилимович (1670-1733) - русский государственный деятель,
ученый, один из составителей "Брюсова календаря", где были представлены
астрономические таблицы и предсказания.
"Und sind ihr ganzes Leben so allein..." - из второй части "Книги
часов" Р-М Рильке (1901).
"Хотел бы я не быть Валерий Брюсов..." - неточная цитата из
стихотворения В. Брюсова "L'ennui de vivre" ("Скука жизни" - фр. 1902). У
Брюсова "Желал бы...".
...поэтическая нечисть, которая вопила умирающему Блоку... - Речь идет
о скандале, произошедшем в московском Доме печати на вечере Блока 7 мая 1921
г. С оскорбительными словами в адрес Блока выступил Александр Струве,
малоизвестный поэт. Этот эпизод описали в своих воспоминаниях К. И.
Чуковский, П. Г. Антокольский, С. М. Алянский, Н. А. Нолле-Коган и И. Н.
Розанов (см. Александр Блок в воспоминаниях современников: В 2- х тт. М.:
Худож. Лит., 1980).
"Не сяду в сани при луне..." - из стихотворения Ф. Сологуба "Опять
ночная тишина" (1910).
...вопль лучшего русского поэта современности... - Речь, безусловно,
идет о Б. Пастернаке. В ответе на одну из анкет (1925 г.) Цветаева поставила
Пастернака на первое место среди как современных прозаиков, так и поэтов.
"Первым был Брюсов, Анненский не был первым" (слова того же поэта) - На
эти слова Б. Пастернака Цветаева отвечает ему в письме от 19 июля 1925 г.:
"Единственный не бывает первым. (Анненский, Брюсов)".
Леберт и Штарк - Зигмунд Леберт и Людвиг Штарк - авторы учебника
"Большая теоретическая и практическая школа для систематического обучения
игре на фортепиано от первого начала до высшего усовершенствования" (Т 1-2),
выходившего в Москве на русском и немецком языках в 1877-1897 гг.
Брюсова Евгения Яковлевна (в замужестве Калюжная 1882 -?) - сестра В.Я.
Брюсова преподаватель Московской консерватории.
Сестра Валерия - Валерия Ивановна Цветаева (1882 - 1966), единокровная
сестра М. Цветаевой, дочь И. В. Цветаева от первого брака.
...студенческая история 98 -99 гг. - Студенческие волнения 1898- 1899
гг. в Московском университете, на историческом факультете которого учился в
это время Брюсов.
У Вольфа - речь идет о частном книжном магазине, основанном в XIX в
русско-польским издателем и книгопродавцем Маврикием Осиповичем Вольфом
(1825-1883).
Ростан Эдмон (1868 1918) - французский поэт и драматург. "Chanteclair"|
"Шантеклер", 1910), "L'Aiglon" ("Орленок ", 1910) - пьесы Э. Ростана. В
юношеские годы Цветаева увлекалась его творчеством, перевела на русский
драму "Орленок" (перевод не сохранился).
Брюсов Ренаты, Брюсов Антония! - Цветаева дает имена героев
произведений Брюсова: Ренаты чья трагическая любовь находится в центре
повести "Огненный Ангел" и Антония (стихотворение "Антоний", 1905), римского
правителя, ради любви к египетской царице Клеопатре пренебрегшего интересами
государства.
Мелизанда - восточная принцесса, жившая в XII в, - героиня пьесы Э
Ростана "Принцесса Грез" (1895).
Бодлер Шарль (1821 1867) - французский поэт, автор сборника "Цветы
зла".
Прево Эжен Марсель (1862 1911) - французский писатель, автор лобовно -
психологических романов.
Ни одного экземпляра на отзыв мною отослано не было... - Цветаева здесь
не точна. Один экземпляр "Вечернего альбома" (сборник вышел в октябре 1910
г) она направила В. Брюсову "с просьбой просмотреть", другой, для возможного
отзыва - в издательство " Мусагет".
Статья Макса Волошина - Рецензия под заголовком "Женская поэзия",
опубликованная в газете "Утро России" (М.1910, 11 декабря).
Статья Марьетты (Мариэтты) Шагинян - "Литературный дневник. М.
Цветаева" (Приазовский край. Ростов на Дону, 1911, 3 октября).
Заметка Брюсова - его обзор "Новые сборники стихов" (Русская мысль М,
1911, э 2 с 233). Вошел позднее в сборник его статей "Далекие и близкие"
(1912).
...отклик на него Брюсова - На "Волшебный фонарь" Брюсов отозвался в
своем обзоре "Сегодняшний день русской поэзии". (Русская мысль, 1912, э7, с
24 - 25).
Рубанович Семен Яковлевич (? - ок. 1930 г.) - поэт, переводчик.
Кожебаткин Александр Милентьевич (1884 -1942) - московский издатель и
библиофил. В 1910 -1912 гг. Работал в издательстве "Мусагет".
Ходасевич Владислав Фелицианович (1886 -1939) - поэт, критик русского
зарубежья.
Рафалович Сергей Львович (1871 - 1934) - поэт, театральный критик.

Львова Надежда Григорьевна (1891 1913) - поэтесса, близкая знакомая
Брюсова. Покончила с собой в состоянии душевной депрессии.
Буданцев Сергей Федорович (1896 - 1910) - русский писатель- прозаик и
критик.
Бобров Сергей Павлович (1889-1971) - русский советский писатель, поэт.
Мещеряков Николай Леонидович (1865-1942) - советский литератор. В то
время был главным редактором Госиздата. Содействовал публикации сборника
Цветаевой "Версты I".
Шершеневич Вадим Габриэлевич (1893-1942) - русский советский писатель.
Он похож на дедушку Лорда Фаунтельроя - Речь идет о персонаже романа
американской писательницы Фрэнсис Бернетт (1849-1924) "Маленький лорд
Фаунтлерой". Дед лорда граф Доренкорт - жестокий, злой человек.
"Джунгли" - "Книга джунглей" Р. Киплинга (1865-1936).
Адалис (настоящая фамилия Ефрон) Аделина Ефимовна (1900- 1969) -
русская советская поэтесса, переводчица.
"Если умру я, и спросят меня..." - из стихотворения "Бабочка" (1905).
Радлова Анна Дмитриевна (1891-1949) - русская советская поэтесса.
... перечень девяти имен... - на вечере 11 декабря 1920 г. (а не в
феврале 1921 г., как полагает Цветаева), согласно афише, должны были
выступигь девять поэтесс: Адалис, Наталия Бенар, Фейга Коган, Наталья
Поплавская, Надежда Вольпин, Надежда Де-Гурно, Вера Ильина, Цветаева,
Мальвина Марьянова (Литературное наследство. Валерий Брюсов. М.: Наука,
1976, с. 805).
... армией спасения. - На оттиске, хранящемся в архиве Базельского
университета, приписка Цветаевой (эти слова подчеркнуты): "Теперь - и давно
уже - думаю иначе. Если будут перепечатывать - прошу опустить. МЦ.".
Марья Моревна - прекрасная, добрая героиня русской народной сказки.
Сафо (VII-VI вв. до н. э.) -древнегреческая поэтесса.
Св. Тереза (1515-1582) - основательница ордена монахинь. В 1622 г.
причислена к лику святых.
Беттина Брентано - см. комментарии к очерку "Живое о живом".
"Письма мадемуазель де Леспинас - см. комментарии к очерку "Живое о
живом".
Башкирцева Мария Константиновна (1860 - 1884) - художница, автор
"Дневника". В юности Цветаева увлекалась Башкирцевой, посвятила ее
"блестящей памяти" свой первый сборник "Вечерний альбом" (М , 1910).
Павлова Каролина Карловна (1807-1893) - русская поэтесса.
Кадриль литературы - литературный "праздник" в романе Ф. М.
Достоевского "Бесы".
"Рим и Мир" - название второго тома из трехтомного собрания
стихотворений В. Брюсова "Пути и перепутья" (М.: Скорпион, 1908).
Сусанна - Мар (настоящая фамилия Чалхушьян) Сусанна Георгиевна
(1900-1965) - поэтесса, переводчица.
Эмпиреи (греч.) - высоты.
Тартар - бездна.
...доклад о Репине. - Речь идет о публичной лекции, прочитанной М.
Волошиным в Политехническом музее 12 февраля 1913 г. на диспуте, устроенном
художниками группы "Бубновый валет" в связи с гибелью картины И. Е. Репина
"Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 г.", которую изрезал ножом
душевнобольной посетитель1Третьяковской галереи. Доклад Волошина был
опубликован домашним издательством М. Цветаевой и С. Эфрона "Оле-Лукойе".
... недавно еще поднимался голос Блока. - Цветаева упоминает вечер
Блока, состоявшийся 9 мая 1920 г., на котором она впервые его увидела.
Ада Негри (1870-1945) - итальянская поэтесса.
"Кто уцелел - умрет, кто мертв - воспрянет..." - из цикла "Дон" (1918).
Это и все далее перечисленные стихотворения вошли в сборник "Лебединый
стан".
Фригийский колпак - головной убор древних фригийцев, послуживший
образцом для шапок участников Великой французской революции.
У нее был альбом...- Цветаева записала в альбом М. Марьяновой 6 июня
1920 г. свое стихотворение "Поступь легкая моя ...".
"Что Вам, молодой Державин ..." - из стихотворения "Никто ничего не
отнял!.." (1916).
Гершензон Михаил Осипович (1869-1925) - историк русской литературы,
философ, публицист, переводчик.
Жильбер Никола (1751- 1780) - французский поэт, сатирик.
Чэттертон (Честертон) Гильберт Кит (1874 - 1936)- английский писатель.
Эпиграфы - первый из стихотворения К. Бальмонта "Как я пишу" (1905),
второй - из стихотворения В.Брюсова "Поэту" (1907.) В первой
публикации'(1925) в подписях под эпиграфами была допущена ошибка: строки,
принадлежавшие Бальмонту, приписаны Брюсову, и наоборот.
Балтрушайтис Юргис Казимирович (1873 1944) - литовский поэт,
переводчик. В 1921-1939 гг. был полномочным представителем Литвы в СССР.
Помог Цветаевой в 1922 г. с оформлением выезда за рубеж.
... стихотворение его "Девушкам"... - Цветаева неточна. Цитируется
стихотворение В. Брюсова "Женщина" (из цикла "Сонеты и терцины", 1901-1903).

Надсон Семен Яковлевич (1862-1887) - русский поэт.
"Будем как солнце" - название сборника стихов К. Бальмонта (М.:
Скорпион,1903).
... Бальмонт, вопреки Владимирской губернии... - поэт родился в деревне
Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии.
"...есть в русской природе усталая нежность... " - начало стихотворения
К. Бальмонта "Безглагольность" (1900).
"Тебя как первую любовь..." - из стихотворения Ф. Тютчева "29-е января
1837 г." (1837).
Кусиков - поэт- эмигрант (настоящая фамилия Кусикян А Б., 1896- 1977).
Койранский Александр Арнольдович (1884-1968) - русский писатель и
художник, автор критических статей по литературе и искусству. Посвятил
Брюсову стихотворение "В немую даль веков пытливо ты проник ...". Что
касается приведенных слов о Брюсове, то они принадлежат не Койранскому, а Ю.
Айхенвадьду. Остроумно разобрав брюсовское окончание "Египетских ночей",
Айхенвальд выносит несправедливый приговор: "Брюсову не чуждо величие
преодоленной бездарности" (Айхенвальд Ю Силуэты русских писателей. Т. 3.
Берлин: Слово, 1923).
...его утопию "Город будущего" - Цветаева, по-видимому, имеет в виду
стихотворение "Мир" (1903), где есть такие строки: "...Теперь сверкало все,
гремело в гуле гулком! // Воздвиглись здания из стали и стекла, // Дворцы
огромные, где вольно бродят взоры // Разрыты навсегда таинственные поры //
Бесстрасстный свет вошел т|уда, где жалась мгла, // И лица новые, и говор
чужд..."" и т.д.
Сен-Жюст Луи (1769-1794) - один из организаторов побед революционной
армии над интервентами в период диктатуры. Сторонник М. Робеспьера.
Марина Цветаева.
Мой ответ Осипу Мандельштаму
Цветаева М.И. Избранные сочинения в 2-х тт. т.2 Автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. - М: "Литература";
СПб: "Кристалл", 1999.
OCR: Петрик Лариса.
Проза поэта. Поэт, наконец, заговорил на нашем языке, на котором
говорим или можем говорить мы все. Поэт в прозе - царь, наконец снявший
пурпур, соблаговоливший (или вынужденный) предстать среди нас - человеком.
Чем же была твоя царственность? Тот лоскут пурпура, вольно или невольно
оброненный тобою? Или есть у тебя - где-нибудь на плече или на сердце -
царственный тайный знак?
Ужас и любопытство, страсть к познанию и страх его, вот что каждого
любящего толкает к прозе поэта.
Вот ты передо мной голый, вне чар, Орфей без лиры, вот я, перед тобой,
равный, - брат тебе и судья. Ты был царем, но кораблекрушение или прихоть
загнали тебя голого на голый остров, где только две руки. Твой пурпур
остался в море.
Два вопроса: сумеешь ли ты и без пурпура быть царем (и без стиха быть
поэтом)?
Сумеешь ли ты им - царем или поэтом - не быть?
Есть ли поэт (царственность) - неотъемлемость, есть ли поэт в тебе -
суть?
Поклонюсь ли тебе - голому?
Поэзия язык богов! Этого никто не повторил, это мы все сказали, каждый
заново. Девочка трех лет, услыхав впервые живого поэта, спросила мать: "Это
Бог говорит?" Девочка ничего не понимала, а поэт не пел. Поэт говорил, но
по-другому, и это по- другому (как) заставило девочку молчать. Девочка
признала божество. От Державина до Маяковского (а не плохое соседство!) -
поэзия - язык богов. Боги не говорят, за них говорят поэты.
Есть в стихах, кроме всего (а его много!), что можно учесть, -
неучтимое. Оно-то и есть стихи.
Итак, Осип Мандельштам, сбросив пурпур, предстал перед нами как
человек: от него отказавшись, поэт - человек как я. Равные данные. Победи
меня одним собою.
Осип Мандельштам. Шум времени.
---
Книга открылась на "Бармы закона" и взгляд, притянутый заглавной
буквой, упал на слова: полковник Цыгальский.
Полковник Цыгальский? Я знаю полковника Цыгальского. Ничего не встает.
Но я знаю полковника Цыгальского. Первому взгляду откликнулся первый слух.
"Полковник Цыгальский нянчил сестру, слабоумную и плачущую, и больного орла,
жалкого, слепого, с перебитыми лапами, - орла добровольческой армии. В одном
углу его жилища как бы незримо копошился под шипение примуса эмблематический
орел, в другом, кутаясь в шинель или в пуховый платок, жалась сестра,
похожая на сумасшедшую гадалку."...

Пока, не веря глазам, читаю, вот что со дна, глубочайшего, нежели
черноморское, подает память:
Полковник Цыгальский - доброволец, поэт, друг Макса Волошина и самого
Мандельштама. В 19 г. был в Крыму, у него была больная жена и двое чудесных
мальчиков. Нуждался. Помогал. Я его никогда не видела, но когда мне в 1921
г. вернувшийся после разгрома Крыма вручил книжечку стихов " Ковчег", я из
всех стихов остановилась на стихах некоего Цыгальского, конец которых до сих
пор помню наизусть. Вот он.
Я вижу Русь, изгнавшую бесов,
Увенчанную бармами закона,
Мне все равно - с царем - или без трона,
Но без меча над чашами весов.
Последние две строки я всегда приводила и привожу как формулу идеи
Добровольчества. И как поэтическую формулу.
Читаю дальше:
" Запасные лаковые сапоги просились не в Москву, молодцами-скороходами,
а скорее на базар. Цыгальский создан был, чтобы кого-нибудь нянчить и
особенно беречь чей-нибудь сон. И он, и сестра похожи были на слепых, но в
зрачках полковника, светившихся агатовой чернотой и женской добротой,
застоялась темная решимость поводыря, а у сестры только коровий испуг.
Сестру он кормил виноградом и рисом, иногда приносил из юнкерской академии
какие-то скромные пайковые кулечки, напоминая клиента Кубу или дома ученых.
Трудно себе представить, зачем нужны такие люди в какой бы то ни было
армии?"
Запасные лаковые сапоги просились на базар... Вывод: Цыгальский был
нищ. Цыгыльский ухаживал за больной женщиной и скармливал ей последний паек.
Вывод: Цыгальский был добр. Пайки Цыгальского умещались в скромных кулечках.
Вывод: Цыгальский был чист. Это мои выводы, и твои, читатель. Вывод же
Мандельштама: зачем нужны такие люди в какой бы то ни было армии.
Дальше:
" Однажды, стесняясь своего голоса, примуса, сестры, непроданных
лаковых сапог и дурного табаку, он прочел стихи".
Почему голоса? Ни до, ни после никакого упоминания.
Почему примуса? На этом примусе он кипятил чай для того же
Мандельштама. Почему сестры? Кто же стыдится чужой болезни? Почему -
непроданных сапог? Если непроданности, - Мандельштам не кредитор, если лака
(то есть роскоши в этом убожестве) - Мандельштам не лейтенант Армии
Спасения, а если бы и был, ведь добрая воля к продаже есть! Поди и продай,
тебе есть когда, Цыгальскому некогда, у Цыгальского на руках больная жена и
двое детей: чужая болезнь и чужой голод, у Цыгальского на плечах все
добровольчество, позади - мука, впереди, может быть завтра - смерть. У Вас,
Осип Мандельштам, ничего, кроме собственного неутолимого аппетита,
заставляющего Вас пожирать последние крохи Цыгальского, и очередного
стихотворения - в 8 строк, которое вы пишете три месяца. Пойдите и продайте
и не проешьте деньги на шоколад: они нужны больной женщине ("с глазами
коровы") и голодным детям, которых Вы по легкомыслию своему обронили на
дороге своего повествования. (два кадетика, 12 и 13 лет, чуть ли не в тифу,
имен не знаю.)
Почему голоса, примуса, сестры, непроданных сапог и дурного табаку
(стыдился) - а не просто Вас, большого поэта Осипа Мандельштама, которому
он, неизвестный поэт и скромный полковник Цыгальский читает стихи?
Помнится, Вы, уже известный тогда поэт, в 1916 г. после нелестного
отзыва о Вас Брюсова - плакали. Дайте же постесняться неизвестному
полковнику Цыгальскому.
А дурного табаку, может быть, действительно стыдился. Не того, что
курит дурной табак, а того, что не может угостить Вас, большого поэта
Мандельштама, высшим сортом. По заслугам.
" Там было неловкое выраженье: " Мне все равно, с царем, или без
трона..." и еще пожелание о том, (?), какой нужна ему Россия: " Увенчанная
бармами закона"...
Неловкое выражение. В чем неловкость? Думаю и не додумываюсь. Трон в
конце строки вместо царя. Или царь в начале строки вместо трона. Как ни
поверни, смысл ясен: Мне все равно - с царем или без царя, мне все равно, с
троном или без трона.
Есть у Вас, Осип Мандельштам, строки более неловкие, а именно:
...ягнята и волы
На тучных пастбищах плодились...
"Плодились" Вы, по осторожному (до сей поры не оглашенному) совету
друзей заменили "водились", но другая неловкость, увы, друзьями
непредупрежденная, пребывает. О черепахе.
Она лежит себе на солнышке Эпира,
Тихонько грея золотой живот.
Черепаха, лежащая на спине! Черепаха, перевернувшаяся и так
блаженствующая? Вы их никогда не видели.
А в прекрасном стихе о Диккенсе, который у всех на устах - помните?

Я помню Оливера Твиста
Над кипою конторских книг.
Это Оливер Твист-то, взращенный в притоне воров! Вы его никогда не
читали.
Все это погрешности, не только простительные, прощенные, но милые и
очаровательные. И никогда бы не поставила их Вам в вину, если бы Вы не
оказались взыскательнее к безвестному поэту Цыгальскому, чем к большому
поэту, себе. Кроме того. Ваши погрешности - действительные: бессмыслица.
Неловкость же двустишия Цыгальского Вами не доказана, а мной (тоже поэтом)
посему не признана. Берегись мелочного суда. По признаку нелепости,
неловкости от Вас мало останется.
"...По дикому этому пространству (поэт говорит о душе Цыгальского)*
где-то между Курском и Севастополем, словно спасательные буйки, плавали
бармы закона, и не добровольцы, а какие-то слепые рыбаки в челноках
вылавливали эту странную принадлежность государственного туалета, о которой
вряд ли знал и догадывался сам полковник до революции. Полковник-нянька с
бармами закона!" ___________________
* В скобках текст М. Цветаевой
"Странную принадлежность государственного туалета" - явная пошлость,
постыдная пошлость. Мы так привыкли к "принадлежностям дамского туалета",
что слово государственный проскальзывает, мы - под гипнозом общего места -
видим в воде не бармы, а гофрированные розовые резинки и прочую дамскую
дребедень. Этого ли хотел Мандельштам? Или, оставляя государственный в силе,
отождествляя по невежеству, недомыслию своему государственный с
империалистический, целя в империалистическое, попал в государственное.
"Государственный туалет", применил ли бы он это выражение к
чему-нибудь, касающемуся коммунизма? Нет. Явное желание пошлым оборотом
унизить идею монархической власти, которую по недомыслию отождествляет с
государственной. Осип Мандельштам, даже если Вы боец, - не так сражаются! Но
если Вы искренне думаете, что бармы - часть одежды, Вы ошибаетесь. Так же не
часть одежды, как Георгиевский крест или орден Красной звезды. Эти вещи -
символы.
"Полковник-нянька с бармами закона" - вывод.
Итак: человек, ухаживающий за больной женщиной, - нянька. Если этот
человек к тому же пишет стихи о бармах закона - он нянька с бармами закона.
Слабый вывод.
Вот логика и вот сердце Осипа Мандельштама.
---
Рассказик мал - 3 страницы, и привела я его почти целиком. Вот еще две
выдержки:
"Грязная, на серой древесной бумаге, всегда похожая на корректуру,
газетка Освага будила впечатленье русской осени в лавке мелочного торговца".
Бумага, на которой напечатаны эти строки, сера и грязна (Осип
Мандельштам. Шум времени. Издательство "Время", Ленинград, 1925), но
впечатлений осени в мелочной лавке - во мне не будит. Бумага, на которой
печатаются веши, во мне вообще ничего не будит. То, что напечатано, и в
данном случае: приведенные строки Мандельштама о плохости добровольческой
бумаги будят во мне непреодолимое отвращение к такому эстетизму. Вокруг
кровь, а Мандельштам недоволен бумагой. Впрочем, с кровью у Мандельштама
вообще подозрительно, после 37 года (см. Пушкина) и кровь и стихи журчат
иначе. Журчащая кровь. Нет ли в этом - жути? Точно человек лежал и слушал,
услаждаясь невинностью звука. Забывая, что журчит, удовлетворяясь - как. Что
касается журчания стихов - просто пошлость, слишком частая, чтобы быть
жутью.
Выдержка последняя:
"Город был древнее, лучше и чище всего, что в нем происходило. К нему
не приставала никакая грязь".
Древнее. В первую секунду - улыбка. Конечно, древнее! Генуэзская
колония - и добровольцы двадцатого! Но, - улыбка сошла - Мандельштам неправ
и здесь: добрая воля старше города: без нее бы не возник ни один.
" В прекрасное тело его впились клещи тюрьмы и казармы, по улицам
ходили циклопы в черных бурках, сотники, пахнущие собакой и волком,
гвардейцы разбитой армии, с фуражки до подошв зараженные лисьим
электричеством здоровья и молодости (Мандельштам точно ходит по зверинцу или
по басне Крылова, переходит от клетки к клетке: собака, волк, лиса -
ассоциация по смежности).* На иных людей возможность безнаказанного убийства
действует, как свежая нарзанная ванна, и Крым для этой породы людей с
детскими наглыми и опасно- пурпурными карими глазами был лишь курортом, где
они проходили курс лечения, соблюдая бодряший, благотворный их природе
режим." ___________________
* В скобках текст М. Цветаевой.

Мандельштам, en connaissance de cause*: глаза у добровольцев и
большевиков серые, средняя Россия, пришедшая в Крым, а не местное население:
татары, болгары, евреи, караимы, крымчанки. Светлоглазая - так через 100 лет
будет зваться наша Армия. Но это частности. Не частность же - Ваша
намеренная слепость и глухость к Крыму тех дней. Вы не услышали
добровольческих песен. Вы не увидели и пустых рукавов, и костылей. Вы не
увидели на лбу - черты загара от фуражки. Загар тот свят.
___________________ * Со знанием дела. ( фр.)
Не мне - перед Вами - обелять Белую Армию. За нее - действительность и
легенда. Но мне - перед лицом всей современности и всего будущего -
заклеймить Вас, большого поэта. Из всех песен Армии (а были!) отметить
только: Бей жидов - даже без сопутствующего: Спасай Россию*, всю
Добровольческую Армию отождествлять с Контрразведкой. Не знаю Вашей
биографии - может быть, Вы в ней сидели, может быть, Вы от нее терпели. Но
полковник Цыгальский, тоже доброволец, поил Вас чаем (последним) и читал Вам
(может быть, первые!) стихи. Есть другой поэт, тоже еврей, которому
добровольцы на пароходе выбили зубы. Это последнее, на что он ссылается в
своих обвинениях Добровольческой Армии. Потому что он зряч и знает. Не
Добрая Воля выбивает еврею зубы, а злая, что прокалывала добровольцам глаза
в том же Крыму - краткий срок спустя. Не идея, а отсутствие идей. Красная
Армия не есть Чека и добровольчество не есть контрразведка. Вы могли
предпочесть Красную, Вы не смели оплевывать Белую. Герои везде и подлецы
везде. Говоря о подлецах наших, Вы обязаны сказать о подлецах своих.
________________________
*Выражение иносказательное. Говорю об: "не дописано".( примеч. М.
Цветаевой).
Если бы Вы были мужем, а не "....."*, Мандельштам, Вы бы не лепетали
тогда в 18 г. об " удельно-княжеском периоде" и новом Кремле, Вы бы взяли
винтовку в руки и пошли сражаться. У Красной Армии был бы свой поэт, у Вас -
чистая совесть, у Вашего народа - еще одно право на существование, в мире -
на одну гордость больше и на одну низость меньше. Ибо, утверждаю, будь Вы в
Армии - ( любой!), Вы этой книги бы не написали... _____________________ *
Пропуск в рукописи
Это взгляд со стороны, живописный, эстетский. В Ваших живописаниях
Крыма 21 г. - те 90-е годы, тот пастернаковский червь (с Потемкина), от
которых Вы так отмежевываетесь. Ваша книга - nature morte, и если знак
времени, то не нашего. В наше время (там, как здесь) кровь не "журчит", как
стихи, и сами стихи не журчат. Журчит ли Пастернак? Журчит ли Маяковский?
Журчали ли Блок, Гумилев, Есенин? Журчите ли Вы сами, Мандельштам?
Это книга презреннейшей из людских особей - эстета, вся до мозга
кости.(NB! Мозг есть, кости нет) гниль, вся подтасовка, без сердцевины, без
сердца, без крови, - только глаза, только нюх, только слух, - да и то
предвзятые, с поправкой на 1925 год.
Будь Вы живой, Мандельштам, Вы бы живому полковнику Цыгальскому по
крайней мере изменили фамилию, не нападали бы на беззащитного. - Ведь что -
если жив и встретитесь? Как посмотрите ему в глаза? Или снова - как тогда, в
1918 г., в коридоре, когда я Вам не подала руки - захлопочете, залепечете,
закинув голову, но сгорев до ушей.
Есть и мне что рассказать о Ваших примусах и сестрах. - Брезгую!
---
Выдержки.
Патриотическая какофония увертюры 12 года.
---
Случилось так, что раннее мое петербургское детство прошло под знаком
самого настоящего милитаризма, и, право, в этом не моя вина, а вина моей
няни и тогдашней петербургской улицы.
Характерно, что Казанский собор, несмотря на табачный сумрак его сводов
и дырявый лес знамен, я не верил ни на грош. Подкова каменной колоннады и
широкий тротуар с цепочками предназначались для бунта. ( автор говорит о
восприятии 6-тилетнего ребенка).*
Я был в восторге, когда фонари затянули черным крепом и подвязали
черными лентами по случаю похорон наследника. ( По случаю смерти Ленина)*
______________________
* В скобках, помеченных звездочкой, приводится текст М.Цветаевой.
"Проездами" тогда назывались уличные путешествия царя и его семьи. Я
хорошо навострился распознавать эти штуки. (Пошлость.)*
Меня забавляло удручать полицейских расспросами, кто и когда поедет,
чего они никогда не смели сказать (NB! дух революции.)* Нужно признать, что
промельк гербовой кареты с золотыми птичками на фонарях или английских санок
с рысаками в сетке, всегда меня разочаровывал. Тем не менее игра в проезд
представлялась мне довольно забавной.

---
Но какое оскорбление - скверная, хотя и грамотная речь раввина, какая
пошлость, когда он произносит "государь-император", какая пошлость все, что
он говорит (Хаос иудейский).
---
Не так ли римляне нанимали рабов - греков, чтобы блеснуть за ужином
дощечкой с ученым трактатом? (У Мандельштама, мальчика, репетитор.)*
---
Ходить с ним по улице было одно удовольствие, потому что он показывал
гороховых шпиков и нисколько их не боялся... Ткнуть лицом в грязь генерала
или действительного статского советника было для него высшим счастьем,
полагая счастье математическим, несколько отвлеченным пределом.
---
Разве Каутский - Тютчев? А представьте, что для известного возраста и
мгновения Каутский (я называю его, конечно, к примеру, не он, так Маркс,
Плеханов, с гораздо большим правом) тот же Тютчев, то есть источник
космической радости, податель сильного и стройного мироощущенья, мыслящий
тростник и покров, накинутый над бездной.
... зримый мир с ячменями, проселочными дорогами, замками и солнечной
паутиной я сумел населить, социализировать, рассекая схемами, подставляя под
голубую твердь далеко не библейские лестницы, по которым всходили и
опускались не ангелы Иакова (религиозная благонадежность!)*, а мелкие и
крупные собственники, проходя через стадии капиталистического хозяйства.
Да, я слышал с живостью настороженного далекой молотилкой в поле слуха,
как набухает и тяжелеет не ячмень в колосьях, не северное яблоко, а мир,
капиталистический мир набухает, чтобы упасть.
---
... Некая Наташа, нелепое и милое создание. Борис Наумович терпел ее
как домашнюю дуру. Наташа была по очереди эсдечкой, эсеркой, православной,
католичкой, эллинисткой, теософкой с разными перебоями. От частой перемены
убеждений она преждевременно поседела. (История - только в обратном порядке
- самого Мандельштама. Империалист, эллинист, православный, эсер, коммунист.
Но Наташа - женщина и дура - седеет. Мандельштам - не седеет!)*
---
Все это была мразь по сравнению с миром Эрфуртской программы,
Коммунистических Манифестов и аграрных споров.
---
Никогда я не мог понять Толстых и Аксаковых, Багровых- внуков,
влюбленных в семейственные архивы, с эпическими домашними воспоминаньями.
Повторяю - память моя не любовна, а враждебна, и работает она не над
воспроизведеньем, а над отстраненьем прошлого (искаженьем его. МЦ).
---
Для революции характерна эта боязнь, этот страх получить что-нибудь из
чужих рук, она не смеет, она боится подойти к источникам бытия. (73 стр.
Мандельштам говорит во славу, а не в осуждение.)*
---
Больные, воспаленные веки Фета мешали спать. Тютчев ранним склерозом,
известковым слоем ложился в жилах.
---
"Для меня, для меня, для меня", говорит Революция. "Сам по себе, сам по
себе, сам по себе" - отвечает мир.
Чья это исповедь? Революционера с колыбели, наконец дорвавшегося до
революции. Иного жара он, казалось, не знал. Ребяческий империализм он
всецело кладет на совесть няньки и отодвигает его к возрасту, когда ребенок
без няньки не ходит. Чуть вырос, уж бонны - рабыни, уж провозглашение
здравия государю-императору раввином - пошлость. И пошло и пошло? Отчего не
принять на веру? Потому что до "Шума времени" у Мандельштама есть книга
"Камень", потому что до Мандельштама-прозаика был Мандельштам - поэт.

Откроем "Камень": "Поедем в Царское Село", "Над желтизной
правительственных зданий", ..., ...
Откроем вторую книгу "Tristia ". "В разноголосице девического хора"
(Успенский собор), "Не веря воскресенья чуду" (опять Москва и православие),
"О, этот воздух смутой пьяный" (прямое перечисление кремлевских соборов).
Где же Эрфуртская программа, где же падающее яблоко капиталистического
мира, хотя бы отзвук один героического тенишевского школьничества? Мальчишки
где? Нигде. Потому что их не было.
Мандельштам-поэт предает Мандельштама-прозаика. Весь этот сложный,
сплошной, прекрасный, законно-незаконный мятеж: поэта (князя Духа) против
деспота (царя тел), иудея - (загнанного) против царизма (гонителя),
школьника (сердце!) против казака (нагайки!), сына, наконец, (завтра) против
отца (бывшего) - весь этот сложный, сплошной, прекрасный, законно-незаконный
мятеж ВЕЛИЧИЯ против ВЛАСТИ - вымысел.
Революционность Мандельштама не с 1917 г. - вперед, а с 1917 г. назад.
Не 1891-1917 (как он этого ныне хочет), а с 1917 г.-1891 г. - справа налево,
ложь. Перевранная команда Октября. Октябрь знает: вперед, он не знает назад.
Октябрь знает: будет, он не знает: было, зря старался Мандельштам с его
вымышленными революционными пеленками. Революция застает вещи, как они есть.
Революция в трехлетнем революционере Мандельштаме не нуждается. Она застала
его 25-летним, таким он ей нужен, - если нужен... Дело Мандельштама было
родиться заново: я родился в 1917 г., до этого меня просто не было. Дело
Мандельштама, если он в Революцию прозрел, было наглухо забыть и начисто
перечеркнуть все до 1917 г. Дело Мандельштама было всенародно и громогласно
отречься от себя "православного", "империалиста", "эсера", "эллиниста",
принести Революции полную и громкую повинную. - "Да, я воспевал соборы и
монастыри, и юродивых, и ереси, и царских уланов, и фрейлин, и правоведов в
бобровых шинелях. Да, я воспевал все, что смели - вы. Теперь я переродился.
Октябрь отверз мне очи. То, что должен был сделать я, поэт, - со мной,
поэтом, сделала Революция. Революция со мной сделала то чудо, которое
обыкновенно поэт делает с миром: преобразила меня. Я был слеп и глух. Я не
слышал близкого грома, я не видел молний. Я не был пророком. Я был просто
певцом существующего. Все это я сознаю и приношу вам свою повинную голову.
Ваша воля, ваша власть".
- Власть! - Вот оно, слово ко всему, тайный ключ к Мандельштаму.
"Шум времени" - подарок Мандельштама властям, как многие стихи "Камня"
- дань.
Если бы Мандельштам любил величие, а не власть, он 1) до 1917 г. был бы
революционером (как лучшая тогдашняя молодежь) - он революционером не был;
2) даже пусть революционером до 1917 г. не быв, революционером после
коммунистического Октября не сделался бы - он им сделался; 3) даже
сделавшись революционером после коммунистического Октября - столь не вовремя
(или вовремя!) отозвавшись и на это величие, не отказался от своего
вчерашнего представления о величии. Но Мандельштам воспевает власть (именно
жандармов! Улан - разница!), бессмысленную внешнюю красоту ее. До
преображения вещи он никогда не возносился. Власть рухнула, да здравствует
следующая!
Я тебя любил и больше не люблю. Я не тебя любил, а свою мечту о тебе. -
Так, кончив любить, говорит каждый.
Я тебя не любил, а любил своего врага, - так, кончив любить, говорит
Мандельштам.
---
Не-революционер до 1917 г., революционер с 1917 г. - история обывателя,
негромкая, нелюбопытная. За что здесь судить? За то, что Мандельштам не имел
мужества признаться в своей политической обывательщине до 1917г., за то, что
сделал себя героем и пророком - назад, за то, что подтасовал свои тогдашние
чувства, за то, что оплевал то, что - по-своему, по- обывательскому, но все
же - любил.
Возьмем Эренбурга - кто из нас укорит его за "Хулио Хуренито" после
"Молитвы о России". Тогда любил это, теперь то. Он чист. У каждого из нас
была своя трагедия со старым миром. Мандельштам просто через него переступил
---
Это не шум Времени. Время шумит в прекрасной канунной поэме Маяковского
"Мир и Война", в "Рабочем" Гумилева, в российских пожарах Блока. Шум времени
- всегда - канунный, осуществляющийся лишь в разверстом слухе поэта,
предвосхищаемый им. Маркс мог знать, поэт должен был видеть. И самым большим
поэтом российской революции был Гейне с его провидческим:
"И говорю вам, настанет год, когда весь снег на Севере будет красным".
Шум времени Мандельштама - оглядка, ослышка труса. Правильность фактов
и подтасовка чувств. С таким попутчиком Советскую власть не поздравляю. Он
так же предаст ее, как Керенского ради Ленина, в свой срок, в свой час, а
именно: в секунду ее падения.

Не эпоху 90-х годов я беру под защиту, а слабое, малое, но все-таки
чистое сердце Мандельштама, мальчика и подростка.
Вчитайтесь внимательно: маленький резонер, маленький домашний
обличитель, Немезида в коротких брючках с Эрфуртской программой под одной
мышкой, с Каутским - под другой. Напыщенный персонаж кукольного театра.
Гомункулос Революции. Есть что-то гофмановское в существе, которое Осип
Мандельштам выдает за себя ребенка. Убийца радости -Magister Tinte* в
пеленках.
_________________ * Магистр чернил (нем.)
Из школьника (голова, сердце, ранец), начиненного бомбами,
народовольчеством и Шмидтом, мог вырасти поэт Осип Мандельштам. Из этого
маленького чудовища, с высока своих марксистских лестниц взиравшего на торг
рабынь (наем бонны) и слушавшего вместо доброй дроби достоверных яблок о
землю набухание капиталистического яблока - ничего не могло выйти для поэзии
и все для прямого врага ее - мог выйти политик фанатизма. Им Мандельштам не
стал. Ложь, ложь и ложь.
---
В прозе Мандельштама не только не уцелела божественность поэта, но и
человечность человека. Что уцелело? Острый глаз. Видимый мир Мандельштам
прекрасно видит и пока не переводит его на незримое - не делает промахов.
Для любителей словесной живописи книга Мандельштама, если не клад, так
вклад.
---
Было бы низостью умалчивать о том, что Мандельштам-поэт (обратно
прозаику, то есть человеку) за годы Революции остался чист. Что спасло?
Божественность глагола. Любящего читателя отослала бы к "Tristia", к
постепенности превращения слабого человека и никакого гражданина из певца
старого мира - в глашатаи нового. Большим поэтом (чары!) он пребыл.
Мой ответ Осипу Мандельштаму - мой вопрос всем и каждому: как может
большой поэт быть маленьким человеком? Ответа не знаю.
Мой ответ Осипу Мандельштаму - сей вопрос ему.
Март 1926
КОММЕНТАРИИ
Впервые - "Марина Цветаева (1892-1992) Симпозиум, посвященный 100-летию
со дня рождения" (Нортфилд, Вермонт, 1992); опубликовано Е. Б. Коркиной по
черновой рукописи Цветаевой, сохранившейся в одной из ее рабочих тетрадей.
Беловой текст, по-видимому, не сохранился.
В 1925 г. вышла автобиографическая повесть О. Мандельштама "Шум
времени" (Л : Время). Прочитав книгу, Цветаева была возмущена крайне
бездушным, по ее мнению, отношением автора к событиям в Крыму времен
гражданской войны, в частности к Добровольческой армии. Однако редакции
журналов отказались печатать статью Друзья Цветаевой отговаривали ее
публиковать отзыв, находя его слишком резким.
"Бармы закона" - название одной из глав повести. Бармы - драгоценные
оплечья, которые русские цари (до Петра I) при венчании на царство возлагали
поверх кафтана.
Цыгальский Александр Викторович (1880-1941) - военный инженер и поэт.
...вернувшийся ... вручил книжечку стихов "Ковчег" - Альманах "Ковчег",
изданный группой поэтов (Феодосия, 1920), привез Цветаевой из Крыма молодой
поэт Эмилий Миндлин. В альманахе было напечатано пять стихотворений
Цветаевой.
Я вижу Русь, изгнавшую бесов - неточная цитата из стихотворения А. В.
Цыгальского "Храм Неопалимой Купины". Далее в статье Цветаева цитирует
суждения Мандельштама об этом стихотворении.
Кубу (КУБУ, ЦЕКУБУ) - Центральная комиссия по улучшению быта ученых при
Совнаркоме.
...в 1916 г. после нелестного отзыва о Вас Брюсова - Опубликованного в
печати отзыва 1916 г. не обнаружено Резкий отклик Брюсова на стихи
Мандельштама, а именно на его "Вторую книгу" (М, II) К)) у|, 1923) относится
к 1923 г. (Печать и революция, 1923, э 6) Отзыв 19К) |, возможно, носил
устный характер или имел форму редакционного отказа.
... ягнята и волы - из стихотворения О. Манделыштама "Зверинец" (январь
1916). Курсив к цитате принадлежит Цветаевой.
по совету друзей заменили "водились "...- к слову водились Цветаева в
своем экземпляре сборника Мандельштама "Tristia" (Пб, - Берлин: Реtгороlis,
1922) сделала приписку:
... плодились. Я, робко: Осип Эмильевич, а волы и ягнята - не плодятся!

Мм, агрессивно - Почему? Я: - Не знаю, только достоверно знаю,
что не плодятся. Мм: - Жаль.
Москва, весна 1916 г. (цит. по Мандельштам О. Сочинения. В 2-х тт. Т.
1. Стихотворения. М.: Худож. Лит. 1990, с 474)
В первой публикации "Зверинца" (Новая жизнь. Пг, 1917, 18 июня) было
слово "кормились". С поправкой на "водились" стихотворение Мандельштама
впервые было воспроизведено в уже упоминавшемся альманахе "Ковчег".
Она лежит себе на солнышке Эпира - неточная цитата из стихотворения
Мандельштама "Черепаха" (1919) Эпир - гористая облапь на западе Греции.
Я помню Оливера Твиста - неточная цитата из стихотворения "Домби и сын"
(1914) У О. Мандельштама "Я вижу Оливера Твиста... " "Домби и сын", "Оливер
Твист" - романы Чарльза Диккенса (1812-1870)
Осваг - осведомительное агентство при Главнокомандующем на юге России
(лето 1918 - март 1920).
...после 37 года (см. Пушкина) и кровь и стихи журчат иначе. - У
Мандельштама в главе "Книжный шкап" есть строки: " выше стояли материнские
русские книги - Пушкин в издании Исакова - семьдесят шестого года. Я до сих
пор думаю, что это прекрасное издание, оно мне нравится больше
академического. В нем нет ничего лишнего: шрифты располагаются стройно,
колонки стихов текут свободно, как солдаты летучими батальонами, и ведут их,
как полководцы, разумные, четкие годы включительно по тридцать седьмой. Цвет
Пушкина? Всякий цвет случаен - какой цвет подобрать к журчанию речей? "У
Лермонтова переплет был зелено-голубой и какой-то военный, недаром он был
гусар. Никогда он не казался мне братом или родственником Пушкина. А вот
Гете и Шиллера я считал близнецами. Здесь же я признавал чужое и сознательно
отделял. Ведь после 37-го года и стихи журчали иначе". (всюду курсив
составителя; "Шум времени", с. 20).
Генуэзская колония - в Феодосии сохранились остатки генуэзской
крепости.
... пастернаковский червь (с Потемкина) - имеются в виду строки из
стихотворения Б. Пастернака "Потемкин" ("Потемкин" - "Князь Потемкин
Таврический" - легендарный броненосец в событиях 1905 г) "А на деке роптали
// Приблизившись к тухнувшей стерве // И увидя, // Как кучится слизь, //
Извиваясь от корч, // Доктор бряк наобум // - Порчи нет никакой // Это черви
// Смыть и только... " Стихотворение "Потемкин" позднее вошло в поэму
"Девятьсот пятый год" под названием "Морской мятеж", но уже без этих строк.
(Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. М, Л: Сов писатель, 1965, с. 657-658).
... увертюра 12 года - торжественная увертюра П. И. Чайковского "1812".
Хаос иудейский - название одной из глав "Шума времени"
Каутский Карл (1854-1938) - социал-демократ, один из лидеров II
Интернационала. Порвал с марксизмом после начала первой мировой войны.
... Тютчев... мыслящий тростник - образ мыслящего тростника Ф. И Тютчев
использовал в стихотворении "Певучесть есть в морских волнах" (1865).
...библейские лестницы... не ангелы Иакова- По библейскому преданию,
Иаков увидел во сне лестницу, один конец которой стоит на земле, , а другой
касается неба. По лестнице восходят и нисходят Ангелы Божии (Бытие, 28, 12).
Борис Наумович - Борис Николаевич Синани (1850-19229) - врач. Семье
Синани посвящена в повести отдельная глава.
Наташа - Наталья Николаевна Павлинова (1888-1942), писательница.
Эрфуртская программа - программа немецких социал-демократов, принятая в
1891 г. в Эрфурте. В повести Мандельштама есть глава под таким названием.
"Эрфуртская программа, марксистские Пропилеи ". " мне и многим другим, дали
ощущение жизни в предысторические годы..." ("Шум времени", с. 56).
Багровы- внуки - Речь идет о "Семейной хронике" и "Детских годах
Багрова- внука" С. Т. Аксакова.
Откроем "Камень" - под названием "Камень" у Мандельштама вышло три
сборника (1913, 1916, 1923). Наиболее вероятно, что Цветаева пишет о
сборнике 1916 г. (Пг, : Гиперборей). Мандельштам подарил Цветаевой экземпляр
этого издания с надписью "Марине Цветаевой - камень-памятка. Осип
Мандельштам. Петербург, 10 янв 1916" (хранится в РГАЛИ).
"Поедем в Царское Село. " - начальная строка стихотворения "Царское
Село".
"Над желтизной правительственных зданий " - начальная строка
стихотворения "Петербургские строфы".
"В разноголосице девического хора ", "Не веря воскресенья чуду " -
стихи О. Мандельштама 1916 г., обращенные к Цветаевой.
... тенишевское школьничество - О. Мандельштам окончил Тенишевское
коммерческое училище в Петербурге (1907).
1891 - год рождения О. Мандельштама
"Хулио Хуренито" - роман И. Эренбурга "Необычайные похождения Хулио
Хуренито и его учеников" (1922) о жизни Европы и России времен первой
мировой войны, в сатирической форме обличающий современную цивилизацию.

"Молитва о России" - сборник стихов И. Эренбурга (1918), в которых
нашли отражение сомнения автора, вызванные революционными событиями в
России. Спустя три года Эренбург оценил свою книгу как "художественно
слабую, идеологически беспомощную и ничтожную" '(Русская книга. Берлин,
1921, э 9).
"Мир и Война"" - имеется в виду поэма В. Маяковского " Война и мир"
(1915-1916).
"Рабочий" Гумилева - стихотворение 1916г. В нем поэт как бы
напророчествовал себе гибель от большевисткой пули: " ...пуля, им отлитая,
отыщет // Грудь мою..."
...предаст ее, как Керенского ради Ленина - речь, по-видимому, идет о
стихотворении О. Мандельштама "Когда октябрьский нам готовил временщик //
Ярмо насилия и злобы, // И ощетинился убийца - броневик, // И пулеметчик
узколобый // - Керенского распять! - потребовал солдат. " и.т.д. (1917)
Немезида (греч. миф.) - богиня возмездия.
... гофмановское в существе - здесь романтически-мистическое. По имени
немецкого писателя, композитора и художника Эрнста Теодора Амадея Гофмана
(1766-1822).
Шмидт Петр Петрович (1867-1906) - лейтенант Черноморского флота,
руководитель восстания на крейсере "Очаков". ... книга Мандельштама, если не
клад, то вклад. - Достоинства и достижения "словесной живописи" в "Шуме
времени" Мандельштама отмечали Д. П. Святополк-Мирский (Современные записки,
Париж, 1925, э 25, с. 542-543), Ю. Айхенвальд (Руль, Берлин, 1925, 9
декабря), В. Вейдле (Дни. Париж, 15 ноября), Б. Пастернак (Литературное
обозрение, 1990, э 2, с. 50).
Марина Цветаева.
Поэт о критике
Цветаева М.И. Избранные сочинения: в 2-х тт.т.2 автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. - М.: "Литература";
СПб: "Кристалл", 1999.
OCR: Петрик Лариса.
"Souvienne vous de celuy a qui comme on demandoit a quoi faire il se
peinoit si fort en un art qui ne pouvait venir a la cognoissance de guere
des gens, -
"J'en ay assez de peu", repondit-il. "J'en au assez d'un. J'en ay assez
de pas un" Montaigne * Критика абсолютный слух на будущее. М Ц. _________ *
"Вспомните того человека, которого
спросили, зачем он так усердствует в своем искусстве, которое никто не
может понять. "С меня довольно немногих, - ответил он - С меня довольно
одного. С меня довольно и ни одного" Монтень (фр).
I НЕ МОЖЕТ БЫТЬ КРИТИКОМ...
Первая обязанность стихотворного критика - не писать самому плохих
стихов. По крайней мере - не печатать.
Как я могу верить голосу, предположим N, не видящего посредственности
собственных стихов? Первая добродетель критика- зрячесть. Этот, не только
раз - пишет, а раз печатает - слеп! Но можно быть слепым на свое и зрячим на
чужое. Бывали примеры. Хотя бы посредственная лирика громадного критика
Сент-Бева. Но, во-первых, Сент-Бев писать перестал, то есть поступил по
отношению к себе, поэту, именно как большой критик: оценив, осудил.
Во-вторых, даже - пиши он дальше, Сент-Бева, слабого поэта, покрывает
Сент-Бев, большой критик, вождь и пророк целого поколения. Стихи - слабость
большого человека, не больше. В порядке слабости и в порядке исключения.
Большому - чего не простишь!
Но вернемся к достоверностям. Сент-Бев, за плечами которого большое
творческое деяние, стихи писать перестал, то есть - поэта в себе отверг. N,
за которым никакого деяния нет, не перестает, то есть на себе, как на поэте,
упорствует. Сильный, имевший право на слабость, это право презрел. Слабый,
этого права не имевший, на нем провалился.
- Судья, казни себя сам!
Приговор над собой, поэтом, громадного критика Сент-Бева - мне порукой,
что он плохого во мне не назовет хорошим (помимо авторитета - оценки
сходятся: что ему - плохо, то мне). Суд Сент-Бева, критика, над Сент-Бевом,
поэтом - дальнейшая непогрешимость и неподсудность критика.
Поощрение же посредственным критиком N посредственного поэта в себе -
мне порукой, что он хорошее во мне назовет и плохим (помимо недоверия к
голосу - оценки не сходятся: если это хорошо, то мое, конечно, плохо). Ставь
мне в пример Пушкина, - я, пожалуй, промолчу и, конечно, задумаюсь. Но не
ставь мне в пример N - не захочу, а рассмеюсь! (Что стихи стихотворного,
умудренного всеми чужими ошибками, критика, как не образцы? Не погрешности
же? Каждый, кто печатает, сим объявляет: хорошо. Критик, печатающий, сим
объявляет - образцово. Посему: единственный поэт, не заслуживающий
снисхождения - критик, как единственный подсудимый, не заслуживающий
снисхождения - судья. Сужу только судей.)
Самообольщение N-поэта - утвержденная погрешимость и подсудность
N-критика. Не осудив себя, стал подсудным, и нас, подсудимых, обратил в
судей. Просто плохого поэта N я судить не буду. На это есть критика. Но
судью N, повинного в том, в чем винит меня - судить буду. Провинившийся
судья! Спешный пересмотр всех дел!

Итак: когда налицо, большого деяния и большого, за ним, человека, не
имеется, следовательно - в порядке правила: плохие стихи стихотворному
критику непростительны. Плохой критик - но, может быть, стихи хорошие? Нет,
и стихи плохие. (N - критик.) Плохие стихи - но, может быть, критика
хорошая? Нет, и критика плохая. N-поэт подрывает доверие к N-критику, и
N-критик подрывает доверие к N-поэту. С какого конца ни подойди...
Подтверждаю живым примером. Г. Адамович, обвиняя меня в пренебрежении
школьным синтаксисом, в том же отзыве, несколько строк до или спустя,
прибегает к следующему обороту: "...сухим, дерзко-срывающимся голосом".
Первое, что я почувствовала - невязка! Срывающийся голос есть нечто
нечаянное, а не нарочное. Дерзость же - акт воли. Соединительное тире между
"дерзко" и "срывающимся" превращает слово "дерзко" в определение к
"срывающимся", то есть вызывает вопрос: как именно срывающимся? не: от чего
срывающимся?
Может ли голос сорваться дерзко? Нет. От дерзости, да. Заменим "дерзко"
- "нагло" и повторим опыт. Ответ тот же: от наглости - да, нагло - нет.
Потому что и нагло и дерзко - умышленное, активное, а срывающийся голос -
нечаянное, пассивное. (Срывающийся голос. Падающее сердце. Пример один.)
Выходит, что я нарочно, по дерзости, сорвала голос. Вывод: отсутствие
школьного синтаксиса и более серьезное отсутствие логики. Импрессионизм,
корни которого, кстати, понимаю отлично, хотя подобным и не грешу. Г.
Адамовичу хотелось дать сразу впечатление и дерзости и сорвавшегося голоса,
ускорить и усилить впечатление. Не подумав, схватился за тире. Злоупотребил
тире. Теперь, чтобы довести урок до конца:
Гневно-срывающимся, да. Явно- срывающимся, да. Гневно, явно, томно,
заметно, злобно*, нервно, жалко, смешно. Годится все, что не содержит в себе
преднамеренности, активности, все, что не спорит с пассивностью срывающегося
голоса. ___________
* "Злостно" уже не годится, ибо в "злостно" уже умысел (примеч. М
Цветаевой).
Дерзким, срывающимся - да, срывающимся до дерзости - да, дерзко -
срывающимся - нет.
Врачу, исцелися сам!
Ряд волшебных изменений
Милого лица...
Не вправе судить поэта тот, кто не читал каждой его строки. Творчество
- преемственность и постепенность. Я в 1915г. объясняю себя в 1925 г.
Хронология - ключ к пониманию.
- Почему у Вас такие разные стихи? - Потому что годы разные.
Невежественный читатель за манеру принимает вещь, несравненно
простейшую и сложнейшую - время. Ждать от поэта одинаковых стихов в 1915 г.
и в 1925 г. то же самое, что ждать - от него же в 1915 г. и в 1925 г.
одинаковых черт лица. - "Почему Вы за 10 лет так изменились?" Этого, за
явностью, не спросит никто. Не спросит, а удостоверит, и, удостоверив, сам
добавит: "Время прошло". Точно так же и со стихами. Параллель настолько
полна, что продлю ее. Время, как известно, не красит, разве что в детстве. И
никто мне, тридцатилетней, которую знал двадцатилетней, не скажет: "Как вы
похорошели". Тридцати лет я стала очерченной, значительней, своеобразней, -
прекрасней, может быть. Красивей - нет. То же, что с чертами - со стихами.
Стихи от времени не хорошеют. Свежесть, непосредственность,
доступность, beaute du diable* поэтического лица уступают место - чертам.
"Вы раньше лучше писали" - то, что я так часто слышу! - значит только, что
читатель beaute du diablе мою предпочитают - сущности. Красивость -
прекрасности.
Красивость - внешнее мерило, прекрасность - внутреннее. Красивая
женщина - прекрасная женщина, красивый ландшафт - прекрасная музыка. С той
разницей, что ландшафт может кроме красивого быть и прекрасным (усиление,
возведение внешнего до внутреннего), музыка же, кроме прекрасной, красивой
быть не может (ослабление, низведение внутреннего до внешнего). Мало того,
чуть явление выходит из области видимого и вещественного, к нему уже
"красивое" неприменимо. Красивый ландшафт Леонардо, например. Так не
скажешь. _____________ * Дьявольская красота (фр.).
"Красивая музыка", "красивые стихи" - мерило музыкальной и поэтической
безграмотности. Дурное просторечие.
Итак, хронология - ключ к пониманию. Два примера: суд и любовь. Каждый
следователь и каждый любящий от данного часа идет назад, к истоку, к первому
дню. Следователь - путь по обратному следу. Отдельного поступка нет, есть
связь их: первый и все последующие. Данный час - итог всех предшествующих и
исток всех будущих. Человек, не читавший меня всю от "Вечернего Альбома"
(детство) до "Крысолова" (текущий день), не имеет права суда.

Критик: следователь и любящий.
Не доверяю также критикам - не то критикам, не то поэтам. Не удалось,
сорвалось, уйти из этого мира не хочется, но пребывание ущемленное, не
умудренное, а соблазненное собственным (неудачным) опытом. Раз я не смог -
никто не может, раз нет вдохновения для меня - нет вдохновения вообще. (Было
бы - у меня первого бы.) "Я знаю, как это делается..." Ты знаешь, как это
делается, но ты не знаешь, как это выходит. Следовательно, ты все-таки не
знаешь, как это делается. Поэзия - ремесло, тайна - техника, от большей или
меньшей степени Fingerfertigkeit (проворства рук) успех. Отсюда вывод: дара
нет. (Был бы - у меня первого бы!) Из таких неудачников обыкновенно выходят
критики - теоретически поэтической техники, критики-техники, на лучший конец
- тщательные. Но техника, ставшая самоцелью, сама и самый худой конец.
Некто, от невозможности быть пианистом (растяжение жилы), сделался
композитором, от невозможности меньшего - большим. Восхитительное исключение
из грустного правила: от невозможности большого (быть творцом) - делаться
меньшим ("попутчиком").
То же самое, как если бы человек, отчаявшись найти золото Рейна, заявил
бы, что никакого золота в Рейне нет, и занялся бы алхимией. Взять то-то и
то-то и получится золото. Да где ж твое что, раз знаешь - как? Алхимик, где
ж твое золото?
Мы золото Рейна ищем и мы в него верим. И в конце концов - отличие от
алхимиков - мы его найдем.* _______________ * Нарочно беру гадательное
золото Рейна, в которое верят только поэты. (Rheingold. Dichtergold)**.
Возьми я золото Перу, пример вышел бы убедительней. Так, он честней (примеч.
М. Цветаевой). **Золото Рейна. Золото поэта. (нем.).
Тупость так же разнородна и многообразна, как ум, и в ней, как в нем,
все обратные. И узнаешь ее, как и ум, по тону.
Так, например, на утверждение: "никакого вдохновения, одно ремесло"
("формальный метод", то есть видоизмененная базаровщина),- мгновенный отклик
из того же лагеря (тупости):"никакого ремесла, одно вдохновение" ("чистая
поэзия", "искорка Божия", "настоящая музыка",- все общие места
обывательщины). И поэт ничуть не предпочтет первого утверждения второму и
второго - первому. Заведомая ложь на чужом языке.
II НЕ СМЕЕТ БЫТЬ КРИТИКОМ
...не должно сметь Свое суждение иметь.
Господа, справедливости, а нет - хоть здравого смысла!
Для того, чтобы иметь суждение о вещи, надо в этой вещи жить и ее
любить.
Возьмем грубейший, то есть наинагляднейший пример. Вы покупаете себе
пару сапог. Что вы о них знаете? Что они вам подходят - или не подходят,
нравятся - или не нравятся. Что еще? Что они куплены в таком-то,
предположим, лучшем, магазине. - Отношение свое к ним и фирму. (Фирма, в
данном случае, имя автора.) И больше ничего. Можете ли вы судить о их
прочности? Носкости? Качественности их? Нет. Почему? Потому что вы не
сапожник и не кожевенник.
Судить о качественности, сущности, о всем, что не видимость вещи, может
только в этой области живущий и работающий. Отношение - ваше, оценка вам не
принадлежит.
То же, господа, и точно то же - с искусством. Вот вам мой стих. Он вам
нравится или не нравится, доходит или не доходит, "красив" (для вас) или не
красив. Но хорош он, как стих, или плох, могут сказать только знаток,
любящий и... мастер. Судя о мире, в котором вы не живете, вы просто
совершаете превышение прав.
Почему я, поэт, говоря с банкиром или с политиком, не даю ему советов -
даже post factum, после банковского или государственного краха. Потому что я
ни банка, ни государства не знаю и не люблю. Говоря с банкиром или с
политиком я, в лучшем случае, спрашиваю - "Почему Вы в таком-то случае
поступили так-то?" Спрашиваю, то есть желаю услышать и, по возможности,
усвоить суждение о вещи, мне незнакомой. Не имея суждения и не смея иметь
его, хочу услышать чужое. - Поучаюсь. -
Почему, в свою очередь, вы, банкиры и политики, говоря с сапожником, не
даете ему советов? Потому что каждый сапожник, в лицо вам или себе в кулак,
рассмеется: "Не ваше, барин, дело". И будет прав.
Почему же вы, те же банкиры и политики, говоря со мной, поэтом, даете
мне советы: "Пишите так-то" и "не пишите - так" и почему - самое
изумительное! - я, поэт, никогда еще, ни разу никому из вас, как тот
предполагаемый сапожник, не рассмеялась в лицо: "Не ваше, барин, дело".
Есть в этом тонкий оттенок. Сапожник, рассмеявшись, не боится оскорбить
- дело "барина" ведь выше. Он смехом только указывает на несоответствие. А
поэт, рассмеявшись, оскорбит неминуемо - "поэт" обывательски ведь выше
"банкира". Наш смех, в данном случае, не только указание другому места, но
указание места - низшего. "Небо", указующее "земле". Так думает, так делит
обыватель. И этим, сам не зная, лишает нас нашей последней защиты. Ничего
оскорбительного - не понимать в сапогах, полное оскорбление - не понимать в
стихах. Наша самооборона - оскорбление другого. И много, много должно воды
утечь, обиды набежать, прежде чем поэт, переборов ложный стыд, решится
сказать в лицо адвокату - политику - банкиру: "Ты мне не судья".

Дело не в выше и не в ниже, дело только в твоем невежестве в моей
области, как в моем - в твоей. Ведь те же слова я скажу - уже говорю - и
живописцу, и скульптору, и музыканту. Оттого ли что считаю их ниже? Нет. И
тебя не считаю ниже. Мои слова и тебе, банкиру, и самому Игорю Стравинскому,
если не понимает стихов, все те же: " Ты мне не судья".
Потому что - каждому свое.
Все вышесказанное мгновенно отпадает при наличии одного: перешагнуть
через порог профессии. Так, больше, чем к критикам и поэтам прислушивалась к
словам покойного Ф.Ф. Кокошкина, любившего и понимавшего стихи во всяком
случае не меньше меня. (Общественный деятель). Так, больше критиков и поэтов
ценю слово А.А. Подгаецкого-Чаброва (человек театра).
Чтите и любите мое, как свое. Тогда вы мне судьи.
Вернемся к сапогам и стихам. Какие сапоги плохи? Те, что развалятся
(сапожник). Те, что развалились (покупатель). Какое произведение искусства
плохо? То, что не уцелеет (критик). То, что не уцелело (публика). Ни
сапожнику, ни критику - мастерам своего дела - проверка не нужна. Знают
наперед. Покупателю же, пары ли сапог, томика ли стихов, нужна давность с
вещью, проверка временем. Вся разница в длительности этой проверки. Плохой
сапог познается через месяц. Для плохого произведения искусства, зачастую,
нужен век. Либо "плохое" (непонятное, не нашедшее пророка) окажется
прекрасным, либо " прекрасное" (не нашедшее судьи) окажется плохим. Здесь мы
уже сталкиваемся с качеством матерьяла сапогов и стихов и всеми его
последствиями, с учтимостью материи и неучтимостью духа. Каждый средний
сапожник, при первом взгляде на сапог, скажет: хорош или нехорош. Ему на это
не нужно чутья. Критику же, чтобы определить сейчас, хороша или нет вещь раз
навсегда, нужно, кроме всех данных знания. Чутье, дар провидца. Матерьял
башмака - кожа - учтим и конечен. Матерьял произведения искусства (не звук,
не слово, не камень, не холст, а - дух) неучтим и бесконечен. Нет башмаков
раз навсегда. Каждая пропавшая строчка Сафо - раз навсегда. Поэтому
(учтимость матерьяла) сапоги у сапожника в лучших руках, чем стихи в руках у
критика. Нет непонятых сапог, а сколько непонятых стихов!
Но и сапог и стих уже при создании носят в себе абсолютное суждение о
себе. То есть с самого начала - доброкачественны или недоброкачественны.
Доброе же качество у обоих одно - неснашиваемость.
Совпасть с этим внутренним судом вещи над собою, опередить, в слухе,
современников на сто, а то и на триста лет - вот задача критика, выполнимая
только при наличии духа.
Кто, в критике, не провидец- ремесленник. С правом труда, но без права
суда. Критик: увидеть за триста лет и за тридевять земель.
Все вышесказанное отношу и к читателю. Критик - абсолютный читатель,
взявшийся за перо.

III

КОГО Я СЛУШАЮ
Слушаю я, из не-профессионалов (это не значит, что я профессионалов -
слушаю) каждого большого поэта и каждого большого человека, еще лучше- обоих
в одном.
Критика большого поэта, в большей части, критика страсти: родства и
чуждости. Посему - отношение, а не оценка, посему не критика, посему, может
быть, и слушаю. Если из его слов не встаю я, то во всяком случае виден - он.
Род исповеди, как сны, которые видим у других: действуешь-то ты, но
подсказываю-то я! Право утверждения, право отрицания - кто их оспаривает? Я
только против права суда.
Идеальный пример такого любовного самодовления - восхитительная книга
Бальмонта " Горные вершины", собирательное стекло всех его "да". Почему я
верю Бальмонту? Потому что он большой поэт. И потому что он говорит о
любимом. Но не может ли Бальмонт ошибиться? Может - и недавно сильно ошибся
- в Х. Но соответствует ли Х видению Бальмонта или не соответствует - в
своей оценке Бальмонт Бальмонту соответствует, то есть: Бальмонт, большой
поэт, дан во весь рост. Глядя на Х, увидел себя. Минуя Х, видим Бальмонта. А
на Бальмонта глядеть и Бальмонта видеть - стоит. Следовательно, даже в
случае промаха, суд поэта над поэтом (в данном случае - прозаиком)- благо.
Кроме того. Можно ли ошибиться - в отношении? Ведь вся оценка
Бальмонтом Х - явное отношение. Слыша и видя в нем то-то и то-то, он
испытывает то-то и то-то. С чем тут спорить? Настолько единолично, что и
учесть невозможно.
Оценка есть определение вещи в мире, отношение- определение ее в
собственном сердце. Отношение не только не суд. Само вне суда.
Кто же оспаривает мужа, которому нравится явно уродливая жена?
Отношению все позволено, кроме одного: провозгласить себя оценкой. Возгласи
тот же муж ту же уродливую жену первой красавицей в мире или даже в слободе
- оспаривать и опровергать будет всякий. Отношение, наикрайнейшее и в какую
угодно сторону дозволено не только большому поэту, но и первому встречному -
при одном условии: не переходить за границы личного." Я так нахожу, мне так
нравится" с наличностью "я" и "мне" я и сапожнику позволю отрицать мои
стихи. Потому что и "я" и" мне" безответственны. Но попробуй тот же
сапожник, опустив я и мне, утвердить мою работу вообще негодной - что тогда?

- что всегда: улыбнусь.
Можно ли вывести из примера Бальмонта и X, что поэт, вообще не судья.
Нет, конечно. Если лирик, в силу природы своей, тягу суда заменяет роскошью
отношения (тягу бесстрастия - роскошью предпочтения), это не значит еще 1)
что все поэты - лирики 2) что лирик не может быть судьей. Он просто не хочет
быть судьей, хочет (обратно обывателю) любить, а не судить. Разное: не
хотеть и не мочь.
Хочет - может: вся библиографически- критическая деятельность лирика
Ходасевича.
Когда я слышу об особом, одном каком-то, "поэтическом строе души", я
думаю, что это неверно, а, если верно, то не только по отношению к поэтам.
Поэт - утысячеренный человек, и особи поэтов столь же разнятся между собой,
как вообще особи человеческие. "Поэт в душе" (знакомый оборот просторечья)
такая же неопределенность, как "человек в душе". Поэт, во-первых, некто за
пределы души вышедший. Поэт - из души, а не в душе (сама душа - из!).
Во-вторых, за пределы души вышедший - в слове. В-третьих, ("поэт в душе") -
какой поэт? Гомер или Ронсар? Державин или Пастернак - и, не в эпохах
разница, а в сущностях - Гете или Шиллер, Пушкин или Лермонтов, Маяковский
или Пастернак, наконец?
Равенство дара души и глагола - вот поэт. Посему - ни не-пишущих
поэтов, ни не-чувствующих поэтов. Чувствуешь, но не пишешь - не поэт (где ж
слово?), пишешь, но не чувствуешь - не поэт (где ж душа?) Где суть? Где
форма? Тождество. Неделимость сути и формы - вот поэт. Естественно, что не
пишущего, но чувствующего, предпочту не чувствующему, но пишущему. Первый,
может быть, поэт - завтра. Или завтрашний святой. Или герой. Второй
(стихотворец) - вообще ничто. И имя ему - легион.
Так, установив, вообще-поэта, наинасущнейшую примету принадлежности к
поэзии, утвердим, что на "суть - форма и форма - суть" и кончается сходство
между поэтами. Поэты столь же различны, как планеты.
Необходимая отмета. В суде лирика (отношение) явно преобладает
переоценка. (Просмотреть отзывы друг о друге германских и французских
романтиков.) В суде эпика (оценка) - недооценка. Пример надличного Гете, не
доценившего Гельдерлина, не доценившего Гейне, не доценившего Клейста.
(Показательная недооценка - именно современников! И из современников -
именно соотечественников! Тот же Гете, доценивший молодого Байрона и
переоценивший Вальтер-Скотта.) Пример, как будто разбивающий мое
провозглашение права суда поэта над поэтом. Но только как будто. Право суда
не есть еще право казни. Точнее: приговор еще не есть казнь. Или: казнь еще
не есть смерть. Никому - даже Гете - и ничьему слову - даже 80-летнему
гетевскому - не дано убить Гейне: есмь! Гете не доценил, а Гейне пребыл. Но
(реплика) - будь Гейне слабей, он после нелестного отзыва Гете мог бы
покончить с собой, человеком или поэтом. Но будь Гейне слабей - он бы не был
Гейне. Нет, Гейне - жизнь, и неубиенна. Отзыв Гете о Гейне только лишний
стимул к работе. ("Проглядел - увидишь!") А для нас, через сто лет, стимул к
мысли. Гете - и такой промах! Откуда? - Задумываемся. - Сначала о Гете и
Гейне, исконной разнице, потом о возрастах: 80 л. и 30 л., о самом возрасте,
есть ли возраст и что он есть, об олимпийстве и демонизме, о притяжении и
оттолкновении, о многом...
Следовательно, даже в жестоком случае недооценки поэта поэтом, суд
поэта над поэтом - благо.
Это - о поэтах. К кому еще прислушаюсь?
Ко всякому большому голосу я прислушаюсь, чей бы он ни был. Если мне о
моих стихах говорит старик-раввин, умудренный кровью, возрастом и пророками,
я слушаю. Любит ли он стихи? Не знаю. Может быть, никогда их и не читал. Но
он любит (знает) все - из чего стихи, истоки жизни и бытия. Он мудр, и
мудрости его на меня хватит, на мои строки.
Прислушаюсь к раввину, прислушаюсь к Ромену Роллану, прислушаюсь к
семилетнему ребенку, - ко всему, что мудрость и природа. Их подход
космический, и если в моих стихах космос есть, они его прослышат и на него
отзовутся.
Не знаю, любит ли Ромен Роллан стихи, беру крайний случай - что Ромен
Роллан стихов не любит. Но в стихах, кроме стихов (стихотворной стихии),
есть еще все стихии. Их Роллан любит достоверно. Ни ему во мне наличность
стихии стихотворной, ни мне в нем отсутствие ее - не помешают, помешать не
могут. "Я вам скажу по существу..." То есть все, что мне нужно.
Говоря о семилетнем ребенке, говорю также о народе, - о неиспорченном
первичном слухе дикаря.
Кого же я еще слушаю, кроме голоса природы и мудрости? Голос всех
мастеровых и мастеров.
Когда я читаю стих о море, и моряк, ничего не понимающий в стихах, меня
поправляет, я благодарна. То же с лесником, и кузнецом, и каменщиком. Из
мира внешнего мне всякое даяние благо, потому что я в нем - нуль. А нужен он
мне ежечасно. Нельзя о невесомостях говорить невесомо. Цель моя - утвердить,
дать вещи вес. А для того, чтобы моя "невесомость" (душа, например) весила,
нужно нечто из здешнего словаря и обихода, некая мера веса, миру уже ведомая
и утвержденная в нем. Душа. Море. Если неправильно мое морское уподобление,
рушится весь стих. (Убедительны только частности: такой-то час моря,
такой-то облик, обык его. На "люблю" в любви не отыграешься.) Для поэта
самый страшный, самый злостный (и самый почетный!) враг - видимое. Враг,
которого он одолеет только путем познания. Поработить видимое для служения
незримому - вот жизнь поэта. Тебя, враг, со всеми твоими сокровищами, беру в
рабы. И какое напряжение внешнего зрения нужно, чтобы незримое перевести на
видимое. (Весь творческий процесс!) Как это видимое должно знать! Еще проще:
поэт есть тот, кто должен знать все до точности. Он, который уже все знает?

Другое знает. Зная незримое, не знает видимого, а видимое ему неустанно
нужно для символов. "Alles Vergangliche ist nur ein Gleichniss"*. Да, но
нужно это Vergangliche** знать, иначе мое подобие будет ложным. Видимое -
цемент, ноги, на которых вещь стоит. (Французское: "Ca ne tient pas
debout").*** ___________________ * "Все проходящее - лишь подобие". (нем.).
** Проходящее {нем.}. *** Букв.: "вещь не стоит".
Формула Теофиля Готье (сравнить с гетевской!) - которой столько
злоупотребляли и злоупотребляют: "Je suis de ceux pour qui le monde visible
existe"* _________________ * "Я из тех, для кого видимый мир существует"
(фр.)
обрывается на самом важном: как средство, а не как цель! Самоценность
мира, для поэта, вздор. Для философа - повод к вопросу, для поэта - к
ответу. (Не верьте в вопросы поэтов! Все его: почему? - потому! и: зачем? -
затем!) Но в доводах (подобиях) поэт должен быть осторожным. Сравнивая,
предположим, душу с морем и ум с шахматной доской, я должна знать и океан и
шахматы, каждый час океана и каждый ход доски. Изучить - все - жизни не
хватит. И вот, на помощь, знатоки своего дела - мастера. Стих только тогда
убедителен, когда проверяем математической (или музыкальной, что то же)
формулой. Проверять буду не я.
Поэтому со стихами о море иду к моряку, а не к любителю поэзии. Что мне
даст первый? Костяк - к душе. Что мне даст второй? В лучшем случае -
ослабленное эхо души же, меня же. Во всем, что не душа, мне нужен - другой.
Так, от профессий, ремесл - к наукам. От мира заведомого к миру
познаваемому. Так, от моряка, лесника, кузнеца, слесаря, пекаря - к
историку, геологу, физику, геометру, - все расширяя и расширяя круг.
Ни один поэт, от рождения, не знает почвенных наслоений и исторических
дат. Что я знаю от рождения? Душу своих героев. Одежды, обряды, жилища,
жесты, речь - то есть все, что дается знанием, я беру у знатоков своего
дела, историка и археолога. В поэме об Иоанне д'Арк, например:
Протокол - их.
Костер - мой.
IV КОГО Я СЛУШАЮСЬ
"J'entends des voix, disait-elle que me commandent *" ______________
"*Я слышу голоса, - говорила она, - которые повелевают мной ..."(фр.)
Слушаюсь я чего-то постоянно, но не равномерно во мне звучащего, то
указующего, то приказующего. Когда указующего - спорю, когда приказующего -
повинуюсь.
Приказующее есть первичный, неизменимый и не заменимый стих, суть
предстающая стихом. (Чаще всего последним двустишием, к которому затем
прирастает остальное.) Указующее - слуховая дорога к стиху: слышу напев,
слов не слышу. Слов ищу.
Левей - правей, выше - ниже, быстрее - медленнее, затянуть - оборвать,
вот точные указания моего слуха, или - чего-то - моему слуху. Все мое
писанье - вслушиванье. Отсюда, чтобы писать дальше - постоянные
перечитыванья. Не перечтя по крайней мере двадцать строк, не напишу ни
одной. Точно мне с самого начала дана вся вещь - некая мелодическая или
ритмическая картина ее - точно вещь, которая вот сейчас пишется (никогда не
знаю, допишется ли), уже где-то очень точно и полностью написана. А я только
восстанавливаю. Отсюда эта постоянная настороженность: так ли? не уклоняюсь
ли? Не дозволяю ли себе - своеволия?
Верно услышать - вот моя забота. У меня нет другой.
V ДЛЯ КОГО Я ПИШУ
Не для миллионов, не для единственного, не для себя. Я пишу для самой
вещи. Вещь, путем меня, сама себя пишет. До других ли и до себя ли? Здесь
нужно различать два момента момент созидательный и момент по-создании.
Первый без: зачем? весь - в как. Второй бы я назвала моментом бытовым,
прикладным. Вещь написана, что с ней будет? кому придется? кому продам? О,
не скрываю, что, по свершении вещи, последний вопрос для меня -
наиважнейший.
Так, дважды, духовно и житейски вещь дана, кто ее возьмет?
Два слова о деньгах и о славе. Писать из-за денег - низость, писать
ради славы - доблесть. Просторечье и простомыслие ошибаются и здесь. Писать
из-за чего бы то ни было, кроме самой вещи - обречение вещи на ровно - день.
Так пишутся, и может быть и должны писаться, только передовицы. Слава ли,
деньги ли, торжество ли той или иной идеи, всякая посторонняя цель для вещи
- гибель. Вещь, пока пишется, - самоцель.
Зачем я пишу? Я пишу, потому что не могу не писать. На вопрос о цели -
ответ о причине, и другого быть не может.

За 1917-1922 г. у меня получилась целая книга так называемых
гражданских (добровольческих) стихов. Писала ли я книгу? Нет. Получилась
книга. Для торжества белой идеи? Нет. Но белая идея, в них, торжествует.
Вдохновленная идеей добровольчества, я о ней забывала с первой строки -
помнила только строку - и встречалась с ней лишь по проставлении последней
точки, с живым, помимо воли моей воплощенным добровольчеством. Залог
действенности так называемых гражданских стихов именно в отсутствии
гражданского момента в процессе писания, в единоличности момента
чисто-стихотворного. То же, что об идеологии - о моменте прикладном. По
написании стихов, я могу прочесть их с эстрады и обрести себе либо славу,
либо смерть. Но если я об этом думаю, приступая к ним, я их не напишу или
напишу так - что не заслужат ни славы,
ни смерти.
Момент до-свершения и момент по-свершении. Об этом говорил Пушкин в
строках о вдохновении и рукописи, и этого никогда не поймет простомыслие.
Слава и деньги. Слава - как широко - просторно - достойно - плавно.
Какое величие. Какой покой.
Деньги - как мелко - жалко - бесславно - суетно. Какая мелочь. Какая
тщета.
Чего же я хочу, когда, по свершении вещи, сдаю вещь в те или иные руки?
Денег, друзья, и возможно больше.
Деньги - моя возможность писать дальше. Деньги - мои завтрашние стихи.
Деньги - мой откуп от издателей, редакции, квартирных хозяек, лавочников,
меценатов - моя свобода и мой письменный стол. Деньги, кроме письменного
стола, еще и ландшафт моих стихов, та Греция, которую я так хотела, когда
писала Тезея, и та Палестина, которой я так захочу, когда буду писать Саула,
- пароходы и поезда, везущие во все страны, на все и за все моря!
Деньги - моя возможность писать не только дальше, но лучше, не брать
авансов, не торопить событий, не затыкать стихотворных брешей случайными
словами, не сидеть с Х или У в надежде, что издаст или "пристроит",- мой
выбор, мой отбор.
Деньги, наконец, - пункт третий и важнейший - моя возможность писать
меньше. Не 3 страницы в день, а 30 строк*. _________________________ *
Пункт, меньше всего относящийся ко мне: 1) если я "и жить торопится и
чувствовать спешит" - то, во всяком случае, не печатать: так, с 1912 г по
1922 г не напечатала ни одной книги; 2) спешка души еще не означает спешки
пера: "Молодца", якобы написанного "в один присест", я писала, не отрываясь,
день за днем, три месяца. "Крысолова" (6 глав) - полгода: 3) под каждой моей
строкой - "все, что могу в пределах данного часа". О "легкости" же моего
письма пусть скажут черновики (примеч. М. Цветаевой).
Мои деньги - это, прежде всего, твой выигрыш, читатель!
Слава? "Etre salue' d'un tas gens que voos ne connaissez pas*" (слово
покойного Скрябина, не знаю, собственное или присвоенное). Житейски -
увеличенный бытовой груз. Слава - следствие, а не цель. Все великие
славолюбцы - не славолюбцы, а властолюбцы. Будь Наполеон славолюбцем, он бы
не томился на Св. Елене, сем совершеннейшем из постаментов. Наполеону на Св.
Елене не хватило не славы, а власти. Отсюда - терзания и подзорная труба.
Слава - пассивна, властолюбие - действенно. Слава - лежача, "почиет на
лаврах". Властолюбие - конно, и эти лавры добывает. "Ради славы Франции и
своей власти",- вот, в чистоте сердца, девиз Наполеона. Чтобы мир слушался
Франции, а Франция - меня. Имя наполеоновской gloire- poivour.** О личной
славе (чистейшей словесности) он, как прежде всего - человек действия, не
помышлял. Жечь себя с двух концов ради рокота толп и лепета поэтов, для
этого он слишком презирал и толпу и поэтов. Цель Наполеона - власть,
последствия добытой власти - слава. __________________________ * "Когда вас
приветствуют толпы людей, с которыми вы незнакомы" (фр.). ** Славе - власть
(фр.)
Славу, у поэта, я допускаю как рекламу - в денежных целях. Так, лично
рекламой брезгуя, рукоплещу - внемерному и здесь - масштабу Маяковского.
Когда у Маяковского нет денег, он устраивает очередную сенсацию ("чистка
поэтов, резка поэтесс", Америки, пр.). Идут на скандал и несут деньги.
Маяковскому, как большому поэту, ни до хвалы ни до хулы. Цену себе он знает
сам. Но до денег - весьма. И его самореклама, именно грубостью своей, куда
чище попугаев, мартышек и гарема Лорда Байрона, как известно - в деньгах не
нуждавшегося.
Необходимая отмета: ни Байрон, ни Маяковский, для славы не пускают в
ход - лиры, оба - личную жизнь, отброс. Байрон желает славы? Заводит
зверинец, селится в доме Рафаэля, может быть - едет в Грецию... Маяковский
желает славы? Надевает желтую кофту и берет себе фоном - забор.
Скандальность личной жизни доброй половины поэтов - только очищение той
жизни, чтобы там было чисто.

В жизни - сорно, в тетради чисто*. В жизни - громко, в тетради - тихо.
(Океан и в бурю дает впечатление тишины. Океан и в покой дает впечатление
работы. Первое - созерцать в действии. Второе - работник на отдыхе. В каждой
силе непрестанное соприсутствие тишины и работы. Покой, идущий на нас от
каждой силы, есть наш покой за нее. Таков океан. Таков лес. Таков поэт.
Каждый поэт - тихий океан.) __________________________ * Чисто, читай:
черно. Чистота тетради именно чернота ее.(примеч. М. Цветаевой)
Так, воочию, опрокидывается общее место: в стихах все позволено. Нет,
именно в стихах - ничего. В частной жизни - все.
Паразитизм славы. Так, в царстве растительном: власть- дуб, слава-плющ.
В царстве животном: слава - куртизанка, почиющая на лаврах воина.
Бесплатное, хоть и приятное, приложение.
Слава - некое Дионисиево ухо, наставленное на мир, гомерическое: qu'en
преследования.) ______________________ * Что об этом скажут (фр.)
Два примера беспримесного славолюбия: Нерон и Герострат. Оба - маниаки.
Сопоставление с поэтом. Герострат, чтобы прославить свое имя, сжигает
храм. Поэт, чтобы прославить храм, сжигает себя.
Высшая слава (эпос), то есть высшая сила - безымянна.
Есть у Гете изречение: "Не нужно было бы писать ни единой строки, не
рассчитывающей на миллионы читателей".
Да, но не нужно торопить этих миллионов, приурочивать их именно к этому
десятилетию или веку.
"Не нужно было бы..." Но, очевидно, нужно (было). Скорее похоже на
рецепт для других, чем для себя. Блистательный пример того же Фауста,
непонятого современниками и разгадываемого вот уже сто лет. "Ich der
Jahrtausenden lebe..."* Гете. Эккерман. ______________________ *"Я, живущий
в тысячелетьях" (нем.).
Что прекрасного в славе? Слово.
VI РАЗНОВИДНОСТИ КРИТИКОВ
Обратимся к критику-профессионалу. Здесь различаемы три особи.
Первый - частый - критик -constateur (удостоверитель), критик
выжидатель, удостоверяющий вещь лишь по свершении ее, критик с десятилетней
давностью. Если истинный критик - пророк, то этот - пророк- назад. Критик
-post- factum, частый и честный, это вся честная (ибо есть и другая)
читательская толща. Америк не открывает, в ребенке мастера не узнает, на
небежавшую лошадь (новичка) не ставит, от текущей современности
воздерживается и грубо не промахивается.
Культурный читатель.
Но есть другой читатель - некультурный. Читатель - масса, читатель -
понаслышке, с такой давностью post-factum, что Надсона в 1925 г. считает
современником, а 60-летнего Бальмонта - подающим надежды юнцом.
Отличительная черта такого читателя- неразборчивость, отсутствие
Orientirungssinn*. Так, говоря "модернизм", мешает в одну кашу и Бальмонта,
и Вертинского, и Пастернака, не отличая ни постепенности, ни ценности, ни
места, созданного и занимаемого поэтом, и покрывая все это непонятным для
себя словом "декаденты". (Я бы "декадент" вела от декады, десятилетия. У
каждого десятилетия - свои "декаденты"! Впрочем, тогда было бы "декадисты"
или "декадцы".) Такой читатель все, что позже Надсона, называет
декадентством, и всему, что позже Надсона, противопоставляет Пушкина. Почему
не Надсону - Пушкина? Потому что Надсона знает и любит. А почему Пушкина?
Потому, очевидно, что Пушкину на Тверском бульваре поставлен памятник. Ибо,
утверждаю, Пушкина он не знает. Читатель понаслышке и здесь верен себе.
______________________ * Способность ориентироваться. (нем.).
Но - хрестоматии, колы, экзамены, бюсты, маски, "Дуэль Пушкина" в
витринах и "Смерть Пушкина" на афишах. Пушкинский кипарис в Гурзуфе и
Пушкинское "Михайловское2 (где собственно?), партия Германа и партия
Ленского (обыватель Пушкина действительно знает с голосу!), однотомный
Пушкин-Сытин с Пушкиным-ребенком - подперев скулу - и 500 рисунками в тексте
(метод наглядного обучения поэзии. Стихи - воочию Обыватель Пушкина
действительно знает - с виду!) - не забыть, в гостиной (а то и в столовой!)
- Репина - волочащуюся по снегу полу шинели! - вся это почтенная,
изобилующая юбилеями, давность, - Тверской бульвар, наконец, с лжепушкинским
двустишием:
И долго буду тем народу я любезен,
Что чувства добрыя я лирой пробуждал,
Что прелестью живых стихов я был полезен.* ______________________ *
Несмытый и несмываемый позор. Вот с чего должны были начать большевики! С
чем покончить! Но лже-строки красуются. Ложь царя, ставшая ныне ложью народа
(примеч. М Цветаевой).

По наслышке (тенора и баритона), но наглядке (уже упомянутое издание
Сытина), по либретто и по хрестоматиям - и по либретто больше, чем по
хрестоматиям! - вот знакомство русского обывателя с Пушкиным. И вот, против
всего и вся - Пушкин и русский язык.
- Что вы любите у Пушкина? - Все. - Ну, а больше всего? - Евгения
Онегина. - А из лирики? - Пауза. - Иногда - хрестоматическая реминисценция:
"Зима. Крестьянин торжествует". Иногда - ассоциация по смежности - "Парус".
(Обыватель перед памятником Гете: "Wer kennt Dich nicht, o grosser
Goete! Fest gemauert in den Erden!..."* Шиллер. Колокол.)
_______________________ * "Кто же не знает тебя, о великий Гете!
Замурованного в землю" (нем.).
Из прозы, непреложно, "Капитанская дочка". Пушкинского Пугачева не
читал никогда.
В общем, для такого читателя Пушкин нечто вроде постоянного юбиляра,
только и делавшего, что умиравшего (дуэль, смерть, последние слова царю,
прощание с женой и пр.).
Такому читателю имя - чернь. О нем говорил и его ненавидел Пушкин,
произнося "Поэт и чернь". Чернь, мрак, темные силы, подтачиватели тронов
несравненно ценнейших царских. Такой читатель - враг, и грех его - хула на
Духа Свята.
В чем же этот грех? Грех не в темноте, а в нежелании света, не в
непонимании, а в сопротивлении пониманию, в намеренной слепости и в злостной
предвзятости. В злой воле к добру. К читателю-черни я отношу всех впервые
услыхавших о Гумилеве в день его расстрела и ныне беззастенчиво
провозглашающих его крупнейшим поэтом современности. К ним я отношу всех,
ненавидящих Маяковского за принадлежность к партии коммунистов (даже не
знаю, партийный ли. Анархист - знаю), к имени Пастернака прибавляющих: сын
художника? о Бальмонте знающих, что он пьянствует, а о Блоке, что "перешел к
большевикам". (Изумительная осведомленность в личной жизни поэтов! Бальмонт
пьет, многоженствует и блаженствует, Есенин тоже пьет, женится на старухе,
потом на внучке старика, затем вешается. Белый расходится с женой (Асей) и
тоже пьет, Ахматова влюбляется в Блока, расходится с Гумилевым и выходит
замуж за - целый ряд вариантов. (Блоковско - Ахматовской идиллии, кстати, не
оспариваю, - читателю видней!) Блок не живет со своей женой, а Маяковский
живет с чужой. Вячеслав - то-то. Сологуб - то-то. А такой-то - знаете?)
Так, не осилив и заглавия - хоть сейчас в биографы!
Такой читатель не только не чтит - он не читает. И, не читая, не только
относится - судит. К нему и только к нему слово его Пушкина:
"И не оспаривай глупца!" Не оспаривать, а выбрасывать за дверь при
первом суждении.
Есть и критик-чернь. С легкой поправкой в степени безграмотности, о
критике-черни то же, что и о читателе-черни.
Критик-чернь - тот же читатель-чернь, но - мало - не читающий! -
пишущий.
О двух типах критиков, являющих современность. О первом - дилетанте - в
эмиграции, о втором - справочнике - в Советской России.
Кто в эмиграции не пишет критики? "Дать отзыв", "написать рецензию".
(Дать отзыв, как будто бы - отозваться? Увы! Дают отзыв, зачастую, вовсе
безотзывные, дают то, чего не дано, ничего не дают.) Пишут адвокаты, молодые
люди без профессий, немолодые - профессий посторонних, пишут все, пишет
публика. Так, на вопрос: кто в эмиграции пишет критику? Ответ: да кто ее не
пишет?
Отцвела статья, цветет заметка. Отцвела цитата, цветет голословие.
Читаю, предположим, о никогда не читанном мною, совсем новом авторе: фигляр.
Что порукой? Имя в конце столбца. Но я его никогда не слышала! Или слышала -
в другой области. Где же оправдательный матерьял к фигляру или пророку -
цитата? Ее нет. Должна верить на слово.
Критик-дилетант - накипь на поверхности сомнительного котла (публики).
Что в нем варится? Темная вода. Темна и накипь.
Все вышесказанное - о критике безымянной, не выдвинувшей, пока, ни
одного имени. ("Имя" - не протекция, а дар) Не много радости и от критики
именной, бывает даже - именитой.
Прискорбная статья академика Бунина "Россия и Инония", с хулой на Блока
и на Есенина и явно - подтасованными цитатами (лучше никак, чем так!),
долженствующими явить безбожие и хулиганство всей современной поэзии. (Забыл
Бунин свою "Деревню", восхитительную, но переполненную и пакостями и
сквернословием.) Розовая вода, журчащая вдоль всех статей Айхенвальда.
Деланное недоумение 3. Гиппиус, большого поэта, перед синтаксисом поэта не
меньшего - Б. Пастернака (не отсутствие доброй воли, а наличность злой). К
статьям уже непристойным отношу статьи А. Яблоновского о Ремизове, А.
Яблоновскогоо моей "Германии" и А. Черного о Ремизове*. Не сомневаюсь, что
перечислила не все. ____________________________- * "Ремизов и эмигрантская
критике" Статья, которая еще будет написана. Не мной - так другим. Не
сейчас- так через сто лет. (примеч. М. Цветаевой)
Примечание Редакции "Благонамеренного":
Мнения о писателях не заказаны. Но если признать тон статьи А.А.

Яблоновского о Ремизове не исключительным по своему цинизму, то где и в чем
наше отличие от проводников марксистской идеологии?
Резкое и радостное исключение - суждение о поэтах не по политическому
признаку (отсюда - тьма!) - Кн. Д. Святополк-Мирский. Из журналов - весь
библиографический отдел "Воли России" и "Своими Путями".
Об одном частном случае, для меня загадочном. Критик (наиболее
читаемый, любимый и признанный) говорит о чехословацком сборнике "Ковчег".
"...Лучше отметим наиболее интересные страницы сборника. К сожалению,
для этого надо пройти мимо "Поэмы конца" М. Ц.- поэмы, которой, по крайней
мере, пишущий эти строки, просто не понял; думается однако, что и всякий
другой будет ее не столько читать, сколько разгадывать, и даже если он
окажется счастливее и догадливее нас, то свое счастье он купит ценою больших
умственных усилий".
Первое, что меня поразило в этом отзыве - кротость. Критик не судит, он
только относится. "Я не понял", что это, - суждение? Признание. В чем? В
собственной несостоятельности. "Непонятно" - одно, "я не понял" - другое.
Прочел и не одобрил - одно. Прочел и не понял - другое. В ответ на первое:
почему? В ответ на второе: неужели? Первое - критик. Второе - голос из
публики. Некто прочел и не понял, но допускает возможность - в случае
другого читателя - большей догадливости и большего счастья. Правда, это
счастье будет куплено ценою "больших умственных усилий...". Показательная
оговорка. Потрудишься - добудешь, по мне - не стоит. В этом уже не кротость,
а, если не злая воля, то явное отсутствие воли доброй. Так может сказать
читатель, так не должен говорить критик. Поскольку "не понимаю" - отказ от
прав, поскольку "и не пытаюсь понять" - отказ от обязанностей. Первое -
кротость, второе - косность.
Натыкаясь на известную трудность, критик просто минует вещь. "Не
столько читать, сколько разгадывать..." А что есть чтение - как не
разгадывание, толкование, извлечение тайного, оставшегося за строками, за
пределом слов (Не говоря уже о "трудностях" синтаксиса!) Чтение - прежде
всего - сотворчество. Если читатель лишен воображения, ни одна книга не
устоит. Воображения и доброй воли к веши.
Мне зачастую приходилось слышать такие отзывы от работников в других
искусствах: - "Трудно. Хочется отдохнуть, а тут доискивайся, вдумывайся..."
Отдохнуть от чего? От труда в своем искусстве. Стало быть, труд в своем
искусстве ты признаешь. Ты только не хочешь того же - в моем. Что ж, может
быть по-своему и прав. Делай свое, а я буду делать свое. В таких случаях,
кстати, всегда сражала реплика "А если я у Вас, серьезного музыканта, в
ответ на сонату - трудна! - попрошу вальса, вы что скажете? Я ведь тоже
устала от своей работы и тоже хочу отдохнуть". (Чистейшая педагогика!)
Человек понимал и, если не читал моих стихов, то во крайней мере чтил
мой труд и не просил от меня "легкой музыки". Но это музыкант, работник в
звуке. Что же сказать о критике, работнике в том же слове, который, не желая
затраты умственных усилий, предоставляет понимать другим? О человеке слова у
меня, человека слова, просящем "легких стихов".
Формула есть - и давняя. Под ней, со спокойной совестью, может
подписаться данный:
Тебе поэзия любезна,
Приятна, сладостна, полезна,
Как летом вкусный лимонад.
Лимонада, именно лимонада, хочет от меня (и вообще от поэзии) данный
критик. В подтверждение своих слов приведу еще один оборот, уже о другом
писателе: "...если бы такой-то делал то-то и то-то, он бы и сам не оказался
усталым, и своего читателя ты не утомил, а напротив порадовал бы его кое-где
красивыми переплесками слова" (курсив мой).
Радовать читателя красивыми переплесками слова не есть цель творчества.
Моя цель, когда я сажусь за вещь, не есть радовать никого, ни себя, ни
другого, а дать вещь возможно совершеннее. Радость - потом, по свершению.
Полководец, открывая бой, не думает ни о лаврах, ни о розах, ни о толпах, -
только о бое, и меньше о победе, чем о той или иной позиции, которую нужно
взять. Радость потом - и большая. Но и большая усталость. Эту усталость
свою, по завершении вещи, я чту. Значит было что перебороть и вещь далась не
даром. Значит - стоило давать бой. Ту же усталость чту и в читателе. Устал
от моей вещи - значит хорошо читал и - хорошее читал. Усталость читателя -
усталость не опустошительная, а творческая. Сотворческая. Делает честь и
читателю и мне.
К эмигрантскому критику-любителю (этот - не любитель) мы еще вернемся
на разительном образце. Обратимся теперь к другому типу критика,
утвердившемуся в Сов"етской" России и, естественно, обратному эмигрантскому
- критику-справочнику. Такого критика я бы назвала певцом дурного
избранничества.

Когда в ответ на мое данное, где форма, путем черновиков, преодолена,
устранена, я слышу: десять а, восемнадцать о, ассонансы (профессиональных
терминов не знаю), я думаю о том, все мои черновые - даром, то есть опять
всплыли, то есть созданное опять разрушено. Вскрытие, но вскрытие не трупа,
а живого. Убийство.
"Г-же Ц., чтобы достичь такого-то эффекта, пришлось сделать то-то и
то-то..." Во-первых: как часто - мимо! Во-вторых: кому это нужно -
"пришлось", когда это сделано? Читателю? Как внимательный и любознательный
читатель отвечу: нет. Писателю? Но раз я это сделала и, предположим, сделала
хорошо, зачем мне из чужих уст то, что я знаю из собственного опыта труда? В
лучшем случае - повторение, подтверждение. Проверка задачи, которая
бесспорно решена. То есть - проформа. Молодым поэтам, может быть? Рецепт для
получения известных эффектов? Но назовите мне хотя бы одного крупного поэта,
писавшего по чужим (всегда единоличным!) рецептам. (Не единоличных, в
творчестве, нет.) Кроме того - "что русскому здорово, то немцу - смерть".
Теория у поэта - всегда post factum, вывод из собственного опыта труда,
обратный путь по следу. Я это сделал. Как я это сделал? И вот, путем
тщательнейшей проверки черновиков, подсчета гласных и согласных, изучения
ударений (повторяю, с этим делом не знакома) поэт получает известный вывод,
над которым потом и работает и который и преподносит в виде той или иной
теории. Но, повторяю, основа каждой новой теории - собственный опыт. Теория,
в данном случае, является проверкой, разумом слуха, просто - осознанием
слуха. Теория, как бесплатное приложение к практике. Может ли таковая
послужить другим? Может, как проверка. Слуховой путь (того же Белого),
подтвержденный уже готовым выводом Белого. Отпадает только труд осознания.
Все остальное - то же. Короче: писать по- белому - а не по Белому. Писать
по- белому, и, если нужно (?) подтверждать Белым. Но это все, что я могу
сказать одобрительного о школах стихосложения и методе формального разбора в
применении к газетному рынку. Либо труд ученого - и для ученых (теория
стиха), либо живое слово - о живом - к живому (критика).
Критик-справочник, рассматривающий вещь с точки зрения формальной,
минующий что и только видящий как, критик, в поэме не видящий ни героя, ни
автора (вместо создано - "сделано") и отыгрывающийся словом "техника" -
явление если не вредное, то бесполезное. Ибо: большим поэтам готовые формулы
поэтики не нужны, а не больших - нам не нужно. Больше скажу: плодить
маленьких поэтов грех и вред. Плодить чистых ремесленников поэзии - плодить
глухих музыкантов. Провозгласив поэзию ремеслом, вы втягиваете в нее круги,
для нее не созданные, всех тех, кому не дано. "Раз ремесло - почему не я?"
Читатель становится писателем, а настоящий читатель, одолеваемый
бесчисленными именами и направлениями (чем меньше ценность, тем ярче
вывеска), отчаявшись, совсем перестает читать.
Поэтические школы (знак века!) - вульгаризация поэзии, а формальную
критику я бы сравнила с "Советами молодым хозяйкам". Советы молодым хозяйкам
- Советы молодым поэтам. Искусство - кухня. Только бы уменье! Но, для полной
параллели, и там и здесь жестокий закон неравенства. Равно тому как неимущий
не может вбить в ведро сливок двенадцати дюжин желтков, залив все это
четвертной ямайского рома, так и неимущий в поэзии не может выколдовать из
себя неимеющегося у него матерьяла - дара. Остаются пустые жесты над пустыми
кастрюлями.
Единственный справочник: собственный слух и, если уж очень нужно (?) -
теория словесности Саводника: драма, трагедия, поэма, сатира, пр.
Единственный учитель: собственный труд.
И единственный судья: будущее.
VII АВТОР И ВЕЩЬ
Часто, читая какую-нибудь рецензию о себе и узнавая из нее, что
"формальная задача разрешена прекрасно", я задумываюсь: а была ли у меня
"формальная задача". Г-жа Ц. захотела дать народную сказку, введя в нее
элементы те-то и те-то, и т. д.
Я (ударение на я) этого хотела? Нет. Этого я хотела? Нет, да нет же. Я
прочла у Афанасьева сказку "Упырь" и задумалась, почему Маруся, боявшаяся
упыря, так упорно не сознавалась в ею виденном, зная, что назвать -
спастись. Почему вместо да - нет? Страх? Но ведь от страха не только
забиваются в постель - и в окно выбрасываются. Нет, не страх. Пусть - и
страх, но еще что-то. Страх и что? Когда мне говорят: сделай то-то и ты
свободна, и я того-то не делаю, значит я не очень хочу свободы, значит мне
несвобода - дороже. А что такое дорогая несвобода между людьми? Любовь.
Маруся упыря любила, и потому не называла, и теряла, раз за разом, мать -
брата - жизнь. Страсть и преступление, страсть и жертва...

Вот - моя задача, когда я бралась за "Молодца". Вскрыть суть сказки,
данной в костяке. Расколдовать вещь. А совсем не создать "новую форму" или
"народную форму". Вещь написалась, я над ней работала, я слушала каждое
слово (не взвешивала - выслушивала!), что работа в этой вещи есть -
свидетельством 1) ее, для читателя, незаметность: 2) черновики. Но все это
уже - ход вещи, осуществление ее, а не замысел.
Как я, поэт, т. е. человек сути вещей, могу обольститься формой?
Обольщусь сутью, форма сама придет. И приходит. И не сомневаюсь, что будет
приходить. Форма, требуемая данной сутью, подслушиваемая мною слог за
слогом. Отолью форму, потом заполню... Да это же не гипсовый слепок! Нет,
обольщусь сутью, потом воплощу. Вот поэт. И воплощу (здесь уже вопрос формы)
возможно насущнее. Суть и есть форма, - ребенок не может родиться иным!
Постепенное выявление черт - вот рост человека и рост творческого
произведения. Поэтому, подходить "формально", т. е. рассказывать мне (и
зачастую весьма неправильно) мои же черновики - нелепость. Раз есть беловик
- черновик (форма) уже преодолен.
Чем рассказывать мне, что в данной вещи хотела дать - я, лучше покажи
мне, что сумел от нее взять - ты.
Народ, в сказке, истолковал сон стихии, поэт, в поэме, истолковал сон
народа, критик (в новой поэме!) истолковал сон поэта.
Критик: последняя инстанция в толковании снов. Предпоследняя.
VIII ЧЕМ ДОЛЖЕН БЫТЬ КРИТИК
Бог путей и перекрестков, двуликий бог, смотрящий назад и вперед.
Критик: Сивилла над колыбелью:
Старик Державин нас отметил
И в гроб сходя благословил.
Париж, январь 1926
КОММЕНТАРИИ
Впервые - в журнале Статья - первая значительная работа Цветаевой, посвященная вопросам
художественного творчества, главным образом сущности поэтического мастерства
и отношениям между поэтом и критиком. Поводом для ее написания явились
критические статьи о поэтах в периодических изданиях, в первую очередь
работы поэта-акмеиста, одного из "присяжных" критиков русского зарубежья Г.
Адамовича (1894-1972).
Цветаева выступила против некомпетентного, порой беспринципного суда
критика над поэтом, по словам Анастасии Цветаевой, "в корне опровергая право
судить сокровенные истоки творчества, не подходя к ним с должными мерками,
доказывая, что такой суд потому ошибочен, что не достигает той глубины, где
творится художественное произведение" (Октябрь. 1987, Ха 7, с. 185). Чтобы
подчеркнуть непоследовательность и противоречивость оценок критика, Цветаева
приложила к статье подборку цитат (под общим названием "Цветник") из работ
Г. Адамовича.
Первый эпиграф взят из глав "Об уединении" книги "Опытов" Мишеля де
Монтеня (1572-1592).
Сент-Бев Шарль Огюстен (1804-1869) - французский критик и поэт.
Выступал против критиков, осуждавших поэтов за отступления от установившихся
литературных норм. Относительно оценки его поэзии Цветаева несколько
субъективна ("посредственная лирика"). Стихи Сент-Бева в пору расцвета
романтизма пользовались большим успехом. Пушкин ("с изумлением") находил у
Сент-Бева стихотворения, "исполненные свежести и чистоты" (Пушкин А. С.
Полн. собр. соч. М.;Л., 1950. Т. 5.с.178).
Г. Адамович... в том же отзыве... - речь идет об обзоре "Литературные
беседы" (Звено. Париж, 1925, э 152, 28 декабря), где критик писал: "Вечерний альбом" - первая книга стихов М. Цветаевой (1910).
"Крысолов" - поэма М. Цветаевой, написана в 1925 г., опубликована в
1925-1926 гг. в нескольких номерах журнала "Воля России" (Прага). См. также
комментарии в т. 1. ...золото Рейна... - Легендарный клад, о котором идет
речь в тетралогии Рихарда Вагнера (1813-1883) "Кольцо Нибелунга" (1854).
"Золото Рейна" - название первой части.
"...не должно сметь..." - цитата из комедии А. С. Грибоедова "Горе от
ума" (1824).
Стравинский Игорь Федорович (1882-1971) - русский композитор, дирижер.
Кокошкин Федор Федорович (1871-1918) - русский общественный деятель.
Чабров Алексей Александрович (настоящая фамилия Подгаецкий;1888?-1935?)
актер, режиссер. В письме к Эренбургу Цветаева писала: "Чабров - мой
приятель, умный, острый... прекрасно понимающий стихи, очень причудливый,
любящий всегда самое неожиданное и всегда до страсти!"
Сафо - см. комментарии к очерку "Герой труда".
...книга Бальмонта "Горные вершины" - историко-литературное и
критическое эссе (1904). Бальмонт Константин Дмитриевич (1867- 1942),
русский поэт.

Ронсар Пьер де (1524-1585) - французский поэт. В его сборниках "Оды",
"Гимны", "Сонеты к Елене" выражены гуманистические идеалы Возрождения.
Гельдерлин Иоган Христиан Фридрих (1770-1843) - немецкий поэтромантик.
Заполняя анкету для предполагавшегося издания библиографического
словаря русских писателей, Цветаева писала в 1926 г: "Последовательность
любимых книг... и поныне: Гейне - Гете - Гельдерлин..."
Клейст Генрих фон (1777-1811) - немецкий писатель. В его творчестве
иррационально-романтическое сплавлено с жизненной достоверностью и
элементами социальной сатиры.
"J'e entends des voix..." - слова, приписываемые Жанне д'Арк.
За 1917-1922 гг. у меня получилась целая книга... - Речь идет о
сборнике "Лебединый стан". При жизни Цветаевой издан не был. Впервые
напечатан в 1957 г. в Мюнхене.
...когда писала Тезея... - Цветаева писала "Тезея" в 1923-1924 гг. (см.
т. 1).
Саул - первый израильский царь (ок. 1070 г. до н. э.). Его царствование
в течение 40 лет сопровождалось быстрым политическим развитием страны. Жизнь
Саула описана в Первой книге Царств. Замысел Цветаевой написать о Сауле не
был осуществлен.
"И жить торопится и чувствовать спешит..." - из стихотворения П. А.
Вяземского
...с 1912 по 1922 г. не напечатала ни одной книги. - Цветаева неточна.
В указанный период у нее вышли две книги: "Из двух книг" (1913) и "Версты"
(1921).
"Молодец" - поэма М. Цветаевой (см. т. 1).
...Наполеон... не томился на Св. Елене...- см. комментарии к очерку
"Мать и музыка".
Нерон (37-68) - римский император, жестокий, самовлюбленный,
развратный. Существует версия, что он поджег Рим, чтобы представить себе
картину горящей Трои.
Герострат - грек, жаждавший славы, сжег храм Артемиды Эфесской (356 г.
до н. э.), чтобы обессмертить свое имя.
Надсон Семен Яковлевич (1862-1887) - русский поэт.
Вертинский Александр Николаевич (1889-1957) - эстрадный артист, поэт и
композитор.
... "Дуэль Пушкина" в витринах. - см. комментарии к очерку "Мой
Пушкин".
...партия Германа и партия Ленского. Имеются в виду оперы П.И.
Чайковского "Пиковая дама" (1890) и "Евгений Онегин" (1878)
...однотомный Пушкин-Сытин с Пушкиным-ребенком ... - на обложке
сытинского издания изображена известная гравюра Е.И. Гейтмана (1822).
Сытин Иван Дмитриевич (1851-1934) - русский издатель- просветитель.
..не забыть, в гостиной... Репина - Цветаева ошибается: у Репина нет
картины, посвященной дуэли Пушкина. Его известная картина изображала Пушкина
читающим стихи на лицейском вечере. Судя по описанию, Цветаева могла иметь в
виду картину Н И. Шестопалова (1875- 1954) "Дуэль Пушкина с Дантесом" или
картину А. А. Наумова (1840- 1895), которая висела в спальне ее матери (см.
очерк "Мой Пушкин" и комментарии к нему).
"И долго буду тем народу я любезен..." - Цветаева приводит слова В. А.
Жуковского, высеченные на постаменте памятника А. С. Пушкину в Москве.
Подлинный пушкинский текст был восстановлен в 1937 г.
"Зима. Крестьянин торжествует..." - неточная цитата из романа А. С.
Пушкина "Евгений Онегин".
"Парус" - стихотворение М. Ю. Лермонтова (1832).
.. о Гумилеве в день его расстрела... - поэт Н. С. Гумилев был
расстрелян 25 августа 1921 г. по необоснованному обвинению в
контрреволюционном заговоре.
Вячеслав- Иванов Вячеслав Иванович (1866-1949), русский поэт.
Сологуб Федор Кузьмич (настоящая фамилия Тетерников; 1863- 1927) -
русский писатель.
"И не оспаривай глупца!" - неточно приведенная заключительная строка из
стихотворения А. С. Пушкина "Я памятник себе воздвиг нерукокотворный..."
(1836).
... "Россия и Инония"...- речь идет о статье И. А. Бунина "Инония и
Китеж", опубликованной в газете "Возрождение" (Париж, 1925, 12 октября).
Айхенвальд Юлий Исаевич (1872-1928) - известный дореволюционный критик,
в 1922 г. выслан из советской России, возглавлял критический отдел
берлинской газеты "Руль".
Гиппиус Зинаида Николаевна (1869-1945) - русский поэт, критик. С 1920
г. за границей.
Яблоновский Александр Александрович (1870-1934) - журналист, постоянный
критик и фельетонист газеты "Возрождение". На статью "Поэт о критике"
Яблоновский разразился грубым, написанным в оскорбительном тоне фельетоном
"В халате" (Возрождение Париж, 1926, 5 мая). Отдельной его статьи о
цветаевской "Германии" не обнаружено.

Ремизов Алексей Михайлович (1877-1957) - русский писатель.
А. Черный - Саша Черный (Гликберг Александр Михайлович; 18801932)-русский
поэт. С 1920 г. в эмиграции. Статья-рецензия А. Черного на
книгу А. Ремизова "Кукха" была опубликована в "Русской газете" (Париж, 1924,
6 ноября).
Святополк-Мирский - см. комментарии к очерку "Мать и музыка".
"Воля России" и "Своими путями" - пражские журналы, в которых
сотрудничала Цветаева.
"...Лучше отметим наиболее интересные страницы сборника ..." - из
рецензии Ю. Айхенвальда на альманах "Ковчег" (Руль. Берлин, 1925, 9
декабря). "Ковчег" готовился к печати при непосредственном участии
Цветаевой. В нем была напечатана ее "Поэма Конца". Вышел в свет в сентябре
1925 г. в Праге.
Саводник Владимир Федорович (1874-1940) - русский советский историк
литературы, автор пособий по истории русской литературы Цветаева,
по-видимому, имеет в виду книгу Саводника "Краткий курс русской словесности
с древнейших времен до конца XVIII в." (1913).
Сивилла (греч. миф.) - см. комментарии к очерку "Дом у Старого Пимена".
"Старик Державин нас отметил..." - неточная цитата, из восьмой главы
романа А. С. Пушкина "Евгений Онегин".
Марина Цветаева.
Световой ливень
Цветаева м.и. избранные сочинения в 2-х томах.т.2. автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. - М.: "Литература";
СПб: "Кристалл",1999.
OCR: Петрик Лариса
Поэзия вечной мужественности
Эренбургу
Передо мной книга Б. Пастернака "Сестра моя Жизнь". В защитной обложке,
отдающей сразу даровыми раздачами Юга и подачками Севера, дубоватая,
неуютная, вся в каких-то траурных подтеках, - не то каталог гробовых
изделий, не то последняя ставка на жизнь какого-нибудь подыхающего
издательства. Такой, впрочем, я ее увидела только раз в первую секунду, как
получила, еще раскрыть не успев. Потом я ее уже не закрывала. Это мой
двухдневный гость, таскаю ее по всем берлинским просторам: классическим
Линдам*, магическим Уитергрундам** (с ней в руках - никаких крушений!),брала
ее в Zоо*** (знакомиться), беру ее с собой к пансионскому обеду, и - в конце
концов - с распахнутой ею на груди -с первым лучом солнца - просыпаюсь.
Итак, не два дня, - два года! Право давности на два слова о ней.
_________________ * Липы (нем.) ** Метро (нем.) *** Зоопарк (нем.)
Пастернак. - А кто такое Пастернак? ("Сын художника" - опускаю.) Не то
имажинист, не то еще какой-то... Во всяком случае, из новых... Ах, да, его
усиленно оглашает Эренбург. Да, но вы ведь знаете Эренбурга? Его прямую и
обратную фронду!.. И, кажется, и книг-то у него нет...
Да, господа, это его первая книга (1917г.) - и не показательно ли, что
в наше время, когда книга, имеющая быть написанной в 1927 г., проживается
уже в 1917 г. Книга Пастернака, написанная в 1917 г., запаздывает на пять
лет. - И какая книга! - Он точно нарочно дал сказать все - всем, чтобы в
последнюю секунду, недоуменным жестом - из грудного кармана блокнот: ""А вот
я... Только я совсем не ручаюсь..." Пастернак, возьмите меня в поручители
перед Западом - пока - до появления здесь Вашей "Жизни". Знайте, отвечаю
всеми своими недоказуемыми угодьями. И не потому, что Вам это нужно, - из
чистой корысти - дорого побывать в такой судьбе!
---
Стихи Пастернака читаю в первый раз. (Слышала - изустно - от Эренбурга,
но от присущей и мне фронды, - нет, позабыли мне в люльку боги дар соборной
любви! - от исконной ревности, полной невозможности любить вдвоем - тихо
упорствовала: "Может быть и гениально, но мне не нужно.") - С самим
Пастернаком я знакома почти что шапочно: три-четыре беглых встречи. - И
почти безмолвных, ибо никогда ничего нового не хочу. - Слышала его раз, с
другими поэтами, в Политехническом Музее. Говорил он глухо и почти все стихи
забывал. Отчужденностью на эстраде явно напоминал Блока. Было впечатление
мучительной сосредоточенности, хотелось - как вагон, который не идет -
подтолкнуть..., "Да ну же...", и так как ни одного слова так и не дошло
(какие-то бормота, точно медведь просыпается), нетерпеливая мысль: "Господи,
зачем так мучить себя и других!"
Внешнее осуществление Пастернака прекрасно: что-то в лице зараз и от
араба и от его коня: настороженность, вслушивание, - и вот-вот... Полнейшая
готовность к бегу. - Громадная, тоже конская, дикая и робкая роскось глаз.

(Не глаз, а око.) Впечатление, что всегда что-то слушает, непрерывность
внимания и - вдруг - прорыв в слово - чаще всего довременное какое-то: точно
утес заговорил, или дуб. Слово (в беседе) как прервание исконных немот. Да
не только в беседе, то же и с гораздо большим правом опыта могу утвердить и
о стихе. Пастернак живет не в слове, как дерево - не явственностью листвы, а
корнем (тайной). Под всей книгой - неким огромным кремлевским ходом -
тишина.
"Тишина, ты лучшее
Из всего, что слышал... "
Столь же книга тишизн, сколь щебетов.
Теперь, прежде чем начать о его книге (целом ряде ударов и отдач), два
слова о проводах, несущих голос: о стихотворном его даре. Думаю, дар
огромен, ибо сущность, огромная, доходит целиком. - Дар, очевидно, в уровень
сущности, редчайший случай, чудо, ибо почти над каждой книгой поэта вздох:
"С такими данными..." или (неизмеримо реже) - "А доходит же все-таки
что-то"... Нет, от этого Бог Пастернака и Пастернак нас - помиловал.
Единственен и неделим. Стих - формула его сущности. Божественное "иначе
нельзя". Там, где может быть перевес "формы" над "содержанием", или
"содержания" над "формой",- там сущность никогда и не ночевала. - И
подражать ему нельзя: подражаемы только одежды. Нужно родиться вторым таким.
О доказуемых сокровищах поэзии Пастернака (ритмах, размерах и пр.)
скажут в свое время другие - и наверно не с меньшей затронутостью, чем я - о
сокровищах недоказуемых.
Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность - Жизнь.
---
- "Сестра моя Жизнь"! - Первое мое движение, стерпев ее всю: от первого
удара до последнего - руки настежь - так, чтоб все суставы хрустнули. Я
попала под нее, как под ливень.
- Ливень: все небо на голову, отвесом - ливень впрямь, ливень вкось, -
сквозь, сквозняк, спор световых лучей и дождевых, - ты ни при чем: раз уж
попал - расти!
- Световой ливень.
---
Пастернак - большой поэт. Он сейчас больше всех: большинство из сущих
были, некоторые есть, он один будет. Ибо, по-настоящему, его еще нет: лепет,
щебет, дробен, весь в Завтра! - захлебывание младенца, - и этот младенец -
Мир. Захлебывание. Пастернак не говорит, ему некогда договаривать, он весь
разрывается, - точно грудь не вмещает: а - ах! Наших слов он еще не знает:
что-то островитянски-ребячески-перворайски невразумительное - и
опрокидывающее. В три года это привычно и называется: ребенок, в двадцать
три года это непривычно и называется: поэт. (О, равенство, равенство!
Скольких нужно было обокрасть Богу вплоть до седьмого колена, чтобы создать
одного такого Пастернака!)
Самозабвенный, себя не помнящий, он вдруг иногда просыпается и тогда,
высунув голову в форточку (в жизнь - с маленькой буквы) - но, о чудо! -
вместо осиянного трехлетнего купола - не чудаковатый ли колпак марбургского
философа? - И голосом заспанным - с чердачных своих высот во двор, детям:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?
Будьте уверены, что ответа он уже не слышит. Возвращаюсь к младенчеству
Пастернака. Не Пастернак-младенец (ибо тогда он рос бы не в зори, а в
сорокалетнее упокоение, - участь всех земнородных детей!) - не Пастернак
младенец, это мир в нем младенец. Самого Пастернака я бы скорей отнесла к
самым первым дням творения: первых рек, первых зорь, первых гроз. Он создан
до Адама.
Боюсь также, что из моих беспомощных всплесков доходит лишь одно:
веселость Пастернака. - Веселость. - Задумываюсь. Да, веселость взрыва,
обвала, удара, наичистейшее разряжение всех жизненных жил и сил, некая
раскаленность добела, которую - издалека - можно принять просто за белый
лист.
Думаю дальше: чего нет в Пастернаке? (Ибо если бы в нем было все, он
был бы жизнью, т. е. его бы самого не было. Только путем нет можно
установить наличность да: отдельность.) Вслушиваюсь - и: духа тяжести!
Тяжесть для него только новый вид действенности: сбросить. Его скорее видишь
сбрасывающим лавину - нежели где-нибудь в заваленной снегом землянке
стерегущим ее смертный топот. Он никогда не будет ждать смерти: слишком
нетерпелив и жаден - сам бросится в нее: лбом, грудью, всем, что упорствует
и опережает. Пастернака не обокрадешь. Бетховенское: Durch Leiden- Freuden.*
Книга посвящена Лермонтову. (Брату?) Осиянность - омраченности.
Тяготение естественное: общая тяга к пропасти: пропасть. Пастернак и
Лермонтов. Родные и врозь идущие, как два крыла. ____________________ *
Через страданье - к радости (нем.).

---
Пастернак поэт наибольшей пронзаемости, следовательно -
пронзительности. Все в него ударяет. (Есть, очевидно, и справедливость в
неравенстве: благодаря Вам, единственный поэт, освобожден от небесных громов
не один человеческий купол!) Удар. - Отдача. И молниеносность этой отдачи,
утысячеренность: тысячегрудое эхо всех его Кавказов. - Понять не успев! -
(Отсюда и чаще в первую секунду, а часто и в последнюю - недоумение: что? -
в чем дело? - ни в чем! Прошло!)
Пастернак - это сплошное настежь: глаза, ноздри, уши, губы, руки. До
него ничего не было. Все двери с петли: в Жизнь! И вместе с тем, его более
чем кого-либо нужно вскрыть. (Поэзия Умыслов.) Так, понимаешь Пастернака
вопреки Пастернаку - по какому-то свежему - свежейшему! - следу.
Молниеносный, - он для всех обремененных опытом небес. (Буря - единственный
выдох неба, равно, как небо - единственная возможность быть буре:
единственное ристалище ее!)
Иногда он опрокинут: напор жизни за вдруг распахнутой дверью сильней,
чем его упорный лоб. Тогда он падает - блаженно - навзничь, более
действенный в своей опрокинутости, нежели все задыхающиеся в эту секунду -
карьером поверх барьеров - жокеи и курьеры от Поэзии*. _________________ * В
последнюю секунду следующих две достоверности: 1 "Сестра моя Жизнь" вовсе не
первая его книга, 2 Название первой его книги не более и не менее, как
"Поверх барьеров" - Так или иначе, но барьер этот - в "Сестре моей Жизни" -
взят. (примеч. М Цветаевой).
---
И озарение: да просто любимец богов! И - озарение зорчайшее: да нет -
не просто, и не любимец! Нелюбимец, из тех юнцов, некогда громоздивших
Пелион на Оссу.
---
Пастернак: растрата. Истекание светом. Неиссякаемое истекание светом.
На нем сбывается закон голодного года: только не бережа - не избудешь. Итак,
за него мы спокойны, но о нас, перед лицом его сущности, можно задуматься:
"Могущий вместить - да вместит". -? -
---
Но довольно захлебываний. Попытаемся здраво и трезво. (Не страшно,
уцелеет при наибелейшем дне!) Кстати, о световом в поэзии Пастернака. -
Светопись: так бы я назвала. Поэт светлот (как иные, например, темнот).
Свет. Вечная Мужественность- Свет в пространстве, свет в движении, световые
прорези (сквозняки), световые взрывы, - какие-то световые пиршества.
Захлестнут и залит. И не солнцем только: всем, что излучает, - а для него,
Пастернака, от всего идут лучи.
Итак, выработавшись, наконец, из сонных водовертей толкований - в явь,
на трезвую мель тезисов и цитат!
1. Пастернак и быт.
2. Пастернак и день.
3. Пастернак и дождь.
---
ПАСТЕРНАК И БЫТ
Быт. Тяжкое слово. Почти как: бык. Выношу его только, когда за ним
следует: кочевников. Быт, это - дуб, и под дубом (в круг) скамья, и на
скамье дед, который вчера был внук, и внук, который завтра будет дед -
Бытовой дуб и дубовый быт-- Добротно, душно, неизбывно. Почти что забываешь,
что дуб, как древо, посвященное Зевесу, чаще других удостаивается его
милости: молнии. И, когда мы это совсем забываем, в последнюю секунду, на
выручку, - молнией в наши дубовые лбы: Байрон, Гейне, Пастернак.
---
Первое, что в круговой поруке пастернаковских первизн нас поражает:
быт. Обилие его, подробность его - и: "прозаичность" его. Не только приметы
дня: часа!
- Распахиваю. - "Памяти Демона".
...От окна на аршин,
Пробирая шерстинки бурнуса,
Клялся льдами вершин:
- Спи, подруга, лавиной вернуся!

Дальше, в стихотворении "Сестра моя Жизнь":
... Что в грозу лиловы глаза и газоны,
И пахнет сырой резедой горизонт.
Что в мае, когда поездов расписанье
Камышинской веткой читаешь в купе...
(Намеренно привожу и сопутствующие строки: установить соседство.)
Дальше, про плетень:
Он незабвенен тем еще,
Что пылью припухал,
Что ветер лускал семечки,
Сорил по лопухам...
Дальше, про ветер:
Ветер розу пробует
Приподнять по просьбе
Губ, волос и обуви,
Подолов и прозвищ.
Дальше, про дачу:
Все еще нам лес - передней,
Лунный жар за елью - печью,
Все, как стираный передник,
Туча сохнет и лепечет.
Дальше, о степи:
Туман отовсюду нас морем обстиг,
В волчцах волочась за чулками...
- Одну секунду? - "Набор слов, все ради повторяющегося "ча"... Но,
господа, неужели ни с кем из вас этого не было: репья, вгрызающиеся в чулки?
Особенно в детстве, когда мы все в коротком. Да, здесь вместо репей: волчец.
Но разве "волчец" не лучше? (По хищности, цепкости, волчиной своей сути?)
Дальше:
На желобах,
Как рукава сырых рубах,
Мертвели ветки...
(здесь же):
В запорошенной тишине,
Намокшей, как шинель.
(Это стихотворение "Еще более душный рассвет" - руки горят привести его
здесь целиком, как - вообще - изодрав в клочья эти размышления по поводу
пустить по книжным рынкам Запада самое "Сестру мою Жизнь". - Увы, рук -
мало!) Дальше:
У мельниц - вид села рыбачьего.
Седые сети и корветы...
Затем, в чайной:
Но текут и по ночам
Мухи с дюжин, пар и порций,
С крученого паныча,
С мутной книжки стихотворца,
Будто это бред с пера...
Подъезжая к Киеву:
Под Киевом - пески
И выплеснутый чай,
Присохший к жарким лбам,
Пылающим по классам...
(Чай, уже успевший превратиться в пот и просохнуть. - Поэзия Умыслов! -
"Пылающим по классам", - в III жарче всего! В этом четверостишии все
советское "за хлебом".) "У себя дома":

С солнца спадает чалма:
Время менять полотенце,
(-Мокнет на днище ведра).
В городе - говор мембран,
Шарканье клумб и кукол...
Дальше, о веках спящей:
Милый, мертвый фартук
И висок пульсирующий ...
Спи, Царица Спарты,
Рано еще, сыро еще.
(Веко: фартук, чтобы не запылился праздник: прекрасный праздник глаз!)
Дальше, в стихах "Лето":
Топтался дождик у дверей,
И пахло винной пробкой.
Так пахла пыль. Так пах бурьян.
И, если разобраться,
Так пахли прописи дворян
О равенстве и братстве.
(Молодым вином: грозой! Не весь ли в этом "Serment du jeu de paume".)*
__________________ * "Клятва игры в мяч" (фр.)
И, наконец, господа, последняя цитата, где уже кажется вся разгадка на
Пастернака и быт:
И когда к колодцу рвется
Смерч тоски, то - мимоходом
Буря хвалит домоводство.
- Что тебе еще угодно?
Да ничего! Большего, кажется, сам Бог не вправе требовать с бури!
Теперь осмыслим. - Наличность быта, кажется, доказана. Теперь - что с
ним делать? Верней, что с ним делает Пастернак, и что он - с Пастернаком?
Во-первых, Пастернак его зорко видит: схватит и отпустит. Быт для Пастернака
- что земля для шага: секунды придерж и отрывание. Быт у него (проверьте по
цитатам) почти всегда в движении: мельница, вагон, бродячий запах бродящего
вина, говор мембран, шарканье клумб, выхлестнутый чай- ведь не за уши
притягиваю! - проверьте: даже сон у него в движении: пульсирующий висок.
Быта, как косности, как обстановки, как дуба (дубовая, по объявлению,
столовая, столь часто подменяемая поэтами - павловскими и екатерининскими
палисандрами) - быта, как дуба, вы не найдете вовсе. Его быт на свежем
воздухе. Не оседлый: в седле.
Теперь о прозаизме. Многое тут можно было бы сказать - рвется! - но
уступим дорогу еще более рвущемуся из меня: самому Пастернаку:
...Он видит, как свадьбы справляют вокруг,
Как спаивают, просыпаются,
Как общелягушечью эту икру
Зовут, обрядив ее, - паюсной.
Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто
Умеют обнять табакеркою,
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,
Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт,
Где трутнями трутся и ползают...
Прозаизм Пастернака, кроме природной зоркости, это святой отпор Жизни -
эстетству: топору - табакерке. - Ценнее ценного. Где на протяжении 136
страниц вы найдете хоть одну эстетствующую запятую? Он так же свободен от
"обще-поэтических" лун-струн, как от "крайне- индивидуальных" зубочисток
эстетства. За сто верст на круг обойден этой двойной пошлостью. Он человечен
- durch*. Ничего, кроме жизни, и любое средство - лучшее. И - не табакерку
Ватто он топчет, сей бытовой титаненок, а ту жизнь, которую можно вместить в
табакерку. ____________________ * Насквозь (нем.)
Пастернак и Маяковский. Нет, Пастернак страшней. Одним его
"Послесловием" с головой покрыты все 150 миллионов - Маяковского.

Смотрите конец:
И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы,
Пахнет по тифозной тоске тюфяка
И хаосом зарослей брызнется.
Вот оно - Возмездие! Хаосом зарослей - по разлагающемуся тюфяку
эстетства!
Что перед Гангом - декрет и штык!
Быт для Пастернака - удерж, не более чем земля - примета (прикрепа)
удержать (удержаться). Ибо исконный соблазн таких душ - несомненно - во всей
осиянности: Гибель.
ПАСТЕРНАК И ДЕНЬ
Не о дне вселенском, предвещаемом денницей, не о белом дне, среди
которого все ясно, но о стихии дня (света).
Есть другой день: злой (ибо слеп), действенный (ибо слеп),
безответственный (ибо слеп) - дань нашей бренности, дань- день: сегодня.
-Терпимый лишь потому, что еще вчера был завтра и завтра уже будет вчера: из
бренности - в навек: под веки.
Летний день 17-го года жарок: в лоск - под топотом спотыкающегося
фронта. Как же встретил Пастернак эту лавину из лавин - Революцию?
Достоверных примет семнадцатого года в книге мало, при зорчайшем
вслушивании, при учитывании тишайших умыслов - три, четыре, пять таких
примет.
Начнемте. (В стихотворении "Образец"):
...Белые годы за пояс
Один такой заткнет.
Все жили в сушь и впроголодь,
В борьбе ожесточась.
И никого не трогало,
Что чудо жизни - с час.
Затем, в стихотворении "Распад":
...И где привык сдаваться глаз
На милость засухи степной,
Она, туманная, взвилась
Революцьонною копной...
И - в том же стихотворении - дальше:
... И воздух степи всполошен:
Он чует, он впивает дух
Солдатских бунтов и зарниц,
Он замер, обращаясь в слух,
Ложится - слышит: обернись! (не о себе ли?).
Еще, в стихотворении "Свисток милиционера" (с естественно отсутствующим
милиционером):
...за оградою
Север злодейств сереет...
Еще три строчки из стихотворения "Душная ночь":
...В осиротелой и бессонной
Сырой, всемирной широте
С постов спасались бегством стоны...
Стихотворение Керенскому "Весенний дождь" со следующими изумительными
строками:
В чьем это сердце вся кровь его - быстро
Хлынула к славе, схлынув со щек...
- Я бы истолковала магией над молодостью слова: Энтузиазм, - отнюдь не
политическим пристрастием.
- И все. - Из приведенных гадательностей ясно одно: Пастернак не
прятался от Революции в те или иные интеллигентские подвалы. (Не подвал в
Революции - только площадь в поле!) Встреча была. - Увидел он ее впервые -
Там где-то - в маревах - взметнувшейся копной, услышал - в стонущем бегстве
дорог. Далась она ему (дошла), как все в его жизни - через природу.

Слово Пастернака о Революции, как слово самой Революции о себе -
впереди. Летом 17-го года он шел с ней в шаг: вслушивался.
ПАСТЕРНАК И ДОЖДЬ
Дождь. - Что прежде всего встает, в дружественности созвучий? - Даждь.-
А за "даждь" - так естественно: Бог.
Даждь Бог - чего? - дождя! В самом имени славянского солнца уже просьба
о дожде. Больше: дождь в нем уже как бы дарован. Как дружно! Как кратко!
(Ваши учителя, Пастернак!) И, поворотом лба - в прошедшее десятилетие. Кто у
нас писал природу? Не хочу ворошить имен (отрываться, думать о других), но -
молниеносным пробегом - никто, господа. Писали - и много, и прекрасно
(Ахматова первая) о себе в природе, так естественно - когда Ахматова! -
затмевая природу, писали о природе в себе (уподобляя, уподобляясь), писали о
событиях в природе, отдельных ее ликах и часах, но как изумительно ни
писали, все - о, никто - ее: самое: в упор.
И вот: Пастернак. И задумчивость встает: еще кто кого пишет.
Разгадка: пронзаемость. Так дает пронзить себя листу, лучу, - что уже
не он, а: лист, луч. - Перерождение. - Чудо. - От лермонтовской лавины до
Лебедянского лопуха - все налицо, без пропуску, без промаху. Но страстнее
трав, зорь, вьюг - возлюбил Пастернака: дождь. (Ну и надождил же он поэту! -
Вся книга плывет!) Но какой не-осенний, не мелкий, не дождичек - дождь!
Дождь-джигит, а не дождичек!
Начнемте:
Сестра моя Жизнь - и сегодня в разливе
Расшиблась весенним дождем обо всех...
Дальше: "Плачущий сад" (изумительное от первой строки до последней.
Руки грызу себе, что приходится разрывать).
Ужасный! Капнет и вслушается,
Все он ли один на свете.
(Мнет ветку в окне как кружевце)
Или есть свидетель (Пропуск:)
Ни звука. И нет соглядатаев.
В пустынности удостоверясь,
Берется за старое - скатывается
По кровле, за желоб, и через...
(Упираю: одиночество дождя, а не человека под дождем!) Дальше:
"Зеркало".
...Так после дождя проползают слизни
Глазами статуй в саду.
Шуршит вода по ушам...
А вот совсем очаровательное:
У капель - тяжесть запонок,
И сад слепит, как плес,
Обрызганный, закапанный
Мильоном синих слез...
Дальше, в стихотворении "Дождь":
Снуй шелкопрядом тутовым
И бейся об окно.
Окутывай, опутывай,
Еще не всклянь темно!..
(и, пропускаю:)
Теперь бежим сощипывать,
Как стон со ста гитар,
Омытый мглою липовой
Садовый Сен-Готард.
Дальше - (руки вправду будут изгрызаны!)
На чашечку с чашечки скатываясь,
Скользнула по двум, и в обеих -
Огромною каплей агатовою
Повисла, сверкает, робеет.

Пусть ветер, по таволге веющий,
Ту капельку мучит и плющит,
Цела, не дробится, - их две еще
Целующихся и пьющих...
Дальше, начало стихотворения "Весенний дождь":
Усмехнулся черемухе, всхлипнул, смочил
Лак экипажей, деревьев трепет...
Дальше: ("Болезни земли")
Вот и ливень. Блеск водобоязни,
Вихрь, обрывки бешеной слюны...
Четверостишие из стихотворения "Наша гроза":
У кадок пьют еще грозу
Из сладких шапок изобилья.
И клевер бурен и багров
В бордовых брызгах маляров.
Через несколько страниц:
Дождь пробьет крыло дробинкой...
Дальше: (начало стихотворения "Душная ночь", одного из несказаннейших в
книге)
Накрапывало, - но не гнулись
И травы в грозовом мешке.
Лишь пыль глотала дождь в пилюлях.
Железо в тихом порошке.
Селенье не ждало целенья,
Был мрак, как обморок, глубок...
и - давайте уже подряд:
За ними в бегстве слепли следом
Косые капли...
...Дождик кутал
Ниву тихой переступью...
Накрапывало. Налегке
Шли пыльным рынком тучи...
Грянул ливень всем плетнем...
Мареной и лимоном
Обрызгана листва...
...Дождь в мозгу
Шумел, не отдаваясь мыслью...* _____________________ * Курсив мой
(примеч. М. Цветаевой).
(потому-то и дождь (жизнь!), а не размышления по поводу!) и - на
последней странице книги:
...в дождь каждый лист
Рвется в степь-
Господа, вы теперь знаете про Пастернака и дождь. Так же у Пастернака:
с росой, с листвой, с зарей, с землей, с травой...- Кстати, попутное
наблюдение: разительное отсутствие в кругу пастернаковской природы -
животного царства: ни клыка, ни рога. Чешуя лишь проскальзывает. Даже птица
редка. Мироздание точно ограничилось для него четвертым днем. - Допонять.
Додумать. -
Но вернемся к траве, верней шагнем за поэтом:
...во мрак, за калитку
В степь, в запах сонных лекарств...
(мяты, ромашки, шалфея)
Шалфея? Да, господа, шалфея. Поэт: как Бог, как ребенок, как нищий, не
брезгует ничем. И не их ли это - Бога, ребенка, нищего - ужас:
И через дорогу за тын перейти
Нельзя, не топча мирозданья.

Ответственность каждого шага, содрогающееся: не нарушить! - и какое
огромное - в безысходности своей - сознание власти! - Если бы поэт уже не
сказал этого о Боге, я бы сказала это о самом поэте: тот -
...тому ничто не мелко...
Земные приметы, его гениальное "Великий Бог Деталей":
...Ты спросишь, кто велит,
Чтоб август был велик,
Кому ничто не мелко,
Кто погружен в отделку
Кленового листа,
И с дней Экклезиаста
Не покидая поста
За теской алебастра?
Ты спросишь, кто велит,
Чтоб губы астр и далий
Сентябрьские - страдали?
Чтоб мелкий лист ракит
С седых кариатид
Слетел ни сырость плит
Осенних госпиталей?
Ты спросишь, кто велит?
- Всесильный Бог деталей,
Всесильный Бог любви,
Ягайлов и Ядвиг...
У Пастернака нет вопросов: только ответы. "Если я так ответил, кто-то
где-то очевидно об этом спросил, может быть я сам во сне, прошлой ночью, а
может быть еще только в завтрашнем сне спрошу..." Вся книга - утверждение,
за всех и за все. Есмь! И - как мало о себе в упор! Себя не помнящий...
О Пастернаке и мысли. Думает? Нет. Есть мысль? Да. Но вне его волевого
жеста: это она в нем работает, роет подземные ходы, и вдруг - световым
взрывом - наружу. Откровение. Озарение. (Изнутри.)
...Но мы умрем со спертостью
Тех розысков в груди...
В этом двустишии может быть главная трагедия всей пастернаковской
породы: невозможность растратить: приход трагически превышает расход:
И сады, и пруды, и ограды,
И кипящее белыми воплями
Мирозданье - лишь страсти разряды,
Человеческим сердцем накопленной...
И, беспомощней и проще:
Куда мне радость деть свою?
В стихи? В графленую осьмину?
(А еще говорят: нищие духом!)
...Будто в этот час пора
Разлететься всем пружинам
Где? В каких местах? В каком
Дико мыслящемся крае?
Знаю только: в сушь и в гром
Перед грозой, в июле. - знаю (Не взрыв?)
Как в неге прояснялась мысль!
Безукоризненно. Как стон.
Как пеной, в полночь, с трех сторон
Внезапно озаренный мыс. (Не озарение?) И - последнее -
Как усыпительна жизнь.
Как откровенья бессонны!
- Пастернак, когда вы спите?
Кончаю. В отчаянии. Ничего не сказала. Ничего - ни о чем - ибо передо
мной: Жизнь, и я таких слов не знаю.

... И только ветру связать,
Что ломится в жизнь, и ломается в призме.
И радо играть в слезах...
Это не отзыв: попытка выхода, чтобы не захлебнуться. Единственный
современник, на которого мне не хватило грудной клетки.
Так о современниках не пишут. Каюсь. Исключительно ревность Ремесла,
дабы не уступить через какое-нибудь пятидесятилетие первому бойкому перу -
этого кровного своего славословья.
Господа, эта книга - для всех. И надо, чтоб ее все знали, эта книга для
душ то, что Маяковский для тел: разряжение в действии. Не только целебна -
как те его сонные травы - чудотворна.
Только доверчиво, не сопротивляясь, в полной кротости: или снесет или
спасет! Простое чудо доверия: деревом, псом, ребенком в дождь!
- И никто не захочет стреляться, и никто не захочет расстреливать...
... И вдруг пахнуло выпиской
Из тысячи больниц!
Берлин, 3-7 июля 1922
КОММЕНТАРИИ
Впервые - в журнале "Эпопея" (Берлин, 1922, э 3).
Летом 1922 г. М. Цветаева получила от Б. Пастернака только что вышедший
сборник его стихов "Сестра моя - жизнь" (М.: Изд-во Гржебина.1922), под
впечатлением от которого в короткий срок ею была написана статья "моя первая
статья в жизни - и боевая" (Русский Берлин 1921-1923. Париж. 1983 г., с.
158).
..это его первая книга (1917 г.). - Цветаева ошибается, первая книга Б.
Пастернака "Близнец в тучах" вышла в 1914г.
"Тишина, ты лучшее..." - из стихотворения Б. Пастернака "Звезды летом".
... чудаковатый ли колпак марбургского философа - в 1912 г в
Марбургском университете Б. Пастернак слушал курс лекций по философии.
"Какое, милые, у нас..." - из стихотворения "Про эти стихи" (1917)
... из тех юнцов, некогда громоздивших Пелион на Оссу.- Братья От и
Эфиальт (греч. миф.), добиваясь любви богинь Геры и Артемиды, решили
подняться на небо, поставив горы Олимп, Пелион и Оссу одна на другую.
"Он незабвенен тем еще..." - из стихотворения "Образец".
"Ветер розу пробует..." - из стихотворения "Звезды летом".
"Все еще нам лес - передней..." - из стихотворения "Меin Liеbсhеn was
willst du nосh mеhr?" ("Любимая, что тебе еще угодно?" - нем.)
"Туман отовсюду нас морем обстиг." - из стихотворения "Степь"
"На желобах..." - из стихотворения "Еще более душный рассвет"
"У мельниц - вид села рыбачьего." - из стихотворения "Мучкап"
"Но текут и по ночам..." - из стихотворения "Мухи Мучкапской чайной".
"Под Киевом - пески..." - из стихотворения "Как усыпительна жизнь!..".
"Милый, мертвый фартук..." - из стихотворения "Елене".
"И когда к колодцу рвется..." - из стихотворения "Меin Liebсhеn was
willst du nосh mеhr?"
".. Он видит, как свадьбы справляют вокруг. " - из стихотворения
"Любимая - жуть! Когда любит поэт...".
"И - не табакерку Ватто он топчет..." - у Б. Пастернака "Как жизнь, как
жемчужную шутку Ватто // Умеют обнять табакеркою" (из стихотворения "Любимая
- жуть! Когда любит поэт..."). Ватто Антуан (1684-1721) - французский
художник.
"И всем, чем дышалось оврагам века..." - из того же стихотворения
"Свисток милиционера." - у Б. Пастернака стихотворение называется "Свистки
милиционеров". Стихотворение Керенскому. - Очевидно, из-за строк: "Это не
ночь, не дождь и не хором // Рвущееся: "Керенский, ура!"" ("Весенний дождь",
1917).
"Сестра моя Жизнь - и сегодня в разливе..." - начальные строки
стихотворения без названия.
"У капель - тяжесть запонок..." - из стихотворения "Ты в ветре, веткой
пробующем...".
Сен-Готард - перевал в Альпах.
"На чашечку с чашечки скатываясь." - из стихотворения "Душистою веткою
машучи...".
"Дождь пробьет крыло дробинкой..." - из стихотворения "Меin Liеbсhеn
was du willst nосh mеhr?"
"За ними в бегстве слепли следом..." - из стихотворения "Душная ночь".
"Дождик кутал... " - из стихотворения "Елене".
"Накрапывало. Налегке..." - из стихотворения "Еще более душный
рассвет".

"Грянул ливень всем плетнем..." - из стихотворения "Гроза моментальная
навек".
"Мареной и лимоном..." - из стихотворения "Давай ронять слова".
"Дождь в мозгу..." - из стихотворения "Имелось"
". .в дождь каждый лист... " - из стихотворения "Конец". ". .во мрак,
за калитку." - из стихотворения "Зеркало".
"И через дорогу за тын перейти..." - из стихотворения "Степь".
"...Кому ничто не мелко" и "... Ты спросишь, кто велит .. ."- из
стихотворения "Давай ронять слова...".
"...Кому ничто не мелко" и ".. Ты спросишь, кто велит..." - из
стихотворения "Давай ронять слова...".
".. Но мы умрем со спертостью..." - из стихотворения "Образец"
"И сады, и пруды, и ограды..." - из стихотворения "Определение
творчества".
"Куда мне радость деть свою?..." - из стихотворения "Наша гроза "
"...Будто в этот час пора..." - из стихотворения "Мухи Мучкапской
чайной".
"Как в неге прояснялась мысль!..." - из стихотворения "Попытка душу
разлучить...".
"Как усыпительна жизнь..." - из стихотворения "Как усыпительна
жизнь!..".
". И только ветру связать..." - из стихотворения "Зеркало "
".. И вдруг пахнуло выпиской..." - из стихотворения " Дождь"
Марина Цветаева.
Нездешний вечер
Цветаева М.И. Избранные сочинения в 2-х томах. т.2. автобиографическая
проза. Воспоминания. Дневниковая проза. Статьи. Эссе. -М.: "Литература";
СПб: "Кристалл",1999.
OCR: Петрик Лариса
Над Петербургом стояла вьюга. Именно - стояла: как кружащийся волчок -
или кружащийся ребенок - или пожар. Белая сила - уносила.
Унесла она из памяти и улицу и дом, а меня донесла - поставила и
оставила - прямо посреди залы - размеров вокзальных, бальных, музейных,
сновиденных.
Так, из вьюги в залу, из белой пустыни вьюги - в желтую пустыню залы,
без промежуточных инстанций подъездов и вводных предложений слуг.
И вот, с конца залы, далекой - как в обратную сторону бинокля, огромные
- как в настоящую его сторону - во весь глаз воображаемого бинокля - глаза.
Над Петербургом стояла вьюга и в этой вьюге - неподвижно как две
планеты - стояли глаза.
_______________________
Стояли? Нет, шли. Завороженная, не замечаю, что сопутствующее им тело
тронулось, и осознаю это только по безумной рези в глазах, точно мне в
глазницы вогнали весь бинокль, краем в край.
С того конца залы - неподвижно как две планеты - на меня шли глаза.
Глаза были - здесь.
Передо мной стоял - Кузмин.
_________________________
Глаза - и больше ничего. Глаза - и все остальное. Этого остального было
мало: почти ничего.
__________________________
Но голос не был здесь. Голос точно не поспел за глазами, голос шел еще
с того конца залы - и жизни, - а, может быть, я, поглощенная глазами, не
поспевала? - первое чувство от этого голоса: со мной говорит человек - через
реку, а я, как во сне, все-таки слышу, как во сне - потому что это нужно -
все-таки слышу.
...Мы все читали ваши стихи в "Северных Записках". Это была такая
радость. Когда видишь новое имя, думаешь: еще стихи, вообще стихи, устное
изложение чувств. И большею частью - чужих. Или слова - чужие. А тут сразу,
с первой строки - свое, сила. "Я знаю правду! Все прежние правды - прочь!".
И это мы почувствовали - все.
- А я пятнадцати лет читала ваше "Зарыта шпагой - не лопатой - Манон
Леско!". Даже не читала, мне это говорил наизусть мой вроде как жених, за
которого я потом не вышла замуж, именно потому, что он был - лопата: и
борода лопатой, и вообще...
Кузмин, испуганно:
- Бо-ро-да? Бородатый жених?
Я, сознавая, что пугаю:
- Лопатный квадрат, оклад, а из оклада бессовестно-честные голубые
глаза. Да. И когда я от него же узнала, что есть такие, которых зарывают
шпагой, такие, которые зарывают шпагой. - "А меня лопатой - ну нет!"... И
какой в этом восхитительный, всего старого мира - вызов, всего того века -
формула: "Зарыта Шпагой - не лопатой - Манон Леско!". Ведь все ради этой
строки написано?

- Как всякие стихи - ради последней строки.
- Которая приходит первой.
- О, вы и это знаете!
_______________________________
О Кузмине в Москве шли легенды. О каждом поэте идут легенды, и слагают
их все та же зависть и злостность. Припев к слову Кузмин был "жеманный,
мазаный".
Жеманности не было: было природное изящество чужой особи, особое
изящество костяка (ведь и скелет неравен скелету, не только души!), был
отлетающий мизинец чаепития - так в XVIII веке держал шоколадную чашку
освободитель Америки Лафайет, так в Консьержерии из оловянной кружки пил
наимужественнейший поэт Андрей Шенье - были, кроме личного изящества костяка
- физическая традиция, физический пережиток, "манерность" - рожденная.
Была - севрская чашка
Был в Петербурге XX века - француз с Мартиники - XVIII-го.
О "мази" же. Мазь - была. Ровная, прочная, темно-коричневая, маврова,
мулатова, Господо-Богова. Только не "намазан" был, а - вымазан, и даже -
выварен: в адовом ли кофе лирической бессонницы, в ореховом ли настое всех
сказок, в наследственной ли чужеземной прикрови - не знаю. Знаю только, что
ровнее и коричневое, коричневое - и ровнее - и роднее - я краски на лице не
видела. Разве на лице нашего шоколадного дома в Трехпрудном.
Но из этого кофейного цыганского навара, загара, идет на меня другое
родное сияние: серебро. Костюм был серебряный, окружение
сновиденно-невесомых и сновиденно-свободных движений было - серебряное,
рукав, из которого цыганская рука - серебряный. А может, и серебряным-то был
(простой серый скучный) рукав - от цыганства руки? А может быть - от
серебряного Петербурга - серебро? Так или иначе - в два цвета, в две краски
- ореховую и серебряную - и третьей не было. Но что было - кольца. Не ручные
(наперстные), если и были - не помню и не о них говорю, и не ушные - хотя к
этому лицу пристали бы как припаянные, были - волосяные. С гладкой небольшой
драгоценной головы, от уха к виску, два волосяных начеса, дававших на висках
по полукольцу, почти кольцу - как у Кармен или у Тучкова IV, или у человека,
застигнутого бурей.
Вот он закурил папиросу, и ореховое лицо его с малиновой змейкой улыбки
- как сквозь голубую завесу... (А где-то завеса - дымовая. Январь 1916 года.
Война.)
Занеся голову на низкую спинку дивана и природно, как лань, красуясь...
Но вдруг красованию конец:
- Вы, вы меня простите... Я все время здесь кого-то видел - и я его не
вижу - уже не вижу - он только что был - я его видел - а теперь...
Исчезновение видения.
_________________________
- Как вам понравился Михаил Алексеевич? - мне - молодой хозяин, верней
- один из молодых хозяев, потому что их - двое: Сережа и Леня. Леня - поэт,
Сережа - путешественник, и дружу я с Сережей. Леня - поэтичен, Сережа - нет,
и дружу я с Сережей. Сереже я рассказываю про свою маленькую дочь,
оставшуюся в Москве (первое расставание) и которой я, как купец в сказке,
обещала привезти красные башмаки, а он мне - про верблюдов своих пустынь.
Леня для меня слишком хрупок, нежен... цветок. Старинный томик "Медного
всадника" держит в руке - как цветок, слегка отставив руку - саму, как
цветок. Что можно сделать такими руками?
Кроме того, я Лене явно должна не нравиться - он все время равняет
меня, мою простоту и прямоту, по ахматовскому (тогда!) излому - и все не
сходится, а Сережа меня ни по чему не равняет - и все сходится, то есть
сошлись - он и я - с первой минуты: на его пустыне и моей дочери, на самом
любимом.
Леню чисто физически должен раздражать мои московский говор: - спасибо
- ладно - такое, которое он неизменно отмечает: "Настоящая москвичка!" - что
меня уже начинает злить и уже заставляет эту московскость - усиливать, так
что с Леней, гладкоголовым, точным, точеным - я, вьющаяся в скобку, со своим
"пуще" и "гуще" - немножко вроде московского ямщика. Сейчас мы с Сережей
ушли в кабинет его отца и там беседуем.
- Как вам нравится Кузмин?
- Лучше нельзя: проще нельзя.
- Ну, это для Кузмина - редкий комплимент...
Сижу на шкуре белого медведя, он стоит.
- А, так вот вы где? - важный пожилой голос. Отец Сережи и Лени,
известный строитель знаменитого броненосца - высокий, важный, иронический,
ласковый, неотразимый - которого про себя зову - лорд.
- Почему поэты и поэтессы всегда садятся на пол? Разве это удобно? Мне
кажется, в кресле гораздо приятнее...
- Так ближе к огню. И к медведю.

- Но медведь - белый, а платье - темное: вы вся будете в волосах.
- Если вам неприятно, что я сижу на полу, то я могу сесть на стул! - я,
уже жестким голосом и с уже жаркими от близких слез глазами (Сережа,
укоризненно: "Ах, папа!..").
- Что вы! Что вы! Я очень рад, если вам так - приятно... (Пауза.) И по
этой шкуре же все ходят...
-Crime de lese-Majeste! То же самое, что ходить по лилиям.
- Когда вы достаточно изъявите ему свое сочувствие, мы пройдем в
гостиную и вы нам почитаете. Вас очень хочет видеть Есенин - он только что
приехал. А вы знаете, что сейчас произошло? Но это несколько... вольно. Вы
не рассердитесь?
Испуганно молчу.
- Не бойтесь, это просто - смешной случай. Я только что вернулся домой,
вхожу в гостиную и вижу на банкетке - посреди комнаты - вы с Леней,
обнявшись.
Я:
- Что-о-о?!
Он, невозмутимо:
- Да, обняв друг друга за плечи и сдвинув головы: Ленин черный затылок
и ваш светлый, кудрявый. Много я видел поэтов - и поэтесс - но все же,
признаться, удивился...
Я:
- Это был Есенин!
- Да, это был Есенин, что я и выяснил, обогнув банкетку. У вас
совершенно одинаковые затылки.
- Да, но Есенин в голубой рубашке, а я...
- Этого, признаться, я не разглядел, да из-за волос и рук ничего и
видно не было. ______________________
Леня. Есенин. Неразрывные, неразливные друзья. В их лице, в столь
разительно-разных лицах их сошлись, слились две расы, два класса, два мира.
Сошлись - через все и вся - поэты.
Леня ездил к Есенину в деревню, Есенин в Петербурге от Лени не выходил.
Так и вижу их две сдвинутые головы - на гостиной банкетке, в хорошую
мальчишескую обнимку, сразу превращавшую банкетку в школьную парту.
(Мысленно и медленно обхожу ее) Ленина черная головная гладь. Есенинская
сплошная кудря, курча. Есенинские васильки, Ленины карие миндалины. Приятно,
когда обратно - и так близко. Удовлетворение, как от редкой и полной рифмы
После Лени осталась книжечка стихов - таких простых, что у меня сердце
сжалось, как я ничего не поняла в этом эстете, как этой внешности -
поверила. _______________________
Сижу в той желтой зальной - может быть, от Сережиных верблюдов -
пустыне и читаю стихи, не читаю - говорю наизусть. Читать по тетрадке я
стала только, когда перестала их знать наизусть, а знать перестала, когда
говорить перестала, а говорить перестала - когда просить перестали, а
просить перестали с 1922 года - моего отъезда из России. Из мира, где мои
стихи кому-то нужны были, как хлеб, я попала в мир, где стихи - никому не
нужны, ни мои стихи, ни вообще стихи, нужны - как десерт: если десерт
кому-нибудь - нужен... _________________________
Читаю в первую голову свою боевую Германию:
Ты миру отдана на травлю, И счета нет твоим врагам. Ну, как же я тебя
оставлю? Ну, как же я тебя предам?
И где возьму благоразумье "За око - око, кровь - за кровь"? Германия,
мое безумье! Германия, моя любовь!
Ну как же я тебя отвергну, Мой столь гонимый Vaterland, Где все еще по
Кенигсбергу Проходит узколицый Кант
Где Фауста нового лелея В другом забытом городке - Geheimrat Goete по
аллее Проходит с веточкой в руке.
Ну как же я тебя отрину, Моя германская звезда, Когда любить наполовину
Я не научена, когда
От песенок твоих в восторге Не слышу лейтенантских шпор, Когда мне свят
Святой Георгий Во Фрейбурге, на Schwabentor,
Когда меня не душит злоба На Кайзера взлетевший ус,- Когда в
влюбленности до гроба Тебе, Германия, клянусь!

Нет ни волшебней, ни премудрей Тебя, благоуханный край, Где чешет
золотые кудри Над вечным Рейном - Лорелей.
Эти стихи Германии - мой первый ответ на войну. В Москве эти стихи
успеха не имеют, имеют обратный успех. Но здесь, - чувствую - попадают в
точку, в единственную цель всех стихов - сердце. Вот самое серьезное из
возражений:
- Волшебный, премудрый - да, я бы только не сказал - благоуханный:
благоуханны - Италия, Сицилия...
- А - липы? А - елки Шварцвальда? О Tannenbaum, о Tannenbaum! * А целая
область -Harz, потому что Harz - смола. А слово Harz, в котором уже треск
сосны под солнцем... _______________________
* О ель! (нем.)
- Браво, браво, М. И., это называется - защита!
Читаю еще:
Я знаю правду! Все прежние правды - прочь! Не надо людям с людьми на
земле бороться! Смотрите вечер' Смотрите уж скоро ночь! О чем - поэты,
любовники, полководцы?
Уж ветер стелется, уже земля в росе, Уж скоро звездная в небе застынет
вьюга, И под землею скоро уснем мы все, Кто на земле не давали уснуть друг
другу.
Читаю весь свой стихотворный 1915 год - а все мало, а все - еще хотят.
Ясно чувствую, что читаю от лица Москвы и что этим лицом в грязь - не
ударяю, что возношу его на уровень лица - ахматовского. Ахматова! - Слово
сказано. Всем своим существом чую напряженное - неизбежное - при каждой моей
строке - сравнивание нас (а в ком и - стравливание): не только Ахматовой и
меня, а петербургской поэзии и московской, Петербурга и Москвы. Но, если
некоторые ахматовские ревнители меня против меня слушают, то я-то читаю не
против Ахматовой, а - к Ахматовой. Читаю, - как если бы в комнате была
Ахматова, одна Ахматова. Читаю для отсутствующей Ахматовой. Мне мой успех
нужен, как прямой провод к Ахматовой. И если я в данную минуту хочу явить
собой Москву - лучше нельзя, то не для того, чтобы Петербург - победить, а
для того, чтобы эту Москву - Петербургу - подарить, Ахматовой эту Москву в
себе, в своей любви, подарить, перед Ахматовой - преклонить. Поклониться ей
самой Поклонной Горой с самой непоклонной из голов на вершине.
Что я и сделала, в июне 1916 года, простыми словами:
В певучем граде моем купола горят, И Спаса Светлого славит слепец
бродячий, И я дарю тебе свой колокольный град - Ахматова! - и сердце свое в
придачу.
Чтобы все сказать: последовавшими за моим петербургским приездом
стихами о Москве я обязана Ахматовой, своей любви к ней, своему желанию ей
подарить что-то вечнее любви, то подарить - что вечнее любви. Если бы я
могла просто подарить ей - Кремль, я бы наверное этих стихов не написала.
Так что соревнование, в каком-то смысле, у меня с Ахматовой - было, но не
"сделать лучше нее", а - лучше нельзя, и это лучше нельзя - положить к
ногам. Соревнование? Рвение. Знаю, что Ахматова потом в 1916-17 году с моими
рукописными стихами к ней не расставалась и до того доносила их в сумочке,
что одни складки и трещины остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама - одна
из самых моих больших радостей за жизнь.
Потом - читают все. Есенин читает Марфу Посадницу, принятую Горьким в
"Летопись" и запрещенную цензурой. Помню сизые тучи голубей и черную -
народного гнева. - "Как Московский царь - на кровавой гульбе - продал душу
свою - Антихристу"... Слушаю всеми корнями волос. Неужели этот херувим, это
Milchgesicht*, это оперное "Отоприте! Отоприте!" этот - это написал? -
почувствовал? (С Есениным я никогда не перестала этому дивиться.) Потом
частушки под гармонику, с точно из короба, точно из ее кузова сыплющимся
горохом говорка -
Играй, играй, гармонь моя' Сегодня тихая заря, Сегодня тихая заря, -
Услышит милая моя. __________________________ * Мальчишка, молокосос (нем.)
Осип Мандельштам, полузакрыв верблюжьи глаза, вещает.
Поедем в Ца-арское Се-ело, Свободны, веселы и пьяны, Там улыбаются
уланы, Вскочив на крепкое седло.
Пьяны ему цензура переменила на рьяны, ибо в Царском Селе пьяных уланов
не бывает - только рьяные!

Критик Григорий Ландау читает свои афоризмы. И еще другой критик,
которого зовут Луарсаб Николаевич. Помню из читавших еще Константина Ландау
из-за его категорического обо мне, потом, отзыва - Ахматовой. Ахматова:
"Какая она?" - "О, замечательная!" Ахматова, нетерпеливо: "Но можно в нее
влюбиться??" - "Нельзя не влюбиться". (Понимающие мою любовь к Ахматовой -
поймут.)
Читают Леня, Иванов, Оцуп, Ивнев, кажется - Городецкий. Многих -
забыла. Но знаю, что читал весь Петербург, кроме Ахматовой, которая была в
Крыму, и Гумилева - на войне.
Читал весь Петербург и одна Москва.
...А вьюга за огромными окнами недвижно бушует. А время летит. А мне,
кажется, пора домой, потому что больна моя милейшая хозяйка, редакторша
"Северных Записок", которая и выводит меня в свет: сначала на свет страниц
журналов (первого, в котором я печатаюсь), а сейчас - на свет этих люстр и
лиц.
Софья Исааковна Чайкина и Яков Львович Сакер, так полюбившие мои стихи,
полюбившие и принявшие меня как родную, подарившие мне три тома
Афанасьевских сказок и двух рыжих лисиц (одну - лежачую круговую, другую -
стоячую: гонораров я не хотела) - и духи Jasmin de Corse - почтить мою
любовь к Корсиканцу,- возившие меня в Петербурге на острова, в Москве к
цыганам, все минуты нашей совместности меня праздновавшие.
Софья Исааковна Чайкина и Яков Львович Сакер, спасибо за праздник - у
меня его было мало.
Дом был дивный дом - сплошной нездешний вечер. Стены
книг, с только по верхам приметными темно- синими дорожками обоев, точно
вырезанными из ночного неба, белые медведи на полу, день и ночь камин, и
день и ночь стихи, особенно - "ночь". Два часа. Звонок по телефону: "К вам
не поздно?" - "Конечно, нет! Мы как раз читаем стихи".- Это "как раз" было -
всегда.
Так к ней тороплюсь, к Софье Исааковне, которая, наверное, с
нетерпением ждет меня - услышать про мой (а этим и свой) успех.
- Михаил Алексеевич! Умоляю - почитайте сейчас! А то мне - уходить.
Певуче:
- Куда-а?
Объясняю.
Он, не слушая:
- За-че-ем? Здесь хорошо. Здесь очень хорошо. Нам всем - давно пора
уходить.
(О как мы скоро потом - все ушли! В ту самую вьюгу, нас грозно и верно
стерегшую...)
Продолжаю умолять.
Он:
- Я прочту - последнее.
(Начало о зеркалах. Потом:)
Вы так близки мне, так родны, Что, будто, вы и не любимы. Должно быть,
так же холодны В раю - друг к другу - серафимы...
И вольно я вздыхаю вновь. Я - детски' - верю в совершенство. Быть
может...это не любовь... Но так... (непомерная пауза и - mit Nachdruck*
всего существа!) ______________________________ * Порыв (нем.)
- похоже - (почти без голоса) ...на блаженство...
Стихи, собственно, кончаются здесь, но как в жизни, вторым прощанием:
А ваша синяя тетрадь С стихами... было все - так ново! И понял я, что,
вот - страдать - И значит - полюбить другого.
Незабвенное на похоже и так ударение, это было именно так похоже... на
блаженство! Так только дети говорят: так хочется! Так от всей души - и
груди. Так нестерпимо-безоружно и обнаженно и даже кровоточаще среди всех -
одетых и бронированных. ____________________________
Кузминского пенья я не дождалась, ушла, верная обещанью. Теперь -
жалею. (Жалела уже тогда, жалела и уходя, жалела и выйдя - и дойдя - и
войдя. Тем более что моя больная, не дождавшись меня, то есть не поверив
обещанию, которое я сдержала,- спокойно спала, и жертва, как все, была
напрасной.)
Все:
- Но Михаил Алексеевич еще будет читать!
Я, твердо:
- Но я обещала!
- Но Михаил Алексеевич, может быть, будет петь!
Я, жалобно:
- Но я обещала!

Подходит мой милый верблюжий Сережа. Подходит сам Кузмин, чье
присутствие я весь вечер непрерывно всеминутно неослабно на себе, как
определенное давление, чувствовала.
- Останьтесь же, вы так мало побыли! (И последний невинный неотразимый
довод:) Я, может быть, буду петь.
(Шепот и волнение голов, как ржи под ветром: "Будет петь... Будет
петь... Будет петь...").
- Но разве можно уйти после первой песни? Я тогда просто не уйду -
никогда. Потому - ухожу сейчас.
- Какая вы, однако, твердая! - восхищенно и немного ошельмованно -
Кузмин.
-Ein Mann - ein Wort!
- Но вы ведь - Frau!
-Нет! Mensch! Mensch! Mensch!* ____________________________________ *
"Человек - слово!" "Но вы ведь - женщина!" - "Нет! Человек! Человек!
Человек!" (нем.)
Последнее, что помню - последним оборотом головы - Кузмина, уже
подходящего к роялю. ______________________________________
И все они умерли, умерли, умерли...
Умерли братья: Сережа и Леня, умерли друзья: Леня и Есенин, умерли мои
дорогие редакторы "Северных Записок", Софья Исааковна и Яков Львович, умер
позже всех, в Варшаве, - Лорд, и теперь умер Кузмин.
Остальные - тени. _______________________________________
Кузмина я больше не видала. Но встреча с ним у меня еще была. Вот конец
моего письма к нему, в июне 1921 года, письма, сгоряча написанного к себе в
тетрадку и потому уцелевшего.
(Первая половина письма - живописание ему нашей встречи, только что
читателем прочитанной.)
... "Вхожу в Лавку писателей, единственный слабый источник моего
существования. Робко, кассирше: "Вы не знаете, как идут мои книжки?"
(Переписываю стихи, сшиваю в тетрадочки и продаю. Это у нас называется -
преодолевать Гутенберга*.) Пока она осведомляется, я, pour me donner une
contenance** перелистываю книги на прилавке. Кузмин. "Нездешние вечера".
Раскрываю: копьем в сердце - Георгий! Белый Георгий! Мой Георгий, которого
пишу уже два месяца - житие. Ревность и радость, двойное острие, читаю -
радость растет, кончаю - змей ревности пронзен, пригвожден. Встает из
глубины памяти моя встреча. _____________________________ * Слово,
принадлежащее Б. К. Зайцеву (примеч. М. Цветаевой). **Чтобы занять себя
(фр.)
Открываю дальше: Пушкин - мой Пушкин, то, что всегда говорю о нем - я.
И, третье - Гете, мой Гете, мой, с шестнадцати лет, Гете - старый! тайный! -
тот, о ком говорю, судя современность: "Перед лицом Гете..."
Прочла только эти три стиха. Ушла, унося боль, радость, восторг, - все,
кроме книжки, которую не могла купить, так как ни что мое не продалось. И
чувство: - раз есть еще такие стихи...
Что мне еще остается сказать Вам, кроме:
- Вы так близки мне, так родны...
Внешний повод, дорогой Михаил Алексеевич, к этому моему письму -
привет, переданный мне госпожой Волковой". ____________________________
А вот - те глаза:
Два зарева! - нет, зеркала! Нет - два недуга! Два вулканических жерла,
Два черных круга Обугленных - из льда зеркал, С плит тротуарных Через
тысячеверстья зал - Дымят - полярных. Ужасные! Пламень и мрак! Две черных
ямы.
Бессонные мальчишки - так - В больницах: - Мама! - Страх и укор, ах и
аминь... Взмах величавый - Над каменностию простынь - Две черных славы.
Так знайте же, что реки - вспять! Что камни - помнят! Что уж опять они,
опять В лучах огромных Встают - два солнца, два жерла, Нет - два алмаза -
Подземной бездны зеркала: Два смертных глаза. (Написано и отослано ему в
июне 1921 года с письмом.)
___________________________
Я эту вещь назвала "Нездешний вечер".
Начало января 1916 года, начало последнего года старого мира. Разгар
войны. Темные силы.

Сидели и читали стихи. Последние стихи на последних шкурах у последних
каминов. Никем за весь вечер не было произнесено слово фронт, не было
произнесено - в таком близком физическом соседстве - имя Распутин.
Завтра же Сережа и Леня кончали жизнь, послезавтра уже Софья Исааковна
Чайкина бродила по Москве, как тень ища приюта, и коченела - она, которой
всех каминов было мало, у московских привиденских печек.
Завтра Ахматова теряла всех. Гумилев - жизнь.
Но сегодня вечер был наш!
Пир во время Чумы? Да. Но те пировали - вином и розами, мы же -
бесплотно, чудесно, как чистые духи - уже призраки Аида - словами: звуком
слов и живой кровью чувств.
Раскаиваюсь? Нет. Единственная обязанность на земле человека - правда
всего существа. Я бы в тот вечер, честно, руку на сердце положа, весь
Петербург и всю Москву бы отдала за кузьминское: "так похоже... на
блаженство", само блаженство бы отдала за "так похоже"... Одни душу продают
- за розовые щеки, другие душу отдают - за небесные звуки.
И - все заплатили. Сережа и Леня - жизнью, Гумилев - жизнью, Есенин -
жизнью, Кузмин, Ахматова, я - пожизненным заключением в самих себе, в этой
крепости - вернее Петропавловской.
И как бы ни побеждали здешние утра и вечера, и как бы по-разному -
всеисторически или бесшумно - мы, участники того нездешнего вечера, ни
умирали - последним звучанием наших уст было и будет:
И звуков небес заменить не могли Ей скучные песни земли.

1936

КОММЕНТАРИИ
Впервые - в журнале "Современные записки" (Париж,19136, N 61).
Очерк посвящен памяти поэта Михаила Алексеевича Кузьмина (1875-1936).
Название заимствовано из книги стихов Кузьмина "Нездешние вечера" (Пг, 1921)
События, описываемые Цветаевой, происходили в доме инженера -
кораблестроителя Иоакима Самуиловича Канегиссера (1860-1930). (Петербург,
Саперный переулок,10) В сопоставлении с "Нездешним вечером", а также с
письмом к Кузьмину, интересен отрывок из черновика письма Цветаевой к Г.В.
Адамовичу от 9 мая 1933г.: "...Вы у меня связаны с совсем другим, чем с
писанием. Эгоистически Вы мне дороги как клочок - яркий и острый лоскут -
моих двадцати лет, да еще в час его первой катастрофы, там и доме Лулу,
Леонида и Сережи ( дети И.С. Канегиссера; Лулу - Елизавета, - сост.) среди
каминных рощ и бело- медвежьих шкур. Были ли Вы (янв 1916) когда был и
пел Кузьмин? Если да, если нет - я Вам должна прочесть одну запись -
нечитанную никому, п ч никому дела нет - а может быть и
нечитаемую? Запись того вечера, того диалога, видение живого Кузьмина 17 лет
назад!" (Полякова С. Закатные оны дни: Цветаева и Париж. Анн Арбор: Ardis,
1983, с 125
...ваши стихи в "Северных Записках". - "Северные записки" -
петроградский литературно-политический ежемесячник, выходивший с 1913 г. В
1915 г. Цветаева напечатала в нем пять своих стихотворений.
"Зарыта шпагой - не лопатой..." - из стихотворения М.А. Кузьмина
"Надпись на книге" (1909), посвященного Н.С. Гумилеву.
Лафайет Мари Жозеф (1757 - 1834) - маркиз, французский политический
деятель. Принимал участие в Великой французской революции и в революции
1830-го года, а также участвовал в войне за независимость в Северной Америке
в 1775 - 1783гг.
Консьержерия (фр.) - тюрьма.
Тучков 1V - Тучков - четвертый Александр Алексеевич (1778 -1812) -
генерал- майор погибший в Бородинском сражении.
Леня - Леонид Иоакимович (Акимович) Канегиссер (1896 - 1918)
петербургский начинающий поэт, дружил с Есениным.
Книжечка стихов сборник, вышедший в 1928 г. в Париже, включающий стихи
Л. Канегиссера и воспоминания о нем.
"В певучем граде моем купола горят..." - из стихотворения М. Цветаевой
"О, Муза плача, прекраснейшая из муз!.." цикла "Ахматовой" См. т.1.
"Марфа - посадница" - поэма С. Есенина (1914).
"Летопись" - литературный и политический ежемесячный журнал,
издававшийся в Петрограде (1915 -1917).
Поедем в Ца-арское се-ело..." - первая строка стихотворения О.
Мандельштама "Царское Село" (1912).
Ландау Григорий Адольфович (1877 - 1940?) - философ, публицист. После
революции жил в эмиграции. Публиковался в "Числах" (Париж).
Луасаб Николаевич - возможно, речь идет о Луасабе Николаевиче
Андроникашвили (1872 - 1939) - юристе, профессоре Тифлисского университета,
ценителе русской литературы. Критические его работы нами не обнаружены.
Ландау (правильно - Ляндау) Константин Юлианович (1890 - 1969) - поэт и
режиссер. Один из организаторов "Альманаха муз" (Пг.: Фелана, 1916), где
Цветаева опубликовала четыре своих стихотворения.

Иванов Георгий (1994 - 1958) - поэт. Опубликовал свои воспоминания о
Мандельштаме, включив в них вымышленные неприглядные подробности о жизни
Мандельштама в Коктебеле. Под названием "Китайские тени" они были напечатаны
в парижской газете "Последние новости" от 22 февраля 1930 года. Очерк
Цветаевой "История одного посвящения" (1931) написан как полемика с этими
"воспоминаниями".
Оцуп Николай Авдеевич (1894 - 1958) - поэт, с 1923 г. - в эмиграции.
Ивнев Рюрик (настоящие имя и фамилия - Михаил Александрович Ковалев;
1891 -1981) - поэт, был связан с группой футуристов, а после революции - с
имажинистами.
Городецкий Сергей Митрофанович (1884 - 1967) - поэт, автор оперных
либретто. ...пора домой, потому что больна моя милейшая хозяйка, редакторша
"Северных записок". - С.И. Чацкина, выпускавшая журнал вместе со своим мужем
Я.Л. Сакером. Однако Цветаева торопилась не к ней, а к С.Парнок. (см. об
этом в книге Полякова С, с.68).
Дом "Северных Записок".- Был расположен в том же Саперном переулке,21.
"Вы тоже были мне так родны..." - неточно цитируемые слова из
стихотворения М.А. Кузьмина "Среди ночных и долгих бдений..." (1915).
"А ваша синяя тетрадь..." - неточно цитируемые строки из стихотворения
М.А. Кузьмина "Все дни у Бога хороши..." (1915).
И все они умерли, умерли, умерли... - неточная цитата из стихотворения
в прозе И.С. Тургенева "Как хороши, как свежи были розы" (1882).
Лорд - И.С. Канегиссер.
Гуттенберг Иоганн (ок.1399 - 1468) - изобретатель печатного станка.
"Георгий" - книга Кузьмина " Св. Георгий", перекликающаяся со стихами
Цветаевой цикла "Георгий" (1921).
Пушкин... Гете... - названия стихотворений М.А. Кузьмина из цикла "Дни
и лица" ("Нездешние вечера").
"И звуков небес заменить не могли..." - из стихотворения М.Ю.
Лермонтова "Ангел" (1831).

Закладка в соц.сетях