Жанр: Журнал
О характере просвещения европы и о его отношении к просвещению р
...нием, могли только остановить его образование и
действительно остановили его, но не могли изменить существенного смысла его
внутренней и общественной жизни.
Между тем эти чуждые России три элемента первоначальной образованности
европейской: римская церковь, древнеримский мир и возникшая из завоевания
государственность определили весь круг дальнейшего развития Европы - как три
точки в пространстве определяют круговую линию, которая через них проходит.
_
Влияние живых еще развалин, уцелевших от разрушения остатков старой римской
образованности, на новорождающуюся образованность Запада было всеобъемлющее.
Проникая в самое основное строение общественных отношений, в законы, в язык, в
нравы, в обычаи, в первое развитие наук и искусств европейских, древний Рим
должен был поневоле
У
259
И. В. КИРЕЕВСКИЙ
сообщить более или менее всем отношениям западного человека тот особенный
характер, которым сам он отличался от других народов, и этот особенный характер
всей совокупности отношений, окружающих человека, по необходимости должен был
проникнуть в самый, так сказать, внутренний состав его жизни, переобразовывая
более или менее все другие влияния согласно своему господствующему направлению.
- Потому главная особенность умственного характера Рима должна была отразиться и
в умственной особенности Запада. Но если мы захотим эту господствующую
особенность римского образования выразить одною общею формулою. до не ошибемся,
кажется, если скажем, что отличительный ^ клад римского ума заключался в том
именно, что в нем наужная
рассудочность брала перевес над внутреннею сущ- ] ностью вешей. Этот
характер, очевидно, представляет нам -[общественный и семейный быт Рима,
логически и нераскаянно уродовавший естественные и нравственные отношения людей
по внешней букве случайно выразившегося закона. Тот же характер представляет нам
и поэзия римлян, рабо-\,тавшая над художественным усовершенствованием внешних
форм чужого вдохновения. То же представляет нам их язык, задавивший под
искусственною стройностию грамматических конструкций естественную свободу и
живую непосредственность душевных движений. Тот же характер видим мы в самых
знаменитых законах римских, где стройность внешней формальности доведена до
столь изумительного логического совершенства при изумительном тоже отсутствии
внутренней справедливости. То же наружное сцепление мыслей на счет внутренней,
живой полноты смысла представляет нам и религия римская, за внешними обрядами
почти забывшая их таинственное значение,-_^имская_реди- ' _гия. это собрание
всех разнородных, даже противоречащих друг другу божеств языческого мира,
наружно совмещенных, внутренне разноречащих,5~то же время логически соглашенных
в одно символическое поклонение, где"поД псг-коывадоьПБйлосоФской связи
скрывалосР]вНутренн¬е'отсу1-^ ствие_веры.' Тот же характер рассудочного
направления за- / мечаем мы и в нравах римских, где так "высоко ценилась внешняя
деятельность человека и так мало обращалось внимания на ее внутренний смысл; где
гордость была добродетелью; гдрдминпр^логическое убеждение каждого было
един-ственным^Тэуководством его действийГТде потому каждая
260 _
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ
личность сознавала себя не только за нечто особое, но я за нечто отличное от
других личностей и не. понимала к ним иных отношений, кроме отношений, логически
выведенных из наружных условий жвдни. Потому "римлянин не знал почти другой
связи между людьми, кроме связи общего интереса; другого единства, кроме
единства партии. Самый патриотизм римлянина - бескорыстнейшее чувство, до
которого он мог достигнуть,- был для него не тем, чем он быЛ для грека. Он не
любил дыма отечества; даже дым греческого очага был для него привлекательнее. Он
любил в оте\/ честве интерес своей партии и то особенно, что оно ласкало^ { '
его гордость. Но непосредственное, общечеловеческое чувство было почти
-заглушено в душе римлянина. Относительно же сограждан своих понимал он себя
почти так же, как его великий Рим понимал себя относительно других городов, его
окружавших; равно готовый на союз и на войну, он решался на то или другое по
указанию расчета, постоянное/ слушая внушения той страсти, которая обыкновенно
господ-у" ствует внутри ума сухо-логического и корыстно-деятельного:
я говорю о^тдасти преобладания_над другими. которая в душе римлянина занимала то
же место, какое в душе сочувственного грека занимала страсть безрассудного
славолюбия. Одним словом, во всех особенностях римского человека, во всех
изгибах умственной и душевной деятельности видим мы одну общую черту,
что_даружная стройность его ^логических понятий была для негостесТ"^"14*^ ^""^
''ущественности
и что внутреннее равновесие его бытия, если можно так выразиться,
сознавалось им единственно в рав- / новесии рассудочных понятий или внешней
формальн^и/^ деятельности.
Христианство, разумеется, при самом появлении -своем среди языческого мира
противоречило этому направлению -^.-КОРЫСТНОЙ личности^и-е&мвмтаз^дьдой^
""у""""^ттцгпм ского человека. Обращая главную деят¬лЬИбсть духа к внут-ренней
цельности бытия, оно не только противилось всякой страстности увлечений, хотя бы
и благовидными предлогами украшенной, ко вместе, возводя ум к живому средоточию
самопознания, оно боролось и с тем состоянием духовного распадения, где
односторонняя рассудочность отрывается от других сил духа и думает достигнуть
истины наружною связностию понятий. Между тем как для этой внешней, рассудочной
мудрости христианская проповедь казалась безумием, с высоты христианского учения
эта надмен261
И. В. КИРЕЕВСКИЙ
ная рассудочность являлась во всей бедности своей нечувственной слепоты. Потому
в первые века церкви видим мы в богословских писателях даже римского мира
нередкие нападения на ложность языческого.философствования. Однако же господство
чисто христианского направления не могло совершенно изгладить из их ума
особенность римской /физиономии, которая, как уже мы заметили, оставаясь в своих
законных границах, не только не мешала истинному направлению духа, но, напротив,
должна была еще увеличивать многостороннее богатство его проявлений и только там
увлекала в заблуждения, где ее излишеством нарушалось внутреннее равновесие
духа. Так, Тертулиан, может быть самый красноречивый из богословских писателей
Рима, особенно поражает своею блестящею логикою, наружною связностию своих
положений; многие из его произведений навсегда остаются украшением церкви, хотя
само¬ излишество логической способности или, лучше сказать, ее 'отделенность от
других сил разума увлекла его в ту крайность, где его учение уже оторвалось от
учения чисто христианского. Счастливее был-его знаменитый учеников. Кип-риан,
хотя не менее его замечателен осббенностию своей логической силы. Но ни один,
может быть, из древних и новых отцов церкви не отличался столько любовию к
логическому сцеплению истин, как блаженный Августин, по преимуществу называемый
учителем Запада. Некоторые сочинения его являются как бы одна из кольца в кольцо
неразрывно сомкнутая железная цепь силлогизмов. Оттого, может быть, иногда
увлекался он слишком далеко, за наружною строй-ностию не замечая внутреннюю
односторонность мысли, так что в последние годы своей жизни должен был сам
писать опровержение, некоторых из своих прежних утверждений.
Но если эта особенная приверженность римского мира к наружному сцеплению
понятйй(?ыла''нео¬зопасна для рим'-ских богословов еще в то время, когда римская
церковь была живою частию церкви вселенской, когда общее сознание всего
православного мира удерживало каждую особенность в законном равновесии, то
понятно, что после отделения Рима эта особенность римского ума должна была взять
решительный перевес в характере учения римских богословов. Может быть даже, эта
римская особенность, эта оторванная рассудочность, эта излишняя^кдрнность к
наружному сцеп-лению-лейятяй-?=¬ыла^ойндю из главнейшйхпричшСсаВВЕо отпадения
Рима. Конечно, не место здесь разоирать ни при.
~~~" 262 . ' . . -
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ 0"ь^
\
чины, ни обстоятельства этого отпадения- римский ли дух преобладания был тайным
побуждением главных деятелей или другие причины: все предположения могут быть
подвержены спору; но не подвержен сомнению самый предлог отпадения: новое
прибавление догмата к прежнему символу, прибавление, которое против древнего
предания и общего сознания церкви оправдывалось единственно логическими выводами
западных богословов.
Мы потому особенно упоминаем здесь об этом обстоятельстве, что оно лучше других
может нам объяснить характер западной образованности, гдеримская отрешенная
рассу- ? дояность уже с IX века проникла в самое учение боГОСло°Ов, ^ раз1)ушив
своею односторонностию гармоническую цель-^ ность~внутреннего умозрения.
С'"ЭтоН Точки зрения для нас становится понятным, почему западные богословы, со
всею рассудочною добросовест-ностию, могли не видать единства церкви иначе как в
наружном рдингтвй ^^кппппя^ почему наружным делам человека могли они приписывать
существенное достоинство;. почему при внутренней готовности души и при
недостатке этих наружных дел не понимали они для нее другого средства спасения,
кроме определенного срока чистилища; почему, наконец, могли они приписывать
некоторым людям даже избыток достоинства наружных дел и вменять этот избыток
недостатку других тоже за какие-нибудь ^наружные действия, совершенные для
внешней пользы церкви. -' Таким образом, подчинив веру логическим выводам рас- \
судка, западная ^арковь^ еще в IX 6ек'е' 11илож_Ш1а___ВН^тр1й \ . себя
Неминуемое семя ^реформации, которая поставила ту ' же церковь перед судом топ)
же логического разума, ею самою возвышенного над общим сознанием церкви
вселенской; и тогда еще мыслящий человек мог уже видеть Лютера из-за папы
Николая I, как, по словам римских католиков, мыслящий человек XVI века мог уже
из-за Лютера предвидеть Штрауса.
(Древидно, что та же нравственная причина, тот же перевес логической
односторонности, который произвел учение Го необходимости-ларужного единства
церкви, должен _был I-- породить и учениед~непогрешаемости ее видимой"^ главы.
ЭтобыДО прямым следствием-того особенногохарактера образованности, который
начинал господствовать .в запад-ном-мире. Из этой же причины общего состояния
умов в Европе произошло и то обстоятельство, что франкский импе263
И. В КИРЕЕВСКИЙ
ратоо_мо1_преддожить, а римский архиерей мог__принять светское ВЛ я пьгорртнр в
гвпей^паруиД^-ТГптом пп той же ло-ги.ческой~'причин¬'должно было полудуховное
владычество папы распространиться над всеми правителями Запада и породить все
устройство так называемой Святой римской империи и весь характер исторического
развития средних веков, где светская власть беспрестанно смешивалась с духовною
и беспрестанно боролась с нею, взаимно приготовляя одна другой место для
будущего падения во мнении народном, между тем как в то же время внутри человека
западного происходила тоже борьба между верою и разумом, между преданием и
личным самомнением; и как духовная власть церкви искала себе основания в силе
светской, так духовное убеждение умов западных искало себе основания в
рассудочном силлогизме. ,
Так, искусственно устроив себе наружное единство._пд-) .ставив над собою
одну_единую главу, соединившую власть / духовнуютгсветскую, церковь западная
произвела раздвое-1 ние в своей духовной деятельности, в своих внутренних
интересах и в внешних своих отношениях к миру. Двойная баш--ня, которая
обыкновенно возвышается над католические костелом, может служить символом этого
раздвоения. '
Между тем светские правители, подчинившиеся главен^ ству тривенчанного правителя
церкви, сомкнули таким об-и разом феодальное устройство так называемой Святой
рям-1/ ской империи. Может быть, это был единственный разумный исход
общественной жизни народов, которых государственное устройство возникло из
завоевания. Ибо непримиримая борьба- двух спорящих племен, угнетавшего и
угнетенного, произвела на все развитие их истории постоянную ненависть сословий,
неподвижно друг против друга стоящих, с своими враждебными правами, с
исключительными преимуществами одного, с глубоким недовольством и бесконечными
жалобами другого, с упорною завистию возникшего между ними среднего, с общим и
вечно болезненным колебанием их относительного перевеса, из которого рождались
наружные, формальные и насильственные условия примирения, которыми все стороны
оставались недовольными и которые могли получить некоторое утверждение в
сознании-общественном только из начала, вне государства находящегося. Между тем
чем менее было прав для сослог-вия, происшедшего от племени завоеванного, тем
менее было правомерности и в понятия* сословия, происшедшего
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ
от завоевателей. Каждая благородная личность стремилась сделаться сама верховным
законом своих отношений к другим. "Мысль об общей государственности или
народности не /у могла проникнуть в- их независимое сердце, со всех сторон
защищенное железом и гордостию. Только ими же изобретенные и добровольно
установленные правила внешних формальных отношений могли подчинить себе их
самоуправный произвол. Таким образам, законы чести хотя родились из потребности
времени как единственно возможная замена закона при совершенной беззаконности,
однако же харак-. тером своим обличают такую односторонность общественного быта,
такую крайнюю внешность и формальность личных отношений и такое забвение их
существенной стороны, что, взятые отдельно от всей жизни европейской, они одни
могли бы служить полным зеркалом всего развития западной общественности
--- Каждый благородный рыцарь внутри своего замка был отдельное государство.
Потому и отношения между благородными лицами могли иметь только внешний,
формальный характер Такой же внешний, формальный характер должны были носить и
отношения их к другим сословиям. Потому и развитие права гражданского в западных
государств, вах получило тот же СМЫРЛ внешнрй^спорно-буквальной формальности,
какои^лежал в самой^ основе общественных" отношений. Римское право, еще
продолжавшее жить и действовать в лекоторых отдельных городах Европы, еще более
укрепило это направление внешней формальности в европейской юриспруденции Ибо
римское 'право имеет тот же внешний формальный характер, за наружною буквою
формы забывающий внутреннюю справедливость, может быть потому, что и римская
общественная жизнь также развилась из постоянной борьбы двух противоположных
народностей, насильственно в одну государственность втесненных.
Этим объясняется, между прочим^, отчего чужое для европейских народов римское
право так легко могло привиться к ним, исключая те немногие страны, где
общественность возникла не из завоевания и которые потому обещают более цельное
развитие в будущем.
-" Но, начавшись насилием, государства европейские должны были развиваться
переворотами, (ибо развитие государ-бтваесть не что иное, как раскрытие
внутреяяи^ ттачал.^ ^которыхоно основана Потому европейские общества, основанные
Насилием, связанные формальностию личных отао266
и. в. КИРЕВВСКИИ
шений, проникнутые духом односторонней рассудочности, - должны были развить в
себе не общественный дух, но дух личной ^тделенности, связываемой узлами частных
интер¬~ сов и партий, итчего история европейских гпгудярртд уптя ^ представляет
нам иногда внешние признаки процветания
( жизни общественной, но в самом деле под общественными формами скрывались
постоянно одни частные партии, для своих частных целей и личных систем
забывавшие о жизни целого государства. Партии папские, партии императорские,
партии городские, партии церковные, придворные, личные, правительственные,
религиозные, политические, народные, среднесословные, даже партии метафизические
постоянно боролись в европейских государствах, стараясь каждая перевернуть его
устройство согласно своим личным целям. Потому.вазвитие в государствах
европейских совершалось не спокойным возрастанием, но всегда посредством-более
или менее чувствительного переворота. Переворот был условием всякого"
прогр¬ссаттгокуда сам сделался уже не средством к чему-нибудь, но самобытною
целью народных стремлений.
Очевидно, что при таких условиях образованность европейская должна была
окончиться разрушением всего умственного и общественного здания, ею же самою
воздвигнутого.
Однако же это распадение разума на частные силы. это преобладание рассудочности
над другими деятельностями .духа^которое впоследствии должно было разрушить все
зДа-ние европейской средневековой образованности, вначале имело действие
противное и произвело тем быстрейшее развитие, чем оно было одностороннее. Таков
закон уклонения человеческого разума: наружность блеска при внутреннем
потемнении
Еще быстрее совершилось развитие образованности арабской, ибо оно былв еще
одностороннее, хотя имело то же отвлеченно-рассудочное направление, какое
приняла и средневековая Европа. Но просвещению магометанскому легче было
обратить в логическую формальность свои основные убеждения, чем просвещению
христианскому, существенно
/ живому и цельному. Систематическая связь отвлеченных понятий была высшею
целью, до которой могло достигнуть умственное самосознание магометанина и
которая лежала, можно сказать, в самом основании его веры. Ибо, требуя от него
только отвлеченного признания некоторых историче266
О ХАРАКТЕРБ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ
ских фактов и метафизического признания единства божества, она притом не
требовала от него внутренней цельности самопознания, но спокойно оставляла
распавшуюся натуру человека в ее непримиренной раздвоенности; она не указывала
ему высшей цели бытия, но, напротив, указывала ему состояние грубо чувственных
наслаждений не только как лучшую награду для здешней жизни, но даже как высшую
цель будущей. Потому все, до чего могла доходить умственная потребность
магометанина, заключалось в потребности отвлеченного логического единства, в
наружном порядке его мыслей и систематической правильности их взаимных
отношений. Крайняя метафизическая задача, которую могла предлагать себе
любознательность магометанская,-эта, так сказать, поэзия магометанского
любомудрия,-заключалась в составлении видимых формул для невидимой деятельности
мира духовного, в отыскании талисманической связи между законами мира
надзвездного и законами мира подлунного. Отсюда их страсть к логике, отсюда их
астрология, алхимия, хиромантия и все их отвлеченно-рассудочные и
чувственно-духовные науки. Отсюда также объясняется, почему арабы хотя получили
начало своей умственной образованности от сирийских греков, хотя находились в
близких сношениях с Византиею, однако же на ход просвещения греческого не имели
почти никакого влияния. Но на 3 ап адную Европу произвгди_они тем сильнейшее
действие, что принрлп^_тугтя нргь бдрск своего процветания наук в то
время, когда Европа находилась в состоянии почти совершенного невежества. Своим
отвлеченно-логическим направлением учености они, без сомнения, содействовали
также к усилению этого же направления в просвещении европейском, примешав только
на некоторое время к господствующему течению европейского мышления разноцветную
струю своих талисманических умозрений. Они первые познакомил ли латинских
богословов с творениями Аристотеля, которые в первый раз сделались известны им в
переводе с арабского, вместе с арабскими толкованиями - так мало знакома им была
греческая образованность.
Аристотель, никогда не понятый вполне, но до бесконечности изучаемый в
частностях, был, как известно, душою схоластики, которая, в свою очередь, была
представительницею всего умственного развития тогдашней Европы и самым ясным его
выражением.
Схоластика была не что иное, как стремление к науко267
И В КИРЕЕВСКИЙ
образному бптоппшиг" Ийг" богословие было тогда и высйею
целью и главным источником всякого зна! ____ схоластик^ состояла и '''""т
чтобы не только связать понятия богословские в разумную систему, но и подловить
"под них рассудочно-метафизическое пгнпнанно гляпимми пру. _диями для того были
творения блаженного Августина и логические сочинения Аристотеля Высшее
университетское развитие заключалось в диалектических словопрениях о предметах
веры Знаменитейшие богословы старались выводить ее догматы из своих логических
умозаключений Начиная от шотландца Еригена до XVI века, может быть, не было ни
одного из них, который бы не пытался свое убеждение о бытии божием поставить на
острие какого-нибудь искусно выточенного силлогизма. Их громадные труды были
наполнены отвлеченных тонкостей, логически сплетенных из голо рассудочных
понятий Самые несущественные стороны мышления были для них предметом науки,
причиною партий, целью жизни.
Не отвлеченны? споры номиналистов и реалистов, не странные прения о евхаристии4,
о благодати, о рождении пресвятой девы и тому подобных предметах могут дать
настоящее понятие о духе схоластики и о состоянии умов того времени; но всего
яснее выражает их то именно, что в этих спорах составляло главный предмет
внимания и занимало? мышление ученейших^ философов, то есть составление про-^
извольных вопросов о несбыточных предположениях и оаз-' ^Е^Ч^ иозможных доводов
в ПОЛЬЗУ и противних ^ 1акая бесконечная, утомительная игра понятий в
продолжение семисот лег, этот бесполезный, перед умственным зрением беспрестанно
вертящийся калейдоскоп отвлечен-^ ных категорий должны были неминуемо произвести
общую слепоту к тем живым убеждениям, которые лежат выше сферы рассудка и
логики, к убеждениям, до которых человек доходит не путем силлогизмов, но,
напротив, стараясь основать их на силлогистическом выводе, только искажает их
правду, когда не уничтожает ее совершенно. \ Живое, цельное понимание
внутренней, духовной жизни \ |И живое, непредупрежденное созерцание внешней
природы \ ' равно изгонялись из оцепленного круга западного мышле- --^ ния'
первое под именем "мистики", по натуре своей ненави- [ стной для схоластической
рассудочности (сюда относилась ( и та сторона учения православной церкви,
которая не согла- } совалась с западными системами); второе преследовалось
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ
прямо под именем "безбожия" (сюда относились те открытия в науках, которые
разноречили с современным понятием богословов). Ибо схоластика сковала свою веру
с своим тесным разумением науки в одну неразрывную судьбу
Потому когда со взятием Константинополя свежий, неиспорченный воздух греческой
мысли повеял с Востока на Запад и мыслящий человек на Западе вздохнул легче и
свободнее, то все здание схоластики мгновенно разрушилось. Однако же следы
схоластической односторонности остались на умах, ею воспитанных Предмет мышления
стал другой и направление иное; но тот же перевес рассудочности и та же слепота
к живым истинам сохранились почти по-прежнему.
Поучительный пример тому представляет сам знаменитый родоначальник новейшей
философии Он думал, что ре-' -шительно сбросил с себя узы схоластики, однако, не
чувствуя того сам, до того еще оставался запутан ими, что, несмотря на все свое
гениальное разумение формальных законов разума, был так странно слеп к живым
истинам, что свое внутреннее, непосредственное сознание о собственном евоем
бытии почитал еще неубедительным, покуда не вывел его из отвлеченного
силлогистического умозаключения* И этот пример тем замечательнее, что не был
личною осо-бенностию философа, но выразил общее направление умов} Ибо логический
вывод Декарта не остался его исключителм ною собственностию, но был принят с
восторгом и сделался^ основанием мышления для большей части новейших фило-]
софов почти до половины XVIII века Может быть, еще и' теперь есть
глубокомысленные люди, которые утверждают на нем несомненность своего бытия и
успокоивают таким образом свою образованную потребность твердых убеждений. По
крайней мере пишущий эти строки еще живо помнит ту эпоху в собственной своей
жизни, когда подобный процесс искусственного мышления сладостно утолял для него
жажду умственного успокоения
Я не говорю уже о той особенности Декарта, что, увле-^ ченный строгою
необходимостью своих умозаключений, он1 добродушно мог убедиться в том, что все
животные, выклю- ] чая человека, суть только наружные машины, искусно по- \
строенные создателем, и, не имея сознания, не чувствуют ни " боли, ни
удовольствия.
Не удивительно после того, что его ученик и преемник в ^сподстве
философского-развития, знаменитый Спиноза,
И. В КИРЕЕВСКИЙ
мог так искусно и так плотно сковать разумные выводы о первой причине, о высшем
порядке и устройстве всего мироздания, что сквозь эту сплошную и неразрывную
сеть теорем и силлогизмов не мог во всем создании разглядеть следов живого
создателя, ни в человеке заметить его внутренней свободы. Тот же избыток
логической рассудочности скрыл от великого Лейбница за умственным сцеплением его
отвлеченных понятий очевидное сцепление причины и действия и для объяснения их
заставил его предположить свою предустановленную гармонию, которая, впрочем,
поэзией своей основной мысли восполняет несколько ее односторонность
Я говорю" поэзия мысли восполняет несколько ее односторонность, ибо думаю, что
когда к достоинству логическому присоединяется достоинство изящное или
нравственное, то уже этим соединением сил сам разум возвращается более или менее
к своей первобытной полноте и потому приближается к истине
Нужно ли продолжать исчисление последующих пред ставителей западной философии,
чтобы, припоминая их системы, убедиться в общей односторонности западного
направления? Нужно ли напоминать, как Юм - этот прямой и неминуемый результат
другой ветви западного любомудрия, последователь Бакона, Локка и однородных с
ними мыслителей,-беспристрастный Юм силою беспристрастного разума доказал, что в
мире не существует никакой истины и правда и ложь подвержены одинакому сомнению?
Как знаменитый Кант, возбужденный Юмом и пр
...Закладка в соц.сетях
