Жанр: Лирика
Публицистика
...-"Ну, женский
коммунизм..." - "Согласна, что мужской монархизм - лучше. (Пауза.) Донской.
Но, шутки в сторону, партийная или нет?" - "Нет, да нет же!" - "И вечер
совершенно вне?" - "Совершенно вне" - "Вы, Радлова и я". - "Вы, Радлова и я"
- "Платить будут?" - "Вам заплатят". - "О, не скажите! Меня любят, но мне не
платят" - "Брюсов вас не любит и вам заплатит". - "Хорошо, что Брюсов меня
не любит!" - "Повторяю, не выносит. Знаете, что он сказал, получив ваши
рукописи? "Я высоко ценю ее, как поэта, но как женщину я ее не выношу, и она
у меня никогда не пройдет!" - "Но ведь стихи предлагал поэт, а не женщина!"
- "Знаю, говорила - говорили - непереубедим. Что у вас, собственно, с ним
было?"
Рассказываю, смеясь, то, что читатель уже знает. Адалис: "Он мстителен
и злопамятен". - "Я никогда не считала его ни христианином, ни славянином".
- "И, временами, непомерно мелок" - "За "непомерно" прощаю".
____________________
С поэтессой Адалис мы, если не подружились, приятельствовали. Она часто
забегала ко мне, чаще ночью, всегда взволнованная, всегда голодная, всегда
неожиданная, неизменно-острая.
"В.Я. меня к вам ревнует, я постоянно говорю о вас". - "С целью или без
цели?" - "И так и так. От одного звука вашего имени у него лицо темнеет". -
"Зачем темнить? И так не из светлых".
Внешность Брюсова. Первое: негибкость, негнущесть, вплоть до щетиной
брызжущих из черепа волос ("бобрик"). Невозможность изгиба (невозможность
юмора, причуды, imprevu*,- всего, что относится к душевной грации). Усы -
как клыки, характерное французское en croc** Усы нападчика, шевелящиеся в
гневе. Форма головы - конус, посадка чуть кверху, взирание и вызов,
неизменное свысока. Волевой, наполеоновский, естественнейший -
сосредоточенной воли -жест! - скрещивать руки. Руки вдоль тела - не Брюсов.
Либо перо, либо крест. В раскосости и скуластости - перекличка с Лениным.
Топорная внешность, топором, а не резцом, не крепко, но метко. При
негодности данных - сильнейшее данное (не дано, дал).
_________________________ * Неожиданного (фр.). ** Закрученные кверху (фр.).
Здесь, как в творчестве, Брюсов явил из себя все, что мог.
___________________________
А глаза каре-желтые, волчьи. ___________________________
(Уже по написании этих строк. Одна моя знакомая, на мой вопрос, какое у
него было лицо, с гениальностью женской непосредственности: "Не знаю,
какое-то... обутое".) ____________________________
У Адалис же лицо было светлое, рассмотрела белым днем в ее светлейшей
светелке во Дворце Искусств (уг Поварской и Кудринской, д гр.
Сологуба). Чудесный лоб, чудесные глаза, весь верх из света. И стихи
хорошие, совсем не брюсовские, скорее мандельштамовские, явно-петербургские.
(Брюсов совершенно вне элементарного, но в чем-то правильного деления
русской поэзии на Москву и Петербург.)
"Все говорят, что Брюсов мне их выправляет, - жаловалась она, - но,
уверяю вас...".- "Вам нечего уверять. Брюсову на поэтесс везет, и если
выправлять, то, во всяком случае, не ему в данный час, ваши" .- "Что вы
думаете о его стихах?" - "Думаю? Многое. Чувствую? Ничего". - "Но большой
мастер" - "Но большой мастер". ________________________
Вот один из рассказов Адалис о Брюсове. Рассказ, от которого у меня
сердце щемит.
"У В. Я. есть приемыш, четырехлетний мальчик, он его нежно и
трогательно любит, сам водит гулять и особенно любит все ему объяснять по
дороге. "Вот это называется фронтон. Повтори: фронтон". - "Фронтон". - "А
эта вот колонна - дорическая. Повтори: дорическая". - "Дорическая". - "А эта
вот, завитком, ионический стиль. Повтори!" - "Ионический". И т. д. и т. д. И
вот, недавно, - он мне сам рассказывал - собачка навстречу, с особенным
каким- то хвостом, закорючкой. И мальчик Брюсову: "А эта собачка - какого
стиля? Ионийского или Дорийского?" ____________________
Наше совместное выступление с Адалис состоялось больше полугода спустя,
кажется в феврале 1921 г. Нельзя сказать, чтобы меня особенно вдохновили
голубые афиши "Вечер поэтесс" - перечень девяти имен - со вступительным
словом Валерия Брюсова.
Речь шла о трех, здесь трижды три, вместо выступления - выставка. От
одного такого женского смотра я в 1916 г уже отказалась, считая, что есть в
поэзии признаки деления более существенные, чем принадлежность к мужскому
или женскому полу, и отродясь брезгуя всем, носящим какое-либо клеймо
женской (массовой) отдельности, как-то- женскими курсами, суфражизмом,
феминизмом, армией спасения, всем пресловутым женским вопросом, за
исключением военного его разрешения сказочных царств Пенфезилеи - Брунгильды
- Марьи Моревны - и не менее сказочного петроградского женского батальона.
(За школы кройки, впрочем, стою.) Женского вопроса в творчестве нет: есть
женские, на человеческий вопрос, ответы, как-то: Сафо - Иоанна д'Арк - Св
Тереза - Беттина Брентано. Есть восхитительные женские вопли ("Lettres de
M-elle dde Lespinase"*), есть женская мысль (Мария Башкирцева), есть женская
кисть (Rosa Bonheur), но все это - уединенные, о женском вопросе и не
подозревавшие, его этим неподозрением - уничтожавшие (уничтожившие).
__________________________ * "Письма мадемуазель де Леспинас" (фр.)
Но Брюсов, этот мужчина в поэзии par excellence*, этот любитель пола
вне человеческого, этот нелюбитель душ, этот правое - левое, черное - белое,
мужчина - женщина, на такие деления и эффекты, естественно, льстился. Только
вспомнить его "Стихи Нелли, - анонимную книгу от лица женщины, выдавшую
автора именно бездушностью своей, - и удивительное по скудосердию
предисловие к стихам Каролины Павловой. И не только на деление мужчина -
женщина льстился, - на всякие деления, разграничения, разъятия, на все, что
подлежало цифре и графе. Страж при сорокачетырехразрядном кладбище - вот
толкование Брюсовьм вольного братства поэзии и его роль при нем. Для Брюсова
поэт без "ист" не был поэтом. Так, в 1920 г. кажется, на вопрос, почему на
вечер всех поэтических направлений ("кадриль литературы") не были приглашены
ни Ходасевич, ни я, его ответ был: "Они - никто. Под какой же я их проставлю
рубрикой?" (Думаю, что для Ходасевича, как для меня, только такое "никто" -
лишний titre de noblesse**). _______________________ * По преимуществу (фр.)
** Благородное звание (фр.)
Брюсов всю жизнь любопытствовал женщинам. Влекся, любопытствовал и не
любил. И тайна его разительного неуспеха во всем, что касается женской
Психеи, именно в этом излишнем любопытствовании, в этом дальнейшем разъятии
и так уже трагически разъятого, в изъятии женщины из круга человеческого, в
этом искусственном обособлении, в этом им самим созданном зачарованном ее
кругу. Волей здесь не возьмешь, и невольно вспоминается прекрасный перевод
из весьма посредственного поэта:
Спросили они: "Как красавиц привлечь, Чтоб сами, без чары, на страстную
речь Оне нам в объятия пали?" - "Любите!" - оне отвечали.
_____________________
Было у Брюсова все: и чары, и воля, и страстная речь, одного не было -
любви. И Психея - не говорю о живых женщинах - поэта миновала.
_____________________
Вечер поэтесс был объявлен в Большом зале Политехнического Музея. Помню
ожидальню, бетонную, с одной-единственной скамейкой и пустотой от - точно
только что вынесенной - ванны. Поэтесс, по афише соответствовавших числу
девять (только сейчас догадалась - девять Муз! Ах, ложно-классик!), казалось
не девять, а трижды столько. Под напором волнения, духов, повышенных
температур (многие кашляли), сплетен и кокаина, промерзлый бетон поддался и
потек. В каморке стоял пар. Сквозь пар белесые же пятна - лица, красные
кляксы - губы, черные circonflex'ы*- брови. Поэтессы, при всей
разномастности, удивительно походили друг на друга. Поименно и полично помню
Адалис, Бенар, поэтессу Мальвину и Поплавскую. Пятая - я. Остальные, в пару,
испарились. От одной, впрочем, уцелел малиновый берет, в полете от виска до
предельно спущенного с одного плеча выреза, срезавший ровно пол-лица. В этой
параллельной асимметрии берета и выреза была неприятная симметрия: симметрия
двух кривизн. Одеты были поэтессы, кроме Адалис (в закрытом темном),
соответственно темам и размерам своих произведений - вольно и, по времени
1921 г., роскошно. Вижу одну, высокую, лихорадочную, сплошь танцующую,
-туфелькой, пальцами, кольцами, соболиными хвостиками, жемчугами, зубами,
кокаином в зрачках. Она была страшна и очаровательна, тем десятого сорта
очарованием, на которое нельзя не льститься, стыдятся льститься, на которое
бесстыдно, во всеуслышанье - льщусь. Из зрительных впечатлений, кроме
красного берета и чахоточных мехов, уцелел еще гаменовский очерк поэтессы
Бенар- головка Гавроша на вольном стволе шеи - и, тридцатых годов,
подчеркнуто - неуместно - нестерпимо-невинное видение поэтессы Мальвины,
-"стильной" вплоть до голубых стеклянных бус под безоблачным полушарием лба.
_________________ * Знак над французской буквой е Выставка, внешне, обещала
быть удачной, Брюсов не прогадал. ______________________
Не упомянуть о себе, перебрав, приблизительно, всех, было бы
лицемерием, итак: я в тот день была явлена "Риму и Миру" в зеленом, вроде
подрясника, - платьем не назовешь (перефразировка лучших времен пальто),
честно (то есть - тесно) стянутом не офицерским даже, а юнкерским, 1-ой
Петергофской школы прапорщиков, ремнем. Через плечо, офицерская уже, сумка
(коричневая, кожаная, для полевого бинокля или папирос), снять которую сочла
бы изменой и сняла только на третий день по приезде (1922 г.) в Берлин, да и
то по горячим просьбам поэта Эренбурга. Ноги в серых валенках, хотя и не
мужских, по ноге, в окружении лакированных лодочек, глядели столпами слона.
Весь же туалет, в силу именно чудовищности своей, снимал с меня всякое
подозрение в нарочитости ("ne peut pas qui veut"*). Хвалили тонкость тальи,
о ремне молчали. Вообще скажу, что в чуждом мне мире профессионалок
наркотической поэзии меня встретили с добротой. Женщины, вообще, добрей.
Мужчины ни голодных детей, ни валенок не прощают. Та же Пская,
убеждена, тотчас же сняла бы с плеч свои соболя, если бы я ей сказала, что у
меня голодает ребенок. Жест? Да. И цельнее жеста Св. Мартина, царственно с
высоты коня роняющего нищему половину (о ирония!) плаща. (Самый бездарный,
самый мизерный, самый позорный из всех жестов даяния!) _____________________
* "Не всякий может, кто хочет" (фр.).
Берет, соболя, 30-ых годов пробор, Гаврош, мой подрясник (об Адалис
особо),- если не прогадал Брюсов, не прогадал и зал.
Вспомнила, в процессе переписки, еще двух: грузинскую княжну, красивую,
с, кажется, неплохими стихами, и некую Сусанну - красавицу - совсем без
стихов. _______________________
Эстрада. Эстрада место явное. Явленность же и в самом звуке:
"Здравствуй! радуйтесь!" Эстрада: поднятая от земли площадь, и самочувствие
на ней - самочувствие на плацдарме, перед ликом толп, конного. Страсти
эстрады - боевые. Уж одно то, что ты фактически - физически - выше всех,
создает друзей и врагов. То что терпимо и даже мило в комнате ("нет техники,
но есть чувство", "нет размера, но есть чувство", "нет голоса, но есть
чувство"), на эстраде - преступно. Превысив - хотя бы на три пяди! - средний
уровень паркета, ты этим обязался на три сажени превысить средний (салонный)
уровень в твоем искусстве. У эстрады свой масштаб: беспощадный. Место, где
нет полумер. Один против всех (первый Скрябин, например), или один за всех
(последний Блок, например), в этих двух формулах - формула эстрады. С
остальными нужно сидеть дома и увеселять знакомых.
Эстрада Политехнического Музея - не эстрада. Место, откуда читают - дно
морей. Выступающий - утопленник (утопающий), на которого давит все людское
море, или же жертва, удушенная кольцевыми движениями удава (амфитеатр).
Зритель на являемого - наваливается. Голос являемого - глас из глубины
морей, вопль о помощи, не победы. Если освистан - конец, ибо даже того,
чисто физически встающего утешения нет, что снизу. Освистанный на подмостках
проваливается только до среднего уровня (зрителя), освистанный в
Политехническом Музее - ниже можного, в тартарары. Тебя освистывает весь
человеческий верх, вся идея верха. Эмпиреи, освистывающие Тартар. И не
только освистывающие. Притяжение ли бездны, выявление ли чувства власти и
легкости, но высота особенно располагает к швырянию предметов. Стадное
чувство безнаказанности, единоличное чувство иерархически- топографического
превосходства, тут же переходящее в превышение прав. Политехнический Музей -
незаменимое место для стадной наглости и убийственное - для авторской
робости. Макс Волошин однажды (доклад о Репине) героически с ним совладал.
И, догадалась, эстрада Политехнического Музея - просто арена, с той
разницей, что тигры и львы - сверху.
Итак, арена. Мороз. И постепенным повышением взгляда - точно молясь на
зрителя! - полуцепи, ожерелья, лампионные гирлянды - лиц. (Кстати, почему
лица, в наш век бескровные, в 1920 же году явно зеленые, с эстрады -
неизменно розовые?) Гляжу на поэтесс- синие. Зал - три градуса ниже нуля, ни
одна не накинет пальто. Вот он, героизм красоты. По грубоватости гула и
сильному запаху голенищ заключаю, что зал молодой и военный.
Пока Брюсов пережидает - так и не наступающую тишину, вчувствовываюсь в
мысль, что отсюда, с этого самого места, где стою (посмешищем), со дна того
же колодца так недавно еще подымался голос Блока. И как весь зал, задержав
дыхание, ждал. И как весь зал, опережая запинку, подсказывал. И как весь зал
- отпустив дыхание - взрывался! И эту прорванную плотину - стремнину -
лавину - всех к одному, - который один за всех! - любви.
- Товарищи, я начинаю.
Женщина. Любовь. Страсть. Женщина, с начала веков, умела петь только о
любви и страсти. Единственная страсть женщины - любовь. Каждая любовь
женщины - страсть. Вне любви женщина, в творчестве, ничто. Отнимите у
женщины страсть... Женщина... Любовь... Страсть...
Эти три слова, все в той же последовательности, возвращались через
каждые иные три, возвращались жданно и неожиданно, как цифры выскакивают на
таксометре мотора, с той разницей, что цифры новые, слова ж все те ж. Уши
мои, уже уставшие от механики, под волосами навострялись. Что до зала, он
был безобразен, непрерывностью гула вынуждая лектора к все большей и большей
смысловой и звуковой отрывистости. Казалось - зал читает лекцию, которую
Брюсов прерывает отдельными выкриками. Стыд во мне вставал двойной: таким
читать! такое читать! с такими читать! Тройной.
Итак: женщина: любовь: страсть. Были, конечно, и иные попытки, -
поэтесса Ада Негри с ее гуманитарными запросами. Но это исключение и не в
счет. (Даю почти дословно.) Лучший при- мер такой односторонности женского
творчества являет собой... являет собой...- Пауза - ...Являет собой...
товарищи, вы все знаете... Являет собой известная поэтесса... (с
раздраженной мольбой:) - Товарищи, самая известная поэтесса наших дней...
Является собой поэтесса...
Я, за его спиной, вполголоса, явственно:
- Львова?
Передерг плечей и - почти что выкриком:
- Ахматова! Являет собой поэтесса - Анна - Ахматова...
...Будем надеяться, что совершающийся по всему миру и уже совершившийся
в России социальный переворот отразится и на женском творчестве. Но пока,
утверждаю, он еще не отразился, и женщины все еще пишут о любви и о страсти.
О любви и о страсти...
Уши под волосами, определенно - встали. Торопливо листаю и закладываю
спичками черную конторскую книжечку стихов.
- Теперь же, товарищи, вы услышите девять русских поэтесс, может быть,
разнящихся в оттенках, но по существу одинаковых, ибо повторяю, женщина еще
не умеет петь ни о чем, кроме любви и страсти. Выступления будут в
алфавитном порядке... (Кончил - как оторвал, и, вполоборота, к девяти
музам:) - Товарищ Адалис?
Тихий голос Адалис: "Валерий Яковлевич, я не начну". - "Но"...-
"Бесполезно, я не начну. Пусть начинает Бенар". Брюсов к Бенар, тихо:
"Товарищ Бенар"? И звонкий гаменовский голосочек: "Товарищ Брюсов, я не хочу
первая"... В зале смешки. Брюсов к третьей, к четвертой, ответ, с
варьянтами, один: "Не начну". (Варьянты: "боюсь", "невыгодно", "не привыкла
первой", "стихи забыла" и пр.). Положение - крайнее. Переговоры длятся. Зал
уже грохочет. И я, дождавшись того, чего с первой секунды знала, что
дождусь: одной миллиардной миллиметра поворота в мою сторону Брюсова,
опережая просьбу, просто и дружески: "В. Я., хотите начну"? Чудесная волчья
улыбка (вторая - мне - за жизнь!) и, освобожденным лаем:
- Товарищи, первый выступит (подчеркнутая пауза) поэт Цветаева.
Стою, как всегда на эстраде, опустив близорукие глаза к высоко поднятой
тетрадке, - спокойная - пережидаю (тотчас же наступающую) тишину. И
явственнейшей из дикций, убедительнейшим из голосов:
Кто уцелел - умрет, кто мертв - воспрянет... И вот потомки, вспомнив
старину: - Где были вы? - Вопрос, как громом, грянет, Ответ, как громом
грянет: на Дону!
- Что делали? - Да принимали муки, Потом устали и легли на сон... И в
словаре задумчивые внуки За словом: долг напишут слово: Дон.
Секунда пережидания и - рукоплещут. Я, чуть останавливая рукой, -
дальше. За Доном - Москва ("кремлевские бока" и "Гришка-Вор"), за Москвой -
Андрей Шенье ("Андрей Шенье взошел на эшафот"), за Андреем Шенье -
Ярославна, за Ярославной - Лебединый стан, так (о седьмом особо) семь стихов
подряд. Нужно сказать, что после каждого стиха наставала недоуменная секунда
тишины (то ли слышу?) и (очевидно, не то!) прорвалась - рукоплещут. Эти
рукоплескания меня каждый раз, как Конек-Горбунок - царевича, выносили.
Кроме того, подтверждали мое глубочайшее убеждение в том, что с первого
раза, да еще с голосу, смысл стихов, вообще, не доходит, - скажу больше: что
для большинства в стихах дело вовсе не в смысле, и - не слишком много скажу,
- что на вечере поэтесс дело уже вовсе не в стихах. Здесь же, после
предисловия Брюсова (пусть не слушали - слышали!) я могла разрешить себе
решительно все, - le pavillion (Брюсов с его любовью и страстью) couvre la
marchandise* (меня, например, с моей Белой Гвардией). Делая такое явное
безумие, я преследовала две, нет, три, четыре цели: 1) семь женских стихов
без любви и местоимения "я", 2) проверка бессмысленности стихов для публики,
3) перекличка с каким-нибудь одним, понявшим (хоть бы курсантом!), 4) и
главная: исполнение здесь, в Москве 1921 г., долга чести. И вне целей,
бесцельное - пуще целей! - простое и крайнее чувство: - а ну?
__________________________ * Здесь: под его маркой мог пройти любой товар
(фр.).
Произнося, вернее, собираясь произнести некоторые строки: ("Да, ура! За
царя! Ура!") я как с горы летела. Не произнесла, но сейчас - уже волей не
моей, а стиха - произнесу. Произношу. Неотвратимость.
Стих, оказавшийся последним, был и моей, в тот час, перед
красноармейцами - коммунистами - курсантами - моей, жены белого офицера,
последней правдой:
Кричали женщины ура И в воздух чепчики бросали.
Руку на сердце положа- Я не знатная госпожа! Я - мятежница лбом и
чревом. Каждый встречный, вся площадь - все! - Подтвердят, что в дурном
родстве Я с своим родословным древом.
Кремль! Черна чернотой твоей! Но не скрою, что всех мощей Преценнее
мне- пепел Гришкин!
Если ж чепчик кидаю вверх, - Ах! те так же ль. кричат на всех Мировых
площадях -мальчишки?!
Да, ура! - За царя.! - Ура! Восхитительные утра Всех, с начала
вселенной, въездов!
Выше башен летит чепец! Но- минуя литой венец На челе истукана - к
звездам! _______________
В этом стихе был мой союз с залом, со всеми залами н площадями мира,
мое последнее - все розни покрывающее - доверие, взлет всех колпаков -
фригийских ли, семейственных ли - поверх всех крепостей и тюрем - я сама -
самая я.
- Г-жа Цветаева, достаточно, - повелительно- просящий шепот Брюсова.
Вполоборота Брюсову: "Более чем", поклон залу- и в сторонку, давая дорогу -
- Сейчас выступит товарищ Адалис. _________________
Товарищу Адалис в тот вечер, точнее в тот месяц ее жизни, выступать
совсем не следовало, и выступление ее, как всякое пренебрежение возможными,
неминуемыми усмешками - героизм. Усмешки были, были и, явственно, смешки. Но
голос, как всегда (а есть он не всегда), сделал свое: зал втянулся,
вслушался. (Не в голосовых средствах дело: "on a toujours assez de voix pour
etre entendu"*.) А - Адалис, Б - Бенар. Стихи Бенар, помню, показались мне
ультрасовременными, с злободневной дешевкой: мир- мы, мгла- глаз, туч -
стучу, рифмовкой искусственной, зрительной, ничего не дающей слуху и
звучащей только у (впервые ее введшей) Ахматовой - у которой все звучит.
Темы и сравнения из мира железобетонного, острота звуков без остроты
смыслов, не думаю, чтобы ценные - уж очень современные! - стихи. Бенар,
кивком откланявшись, устранилась. ________________________ * "Всегда хватает
голоса, чтобы быть услышанным" (фр.).
На смену Бенар - элегическое появление Мальвины. У нее был альбом, и
поэты вписывали в него стихи, - не какие-нибудь, и не какое- нибудь, - мне
посчастливилось открыть его на изысканно- простом посвящении Вячеслава.
("Вячеслав" не из короткости с поэтом и не из заглазной фамильярности, - из
той же ненужности этому имени фамилии, по которой фамилия Бальмонт обходится
без имени. Вячеслав покрывает Иванова, как Бальмонт Константина. Иванов
вслед за Вячеславом - то же, что Романов вслед за монархом - революционный
протокол.) Итак, перед входящим во вкус залом элегическая ручьевая ивовая
Мальвина. - О чем? - О ручьях и об ивах, кажется, о беспредметной тоске
весны. (Брюсов, Брюсов, где же пресловутые любовь и страсть? Я - Белую
Гвардию, Адалис - описательное, Бенар - машины, Мальвина - ручейки (причем
все, кроме меня, неумышленно!). Уж не есть ли ты сам - та женщина в
единственном числе, и не придется ли тебе, во оправдание слов твоих,
выступать после девяти муз - десятой?)
Стихов лихорадочной меховой красавицы мне услышать не довелось - не
думаю, чтобы кокаин располагал к любовному - дослушав воркование мальвининых
струй, вошла проведать тотчас же по выступлении исчезнувшую Адалис. Когяа я
вошла, товарищ Адалис лежала на скамейке, с вострия лакированной туфельки по
вострие подбородка укутанная в подобие шубы. Вид был дроглый и невеселый.
"Ну, как"? - "Все читают". - "А В Я?" - "Слушает". - "А
зал?" - "Смотрит". -"Позор?" - "Смотрины".
Закурили. Зубы тов. Адалис лязгали. И внезапно, сбрасывая шубу: "Вы
знаете, Цва, мне кажется, что у меня начинается". - "Воображение". -
"Говорю вам, что у меня начинается". - "А я говорю, что кажется". - "Откуда
вы знаете"? - "Слишком эффектно- вечер поэтесс - и... Вроде папессы Жанны.
Это бывает в истории, в жизни так не бывает". - Смеемся. И через минуту
Адалис певуче: "Цва, я не знаю, начинается или нет, но можете вы мне
оказать большую услугу?" - Я, что-то чуя: "Да!" - "Так подите скажите
В Я, что я его зову - срочно". - "Прервав чтение"? - "Это
уж - как хотите" - "Адалис, он рассвирепеет". - "Не посмеет, он вас боится,
особенно после сегодняшнего" - "Это ваше серьезное желание""? - "Serieux
comme la mort"* _________________________________ * Серьезное как смерть
(фр.).
Вхожу в перерыв рукоплеска собольехвостой, отзываю в сторону Брюсова и,
тихо и внятно, глаза в глаза: "Товарищ Брюсов, товарищ Адалис просит
передать вам, что у нее, кажется, начинается". Брюсов, бровями: "?" - "Что -
не знаю, передаю, как сказано, просит немедленно зайти: срочно".
Брюсов отрывисто выходит, вслед не иду, слушаю следующую, одну из тех,
что испарились. (Кстати, нерусскость имен и фамилий Адалис, Бенар, Сусанна,
Мальвина, полька Поплавская, грузинская княжна на "или" или "идзе".
Нерусскость, на этот раз совпавшая с неорганичностью поэзии. Совпадение
далеко не заведомое: Мандельштам, например, не только русский, но
определенной российской поэтической традиции - поэт. Державиным я в 1916 г
его окрестила первая: Что Вам, молодой Державин, Мой невоспитанный стих!
И тот же Брюсов, купеческий сын, москвич, ни Москвы, ни России ни краем
не отразивший. Национальность не ничто, но не все.)
Через четыре четверостишия явление Брюсова, на этот раз он - ко мне:
"Гжа Цветаева, товарищ Адалис просит вас зайти..." - тоже тихо и
внятно, тоже глаза в глаза. Вхожу Адалис перед зеркалом пудрит нос. "Это
ужасный человек, ничему не верит". - Я: "Особенно, если каждый день
"начинается". Адалис, капризно: "Почему я знаю? Ведь может же, ведь начнется
же когда-нибудь!.. Я его посылаю за извозчиком - не идет: "Мое место на
эстраде". А мое - над". - "Давайте, схожу"?" - "Цветаева, миленькая, но у
меня ни копейки на извозчика, и мне, действительно, скверно". - "Взять у
Брюсова?" Она испуганно: "Нет, нет, сохрани Бог!"
Вытрясаем, обе, содержание наших кошельков, - безнадежно, не хватит и
на четверть извозчика.
Вдруг - порыв ветра, на
...Закладка в соц.сетях
