О характере просвещения европы и о его отношении к просвещению р

ОССИИ (Письмо к гр. Е. Е. Комаровскому) В последнее свидание наше мы много беседовали с вами о характере просвещения европейского и об его отличиях от характера того просвещения России, которое принадлежало ей в древние времена и которого следы до сих пор еще - Вовва - отец всего (греч.).-Ред. ** Богом богок (латин.).-Ред.

248

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ не. только замечаются в нравах, обычаях и образе мыслей простого народа, но проникают, так сказать, всю душу, весь склад ума, весь, если можно так выразиться, внутреннийV/ состав русского человека, не переработанного еще западным воспитанием. Вы требовали от меня, чтобы я изложил мои мысли об этом предмете на бумаге. Но тогда я не мог исполнить вашего желания. Теперь же, когда я должен писать о том же предмете статью для "Московского сборника", я прошу позволения дать этой статье форму письма к'вам: мысль, что я разговариваю с вами, согреет и оживит мои кабинетные размышления.
Конечно, мало вопросов, которые в настоящее время были бы важнее этого вопроса - об отношении русского просвещения - западному. От того, как он разрешается в умах наших, зависит не только господствующее направление нашей литературы, но, может быть, и направление всей нашей умственной деятельности, и смысл нашей частной жизни, и характер общежительных отношений. Однако же еще не очень давно то время, когда этот вопрос был почти невозможен или, что все равно, разрешался так легко, что не стоило труда его предлагать. Общее мнение было таково, что различие между просвещением Европы и России существует только в степени, а не в характере и еще менее в духе или основных началах образованности. У нас (говорили тогда) было прежде только варварство: образованность наша начинается с той минуты, как мы начали подражать Европе, бесконечно опередившей нас в умственном развитии. Там науки процветали, когда у нас их еще не было; там они созрели, когда у нас только начинают распускаться. Оттого и там учители, мы ученики; впрочем-прибавляли обыкновенно с самодовольством,- ученики довольно смышленые, которые так быстро перенимают, что скоро, вероятно, обгонят своих учителей.
"Кто бы мог подумать, братцы,- говорил Петр в 1714 году в Риге, осушая стакан на новоспущенном корабле,- кто бы мог думать тому 30 лет, что вы, русские, будете со мною здесь, на Балтийском море строить корабли и пировать-в немецких платьях? Историки,-прибавил он,-полагают древнее седалище наук в Греции; оттуда перешли они В Италию и распространились по всем землям Европы. Но невежество* наших предков помешало им проникнуть далее ... * Петр употребил слово ОЕе илаг1.

249

И В КИРЕЕВСКИЙ Польши, хотя и поляки находились прежде в таком же мраке, в каком сперва были и все немцы и в каком мы живем до сих пор, и только благодаря бесконечным усилиям своих правителей могли они наконец открыть глаза и усвоить себе европейское знание, искусства и образ жизни. Это движение наук на земле сравниваю я с обращением крови в человеке: и мне сдается, что они опять когда-нибудь покинут свое местопребывание в Англии, Франции и Германии и перейдут к нам на несколько столетий, чтобы потом снова возвратиться на свою родину, в Грецию"1. Эти слова объясняют увлечение, с которым действовал Петр, и во многом оправдывают его крайности. Любовь к просвещению была его страстью. В нем одном видел он спасение для России, а источник его видел в одной Европе. Но его убеждение пережило его целым столетием в образованном или, правильнее, в переобразованном им классе его народа, и тому тридцать лет едва ли можно было встретить мыслящего человека, который бы постигал возможность другого просвещения, кроме заимствованного от Западной Европы. Между тем с тех пор в просвещении западноевропейском и в просвещении европейско-русском произошла перемена. Европейское просвещение во второй половине XIX века достигло той полноты развития, где его особенное значение выразилось с очевидною ясностью для умов, хотя несколько наблюдательных. Но результат этой полноты развития, этой ясности итогов было почти всеобщее чувство недовольства и обманутой надежды. Не потому западное просвещение оказалось неудовлетворительным, чтобы науки на Западе утратили свою жизненность; напротив, они процветали, по-видимому, еще более, чем когда-нибудь; не потому, чтобы та или другая форма внешней жизни тяготела над отношениями людей или препятствовала развитию их господствующего направления; напротив, борьба с внешним препятствием могла бы только укрепить пристрастие к любимому направлению, и никогда, кажется, внешняя жизнь не устраивалась послушнее и согласнее с их умственными . требованиями. Но чувство недовольства и безотря^"*^ "у-"^ стоты легло на сердце людей, которых мысль не ограничивалась тесным кругом минутных интересов именно потому, ^что самое торжество ума европейского обнаружило одно-' стодонность его коренных стремлений: потому что при всем ^богатстве, при всей, можно сказать, громадности частнызГ СбО

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ \ открытий и успехов в науках общий вывод из всей совокуп-" ности знания представил только отрицательное значение -" для~внутреннего сознания человека^ потому что привс¬м ] блеске, при всех удобствах наружных усовершенствований^ жизни самая жизнь лишена была своего сушегтвенногое смысла, ибо, не проникнутая никаким общим, си/1ьным^ убеждением, дна"не могла быть ни Украшена Высокою наг-деждо1о~НИ согрета ГЛУСОКИМ сочувствием." Многовековыи холодный анализ разрушил все те основы, на которых стояло европейское просвещение от самого начала своего развития, так что собственные его коренные начала, из которых оно выросло, сделались для него посторонними, чужими, противоречащими его последним результатам; между тем как прямою-собетаенностию его оказался этот самый разрушив^ ший его корни анализ, этот самодвижущийся нпж- ряяумя, этот отвлеченный силлогизм, не признающий ничего, кроме себя и личного опыта, этот самовластвующий2 рассудок- или как вернее назвать эту логическую деятельность, отрешенную от всех других познавательных сил человека, кроме самых грубых, самых первых чувственных данных, и на них одних созидающую свои воздушные диалектические построения?' | , Впрочем, надобно вспомнить, что чувство недовольства и безнадежности не вдруг обнаружилось в западном человеке при первом явном торжестве его разрушительной рассудочности. Опрокинув свои вековые убеждения, он тем более надеялся на всемогущество своего отвлеченного разума, чем огромнее, чем крепче, чем объемлющее были эти убеждения, им разрушенные. В первую минуту успеха его радость не только не была смешана с сожалением, но, напротив, упоение его самонадеянности доходило до какой-то поэтической восторженности. Он верил, что собственным отвлеченным умом может сейчас же создать себе новую разумную жизнь и устроить небесное блаженство на переобразованной им земле. Страшные, кровавые опыты не пугали его; огромные неудачи не охлаждали его надежды; частные страдания налагали только венец мученичества на его ослепленную голову; может быть, целая вечность неудачных попыток могла бы только утомить, но не могла бы разочаровать его самоуверенности, если бы тот же самый отвлеченный разум, на который он надеялся, силою собственного развития не дошел до сознания своей ограниченной односторонности___.
. ...^у-,я"^ :^'йИ.В. КИРЕЕВСКИЙ
-господство:^ __ 51Гв организме народов, осно1 "бывающих свои убеждения единственно на своих личных разумениях, голова философа является как необходимый 'естественный орган, через который проходит все кругообращение жизненных сил, от внешних событий возвышаясь до " внутреннего сознания и от внутреннего сознания снова воз- : .вращаясь в сферу очевидной исторической деятельности. . Посему можно сказать, что не мыслители западные убедились в одвоеторонности логического разума^до сам логический разум Европы,. достигнув вдсшей степени, своерд р^_ -вития, дощед д& сознания, своейогпатачеиности и. уяеивГ . Этот последний результат европейской образованности, правда еще далеко не сделавшийся всеобщим, но, очевидно, начинающий уж& господствовать в передовых мыслителях Запада, принадлежит новейшей и, вероятно, уже окончательной эпохегетвл^^ннп-ф^^ф^^^^пления. Но мнения философские недолго остаются достоянием ученых кафедр. Что нынче вывод кабинетного мышления, то завтра будет убеждением масс, ибо для человека, оторванного от всех других верований,' кроме веры в рациональную науку, и не признающего другого источника истины, кроме выводов собственного разума, судьба философии делается -^ судьбою всей умственндижизнй. В ней^ не^ол^ЮСТОДятся всо наук" и^вее^АИтейские^бтнощен^я извязывался, в один узел^общегосй3$й¦ия,-1дг]йз'этогрузла"из^этого общего со-зНгптя^Оба.йЖо^аСправятельствевиые нитЙИбВйе-едуки : и~во' все житейские отношения, дают им смысл и связь и образовывают- их по своему н"аЯравлеа"йю." Оттого нередко видеяи мы, как в каком-нибудь уголке Европы созревает едва замеченная мысль в голове какрго-нибудь труженика науки, которого и лицо едва заметно толпе, его окружающей, и через двадцать лет эта незаметная мысль этого незаметного лица управляет умами и волею этой же самой толпы, являясь перед ней в каком-нибудь ярком историческом событии. Не потому, чтобы в самом деле какой-нибудь кабинетный мыслитель из своего дымного угла мог по своему произволу управлять историей, но потому, что история, проходя через его систему, развивается до своего самосо-звания._ин только замечает и сводит в один общий итог совокупность господствующих результатов, и всякий произвол , в движении его мысли отнимает у нее всю силу над действие I тельностию, ибо только та_ система делаетсягосподствую-"/ щею, которая сама есть необходим!----- вав1 и;,1' . "-'4^' "У~' Ж^Йма&Ййя.:.
О ХАРАКТЕРВ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ себе законы собственной деятельности, убедился, что весь объем его самодвижной силы не простирается далее отрицательной стороны человеческого знания; что его умозрнт¬ль-' ное сцепливание выводных понятий требует оснований, почерпнутых из других источников-познавания; что высшие истины ума, его живые зрения, его существенные убеждения - все лежат вне отвлеченного круга его диалектическом го процесса и хотя не противоречат его законам, однако же и-не выводятся их них и даже не досягаются его деятельно-стию, когда она оторвана от своей_исконной совокупности с ^общею_деяТельностию других сил"ч¬ловеческого духа. Так западный человек, исключительным развитием своего отвлеченного разума утратив веру во все убеждения, не -' из одного отвлеченного разума исходящие, вследствие раз- ' вития этого разума потерял и последнюю веру свою него всемогущество. Таким образом был он принужден или довольствоваться состоянием полускотского равнодушия ко всему, что выше чувственных интересов и торговых расч¬тов (так сделали многие; но многие не могли, ибо еще сохранившимися остатками прежней жизни Европы были развиты иначе), или должен был опять возвратиться к тем отвергну--тым убеждениям, которые одушевляли Запад прежде конечного развития отвлеченного разума,-- так сделали некоторые; но другие не могли потому, что убеждения эти, как они образовались в историческом развитии Западной Европы, были уже проникнуты" разлагающим действием отвлеченного разума и потому из первобытной сферы своей, из само-, стоятельной полноты и независимости перешли на степень разумной системы и оттого являлись сознанию человека за-падяого как односторонность разума, вместо того чтобы быть его высшим, живительным началом. Что же оставалось делать для мыслящей Европы? Возвратиться еще далее назад, к той первоначальной чистоте этих основных убеждений, в какой они находились прежде влияния на них западноевропейской рассудочности? Возвратиться к этим началам, как они были прежде самого начала западного развития? Это было бы делом почти невозможным для умов, окруженных и проникнутых всеми обольщениями и предрассудками западной образованности. Вот, может быть, почему большая часть мыслителей европейских, не в силах будучи вынести ни-жизни ^теевор.эгааствче-скоа, ограниченной чувственными целями уличными соображениями, ни жизни односторрииеуметвенной, прямо про".

И. В. КИРЕЕВСКИЙ тивуречащей полноте их умственного сознания, чтобы не оставаться совсем без убеждений и не предаться убеждениям заведомо неистинным, обратились к тому избегу, что каждый начал в своей голове изобретать для всего мира но^ вы"Гобщие начала жизни и истины, отыскивая их в личной и?р(Г своих мечтательныхсоображений, мешая новое со старым, невозможное с возможным, отдаваясь безусловно самым неограниченным надеждам, и каждый противореча другому, и каждый требуя общего признания других. Все сделались Колумбами, все пустились открывать новые Америки внутри своего ума, отыскивать другое полушарие земли по безграничному морю невозможных надежд, личных предположений и строго силлогистических выводов. Такое состояние умов в Европе имело на Россию действие противное тому, какое оно впоследствии произвело на Запад. Только немногие, может быть,"и то разве на минуту, могли увлечься наружным блеском этих безрассудных систем, обмануться искусственным благообразием их гнилой красоты; но большая часть людей, следивших за явления^" ми западной мысли, убедившись в неудовлетворительности европейской образованности, обратили внимание свое на те особенные начала просвещения, не оцененные европейским умом, которыми прежде жила Россия и которые теперь еще замечаются в ней помимо европейского влияния. ^~ Тогда начались живые исторические разыскания, сличения, издания. Особенно благодетельны были в этом случае действия нашего правительства, открывшего в глуши монастырей, в пыли забытых архивов и издавшего в свет столько драгоценных памятников старины. Тогда русские ученые,"! может быть в первый раз после полутораста лет, обратили беспристрастный, испытующий взор внутрь себя и своего ^ отечества и, изучая в нем новые для них элементы умствен- \ ной жизни, поражены были странным явлением: они с изум-.! лением увидели, что почти во всем, что касается до России,' ее истории, ее народа, ее веры, ее коренных основ просвещения и явных, еще теплых следов этого просвещения на прежней русской жизни, на характере и уме народа,-почти во всем, говорю я, они были до сих пор обмануты; не потому, чтобы кто-нибудь с намерением хотел обмануть их, но потому, что безусловное пристрастие к западной образованности и безотчетное предубеждение против русского варварства заслоняли от них разумение России. Может быть, и они сами прежде под влиянием тех же предрассудков содействоваО ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ ли к распространению того же ослепления. Но обаяние было так велико, что скрывало от них/самые явные предметы, стоявшие, так сказать, перед их глазами; зато и пробуждение совершается так быстро, что удивляет своею неожидан-ностию. Ежедневно видим мы людей, разделявших западное направление, и нередко между ними людей, принадлежащих к числу самых просвещенных умов и самых твердых характеров, которые совершенно переменяют свой. образ мыслей единственно оттого, что беспристрастно и глубоко обращают свое внимание внутрь себя и своего отечества, изучая в нем - те основные начала, из которых сложилась особенность русского быта; в себе-открывая те существенные стороны духа, которые не находили себе ни места, ни пищи в западном развитии ума. Впрочем, понять и выразить эти основные начала, из которых сложилась особенность русского быта, не так легко, как, может быть, думают некоторые. Ибо коренные начала просвещения России не раскрылись~^~рр м^ни до -юи-очевидности.до какой развились начала западного просвещения в его истории. Чтобы их найти, надобно искать; они не бросаются сами в глаза, как бросается образованность европейская. Европа высказалась вполне. В.девятна-' ддатом векеона. можно сказать, докончила круг своеРсГраз-^вития, начавшийся в девятом. Россия хотя в первые-век! $ своей" исторической жизни была образована не менее Запада, однако же вследствие посторонних и, по-видимому, случайных препятствий" была постояннсГ^останавливаема на "пути своего просвещения, так что для настоящего времени могла она сберечь не полное и досказанное его выражение, но только одни, так сказать, намеки на его истинный смысл, одни его первые начала и их первые следы на уме и жизни русского человека, В чем же заключаются эти начала просвещения русского? Что представляют они особенного от тех начал, из которых развилось просвещение западное? И возможно ли их дальнейшее развитие? И если возможно, то что обещают они для умственной жизни России? Что могут принести для^. умственной жизни Европы? Ибо после совершившегося со-проникновения России и Европы уже невозможно предполагать ни развития умственной жизни в России без отношения к Европе, ни развития умственной жизни в Европе без отношения к России.
И. В КИРЕЕВСКИЙ Начала просвещения русского совершенно отличны от тех элементов, из которых составилось просвещение народов .европейских. Конечно, каждый из народов Европы имеет в характере своей образованности нечто особое," но эти частные, племенные и государственные или исторические особенности не мешают им всем составлять вместе то духовное единство, куда каждая особая часть входит как живой .член в одно личное тело. Оттого посреди всех исторических случайностей они развивались всегда в тесном и сочувственном соотношении. Россия, отделившись духом от Европы, жила и жнзнию отдельною от нее. Англичанин, француз, италья- ' нец, немец никогда не переставал быть европейцем, всегда " сохраняя притом свою национальную особенность. Русскому .человеку, напротив того, надобно было почти уничтожить свою народную личность, чтобы сродниться с образованно- - стью западною, ибо и наружный вид, и внутренний склад ума, взаимно друг друга объясняющие и поддерживающие,/ были в нем следствием совсем другой жизни, проистекаю^ щей совсем из других источников. Е Кроме разнос гей племенных еще три исторические особенности дали отличительный характер всем.у развитию просвещения на Западе: особая Форма, через которую проникало в него христианство, особый вид. в котором перешла^ нему образованность^ревнекласеического миЬа. и. накояеи-особые элементы, из которых сложилась в нем государственность. ~~~-'------'~~------- """"Христианство было душою умственной жизни народов на Западе, так же как и в России. Но в Западную Европу проникало оно единственно через церковь ри^д^ Конечно, каждый патриархат, каждое племя, каждая страна в христианском мире не переставали сохранять свою , личную особенность, участвуя притом в общем единстве всей церкви. Каждый народ, вследствие местных, племенных или исторических случайностей развивший в себе преимущественно одну какую-нибудь сторону умственной деятельности, естественно должен был и в духовной -жизни своей и в писаниях своих богословов удерживать тот же свой особенный характер, свою, так сказать, природную физиономию, только просветленную высшим сознанием. Так, богословс1Све писатели сирийских стран обращали, кажется, Преимущественное внимание на внутреннюю, созерцательную жизнь человека, отрешенного от мира, .Римские бого-сдовы_занимались особенно стороною практической Д^ВтЩ) __-^-в~у

366

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ 'ЕВРОПЫ ности и логической связи понятий. Духовные писатели просвещенной Византии более других, кажется, имели в виду отношение христианства к частным наукам, йокруг него процветавшим и сперва враждовавшим с ним, а потом покорившимся ему. Богословы александрийские, находясь в двоякой борьбе - с язычеством и иудейством,- окруженные философскими, теософскими и гностическими школами, по преимуществу обращали внимание на _умодддтрдьну*у сторону христианского учения. Различные пути вели к одной 'общей цели, покуда стремящиеся по ним не уклонялись от общей цели. Везде бывали частные ереси, которые всегда имели близкое отношение к господствующему направлению народов, где они возникали; но они уничтожались единомыслием церкви: вселенской,~соединявшей все частные церкви в одно святое согласие. Бывали времена, когда опасность уклонения угрожала и целым патриархатам, когда учение, не согласное с учением-вселенской церкви, согласовалось, однако же, с господствующим направлением и умственною особенностию народов, частную церковь составлявших; но в эти времена испытания, когда для частной церкви предстоял решительный выбор: или отторгнуться от церкви вселенской, или пожертвовать своим частным мнением, господь спасал свои церкви единодушием-всего православного мира. Особенность каждой частной церкви тогда только могла бы увлечь ее в раскол, когда бы она отделилась от предания и общения с другими церквами; но, оставаясь верною общему преданию и общему согласию любви, каждая частная церковь особым характером своей духовной деятельности только увеличивала общее богатство и полноту духовной жизни всего христианства. Так и римская церковь имела свою. так сказать, законную особенность, прежде чем отдалилась-ох-церкви_вселенской; но, отделившись от нее. она естественно должна была эту частную, свою особенность обратить в иск-^лючительную форму, через которую одну христианское учение могло проникать в умы_народов, ей подчиненных. Образованность древнего дохристианского мира - вто-( рой'элемент, из которого развилось просвещение Европы,- , была известна Западу до половины XV века почти исключи-) тельновтом особенном виде, какой она приняла в жизни \ древнего языческого_?има; но другая сторона ее, образован^ ^ность гречйсКаяТГазиатская, в чистом виде своем почти не |проннкала в Европу до самого почти покорения Константи"нодоля.^ Между тем Рим, как известно, далеко не был пред" *^д----^"*
9 З". ¦ \"

257

И В КИРЕЕВСКИЙ ставителем всего языческого просвещения: ему принадле-1 жало только господство материальное над_миром. между* тем как умственное господство над ним принадлежало и языку и образованности греческой/Потому всю опытность человеческого ума, все достояние его, которое он добыл себе 1 в продолжение шеститысячелетних усилий, принимать единственно в той форме, какую оно получило в образованности римской,- значило принимать его в виде совершенно одно-^ стороннем и неминуемо подвергаться опасности сообщить эту односторонность и характеру собственной своей образованности. Так действительно и совершилось с Европою. Когда же в XV веке греческие изгнанники перешли на Запад с своими драгоценными рукописями, то было уже поздно. Образованность Европы, правда, оживилась; но смысл ее остался тот же: склад ума и жизни был уже заложен. Греческая наука расширила круг знания и вкуса, разбудила мысли, дала умам полет и движение, но господствующего на-л правления духа уже изменить не могла. Ц Наконец, третий элемент просвещения, образованность /р\ общественная, представляет ту особенность на Западе, что ^ почти ни в одном из народов Европы грсударственностьне произошла из спокойного развития национальной жизни и - нааионального самосознания, где господствующие, религи- ^ озные и^оощесТвенные понятия людей, воплощаясь в бытовых отношениях, естественно вырастают, и крепнут, и связываются в одно общее единомыслие, правильно отражающееся в стройной цельности общественного организма. Напротив, общественный быт__Европы по какой-то странной исторической случайности почти везде возник насильствен- "\ но, из борьбы на смерть двух враждебных племен: из угне- 1 ^ои+лет о*а плотэато ттой туо ттг^г"ттлпг"тюм/^тпт^ст оотэгютэаитл-т-у "" тто -^ Гения завоевателей, из противодействия завоеванных и, на конец, из тех случайных условий, которыми наружно кончались споры враждующих, несоразмерных сил. Этитриэлемента Запада: римская церковь, древнерим-ская образованность и возникшая из насилии завоевания государственность - были совершенно чужды древней Рос-^^ии. ^1риняр-^чрщ^е^х^щстианск^е^)д^^вецди, она постбЯИнст-"Тгаходилаа в общении со вселенскою церковью. Образованность древнрязыческого мира переходила к ней уже сквозь лучение христианское, не действуя да нее односторонним увлечением, как живой остаток какой-нибудь частной народности; только впоследствии, утвердившись в образованности христианской, начинала она усвоивать себе последние ре258

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ зультаты наукообразного просвещения древнего мира, когда провидениювидимо угодно было остановить дальнейот вреда тоиодносториннисчи, кбтораянеминуемо стала бы ее .уд¬домДсзпгбы ее рассудичние"'образование началось прежде, чем Европа докбнчила~круг"своего умственного развития^ и когда, не обнаружшГеще последних выводов своих, она могла тем безотчетнее и тем глубже завлечь ее в ограниченную сферу своего особенного развития. Христианство, проникнув в Россию, не встретило в ней тех громадных затруднений, с какими должно было бороться в Риме и Греции и в европейских землях, пропитанных римскою образован-ностию. Чистому--вдияаию^егдучениянавнутренню10 и об-щ^ственнуюжизнь^человека словенскии_ми^не представлял тех неодолимых препятеФаийгкакя¬ оно находило~в шмкну^ той образованности мира классического и в односторонней образованности народов западных. Во_многом даже племенные особенности словенского быта помогали успешному осуществлению христианских начал. Между тем основные понятия~челов¬ка о его правах ^обязанностях, о его личных, семейных и общественных отношениях не составлялись насильственно из формальных условий враждующих племен и классов - как после войны проводятся искусственные границы между соседними государствами по мертвой букве выспоренного трактата. Но, не испытав завоевания, русский народ устроивался самобытно. Враги, угнетавшие его, всегда оставались вне его, не мешаясь в его внутреннее развитие. Татары, ляхи, венгры, немцы и другие бичи, посланные ему провидением, могли только остановить его образование и действительно остановили его, но не могли изменить существенного смысла его внутренней и общественной жизни. Между тем эти чуждые России три элемента первоначальной образованности европейской: римская церковь, древнеримский мир и возникшая из завоевания государственность определили весь круг дальнейшего развития Европы - как три точки в пространстве определяют круговую линию, которая через них проходит. _ Влияние живых еще развалин, уцелевших от разрушения остатков старой римской образованности, на новорождающуюся образованность Запада было всеобъемлющее. Проникая в самое основное строение общественных отношений, в законы, в язык, в нравы, в обычаи, в первое развитие наук и искусств европейских, древний Рим должен был поневоле
У

259

И. В. КИРЕЕВСКИЙ сообщить более или менее всем отношениям западного человека тот особенный характер, которым сам он отличался от других народов, и этот особенный характер всей совокупности отношений, окружающих человека, по необходимости должен был проникнуть в самый, так сказать, внутренний состав его жизни, переобразовывая более или менее все другие влияния согласно своему господствующему направлению. - Потому главная особенность умственного характера Рима должна была отразиться и в умственной особенности Запада. Но если мы захотим эту господствующую особенность римского образования выразить одною общею формулою. до не ошибемся, кажется, если скажем, что отличительный ^ клад римского ума заключался в том именно, что в нем наужная рассудочность брала перевес над внутреннею сущ- ] ностью вешей. Этот характер, очевидно, представляет нам -[общественный и семейный быт Рима, логически и нераскаянно уродовавший естественные и нравственные отношения людей по внешней букве случайно выразившегося закона. Тот же характер представляет нам и поэзия римлян, рабо-\,тавшая над художественным усовершенствованием внешних форм чужого вдохновения. То же представляет нам их язык, задавивший под искусственною стройностию грамматических конструкций естественную свободу и живую непосредственность душевных движений. Тот же характер видим мы в самых знаменитых законах римских, где стройность внешней формальности доведена до столь изумительного логического совершенства при изумительном тоже отсутствии внутренней справедливости. То же наружное сцепление мыслей на счет внутренней, живой полноты смысла представляет нам и религия римская, за внешними обрядами почти забывшая их таинственное значение,-_^имская_реди- ' _гия. это собрание всех разнородных, даже противоречащих друг другу божеств языческого мира, наружно совмещенных, внутренне разноречащих,5~то же время логически соглашенных в одно символическое поклонение, где"поД псг-коывадоьПБйлосоФской связи скрывалосР]вНутренн¬е'отсу1-^ ствие_веры.' Тот же характер рассудочного направления за- / мечаем мы и в нравах римских, где так "высоко ценилась внешняя деятельность человека и так мало обращалось внимания на ее внутренний смысл; где гордость была добродетелью; гдрдминпр^логическое убеждение каждого было един-ственным^Тэуководством его действийГТде потому каждая 260 _
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ личность сознавала себя не только за нечто особое, но я за нечто отличное от других личностей и не. понимала к ним иных отношений, кроме отношений, логически выведенных из наружных условий жвдни. Потому "римлянин не знал почти другой связи между людьми, кроме связи общего интереса; другого единства, кроме единства партии. Самый патриотизм римлянина - бескорыстнейшее чувство, до которого он мог достигнуть,- был для него не тем, чем он быЛ для грека. Он не любил дыма отечества; даже дым греческого очага был для него привлекательнее. Он любил в оте\/ честве интерес своей партии и то особенно, что оно ласкало^ { ' его гордость. Но непосредственное, общечеловеческое чувство было почти -заглушено в душе римлянина. Относительно же сограждан своих понимал он себя почти так же, как его великий Рим понимал себя относительно других городов, его окружавших; равно готовый на союз и на войну, он решался на то или другое по указанию расчета, постоянное/ слушая внушения той страсти, которая обыкновенно господ-у" ствует внутри ума сухо-логического и корыстно-деятельного: я говорю о^тдасти преобладания_над другими. которая в душе римлянина занимала то же место, какое в душе сочувственного грека занимала страсть безрассудного славолюбия. Одним словом, во всех особенностях римского человека, во всех изгибах умственной и душевной деятельности видим мы одну общую черту, что_даружная стройность его ^логических понятий была для негостесТ"^"14*^ ^""^ ''ущественности и что внутреннее равновесие его бытия, если можно так выразиться, сознавалось им единственно в рав- / новесии рассудочных понятий или внешней формальн^и/^ деятельности. Христианство, разумеется, при самом появлении -своем среди языческого мира противоречило этому направлению -^.-КОРЫСТНОЙ личности^и-е&мвмтаз^дьдой^ ""у""""^ттцгпм ского человека. Обращая главную деят¬лЬИбсть духа к внут-ренней цельности бытия, оно не только противилось всякой страстности увлечений, хотя бы и благовидными предлогами украшенной, ко вместе, возводя ум к живому средоточию самопознания, оно боролось и с тем состоянием духовного распадения, где односторонняя рассудочность отрывается от других сил духа и думает достигнуть истины наружною связностию понятий. Между тем как для этой внешней, рассудочной мудрости христианская проповедь казалась безумием, с высоты христианского учения эта надмен261

И. В. КИРЕЕВСКИЙ ная рассудочность являлась во всей бедности своей нечувственной слепоты. Потому в первые века церкви видим мы в богословских писателях даже римского мира нередкие нападения на ложность языческого.философствования. Однако же господство чисто христианского направления не могло совершенно изгладить из их ума особенность римской /физиономии, которая, как уже мы заметили, оставаясь в своих законных границах, не только не мешала истинному направлению духа, но, напротив, должна была еще увеличивать многостороннее богатство его проявлений и только там увлекала в заблуждения, где ее излишеством нарушалось внутреннее равновесие духа. Так, Тертулиан, может быть самый красноречивый из богословских писателей Рима, особенно поражает своею блестящею логикою, наружною связностию своих положений; многие из его произведений навсегда остаются украшением церкви, хотя само¬ излишество логической способности или, лучше сказать, ее 'отделенность от других сил разума увлекла его в ту крайность, где его учение уже оторвалось от учения чисто христианского. Счастливее был-его знаменитый учеников. Кип-риан, хотя не менее его замечателен осббенностию своей логической силы. Но ни один, может быть, из древних и новых отцов церкви не отличался столько любовию к логическому сцеплению истин, как блаженный Августин, по преимуществу называемый учителем Запада. Некоторые сочинения его являются как бы одна из кольца в кольцо неразрывно сомкнутая железная цепь силлогизмов. Оттого, может быть, иногда увлекался он слишком далеко, за наружною строй-ностию не замечая внутреннюю односторонность мысли, так что в последние годы своей жизни должен был сам писать опровержение, некоторых из своих прежних утверждений. Но если эта особенная приверженность римского мира к наружному сцеплению понятйй(?ыла''нео¬зопасна для рим'-ских богословов еще в то время, когда римская церковь была живою частию церкви вселенской, когда общее сознание всего православного мира удерживало каждую особенность в законном равновесии, то понятно, что после отделения Рима эта особенность римского ума должна была взять решительный перевес в характере учения римских богословов. Может быть даже, эта римская особенность, эта оторванная рассудочность, эта излишняя^кдрнность к наружному сцеп-лению-лейятяй-?=¬ыла^ойндю из главнейшйхпричшСсаВВЕо отпадения Рима. Конечно, не место здесь разоирать ни при. ~~~" 262 . ' . . -
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ 0"ь^ \ чины, ни обстоятельства этого отпадения- римский ли дух преобладания был тайным побуждением главных деятелей или другие причины: все предположения могут быть подвержены спору; но не подвержен сомнению самый предлог отпадения: новое прибавление догмата к прежнему символу, прибавление, которое против древнего предания и общего сознания церкви оправдывалось единственно логическими выводами западных богословов. Мы потому особенно упоминаем здесь об этом обстоятельстве, что оно лучше других может нам объяснить характер западной образованности, гдеримская отрешенная рассу- ? дояность уже с IX века проникла в самое учение боГОСло°Ов, ^ раз1)ушив своею односторонностию гармоническую цель-^ ность~внутреннего умозрения. С'"ЭтоН Точки зрения для нас становится понятным, почему западные богословы, со всею рассудочною добросовест-ностию, могли не видать единства церкви иначе как в наружном рдингтвй ^^кппппя^ почему наружным делам человека могли они приписывать существенное достоинство;. почему при внутренней готовности души и при недостатке этих наружных дел не понимали они для нее другого средства спасения, кроме определенного срока чистилища; почему, наконец, могли они приписывать некоторым людям даже избыток достоинства наружных дел и вменять этот избыток недостатку других тоже за какие-нибудь ^наружные действия, совершенные для внешней пользы церкви. -' Таким образом, подчинив веру логическим выводам рас- \ судка, западная ^арковь^ еще в IX 6ек'е' 11илож_Ш1а___ВН^тр1й \ . себя Неминуемое семя ^реформации, которая поставила ту ' же церковь перед судом топ) же логического разума, ею самою возвышенного над общим сознанием церкви вселенской; и тогда еще мыслящий человек мог уже видеть Лютера из-за папы Николая I, как, по словам римских католиков, мыслящий человек XVI века мог уже из-за Лютера предвидеть Штрауса. (Древидно, что та же нравственная причина, тот же перевес логической односторонности, который произвел учение Го необходимости-ларужного единства церкви, должен _был I-- породить и учениед~непогрешаемости ее видимой"^ главы. ЭтобыДО прямым следствием-того особенногохарактера образованности, который начинал господствовать .в запад-ном-мире. Из этой же причины общего состояния умов в Европе произошло и то обстоятельство, что франкский импе263

И. В КИРЕЕВСКИЙ ратоо_мо1_преддожить, а римский архиерей мог__принять светское ВЛ я пьгорртнр в гвпей^паруиД^-ТГптом пп той же ло-ги.ческой~'причин¬'должно было полудуховное владычество папы распространиться над всеми правителями Запада и породить все устройство так называемой Святой римской империи и весь характер исторического развития средних веков, где светская власть беспрестанно смешивалась с духовною и беспрестанно боролась с нею, взаимно приготовляя одна другой место для будущего падения во мнении народном, между тем как в то же время внутри человека западного происходила тоже борьба между верою и разумом, между преданием и личным самомнением; и как духовная власть церкви искала себе основания в силе светской, так духовное убеждение умов западных искало себе основания в рассудочном силлогизме. , Так, искусственно устроив себе наружное единство._пд-) .ставив над собою одну_единую главу, соединившую власть / духовнуютгсветскую, церковь западная произвела раздвое-1 ние в своей духовной деятельности, в своих внутренних интересах и в внешних своих отношениях к миру. Двойная баш--ня, которая обыкновенно возвышается над католические костелом, может служить символом этого раздвоения. ' Между тем светские правители, подчинившиеся главен^ ству тривенчанного правителя церкви, сомкнули таким об-и разом феодальное устройство так называемой Святой рям-1/ ской империи. Может быть, это был единственный разумный исход общественной жизни народов, которых государственное устройство возникло из завоевания. Ибо непримиримая борьба- двух спорящих племен, угнетавшего и угнетенного, произвела на все развитие их истории постоянную ненависть сословий, неподвижно друг против друга стоящих, с своими враждебными правами, с исключительными преимуществами одного, с глубоким недовольством и бесконечными жалобами другого, с упорною завистию возникшего между ними среднего, с общим и вечно болезненным колебанием их относительного перевеса, из которого рождались наружные, формальные и насильственные условия примирения, которыми все стороны оставались недовольными и которые могли получить некоторое утверждение в сознании-общественном только из начала, вне государства находящегося. Между тем чем менее было прав для сослог-вия, происшедшего от племени завоеванного, тем менее было правомерности и в понятия* сословия, происшедшего

264

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ от завоевателей. Каждая благородная личность стремилась сделаться сама верховным законом своих отношений к другим. "Мысль об общей государственности или народности не /у могла проникнуть в- их независимое сердце, со всех сторон защищенное железом и гордостию. Только ими же изобретенные и добровольно установленные правила внешних формальных отношений могли подчинить себе их самоуправный произвол. Таким образам, законы чести хотя родились из потребности времени как единственно возможная замена закона при совершенной беззаконности, однако же харак-. тером своим обличают такую односторонность общественного быта, такую крайнюю внешность и формальность личных отношений и такое забвение их существенной стороны, что, взятые отдельно от всей жизни европейской, они одни могли бы служить полным зеркалом всего развития западной общественности --- Каждый благородный рыцарь внутри своего замка был отдельное государство. Потому и отношения между благородными лицами могли иметь только внешний, формальный характер Такой же внешний, формальный характер должны были носить и отношения их к другим сословиям. Потому и развитие права гражданского в западных государств, вах получило тот же СМЫРЛ внешнрй^спорно-буквальной формальности, какои^лежал в самой^ основе общественных" отношений. Римское право, еще продолжавшее жить и действовать в лекоторых отдельных городах Европы, еще более укрепило это направление внешней формальности в европейской юриспруденции Ибо римское 'право имеет тот же внешний формальный характер, за наружною буквою формы забывающий внутреннюю справедливость, может быть потому, что и римская общественная жизнь также развилась из постоянной борьбы двух противоположных народностей, насильственно в одну государственность втесненных. Этим объясняется, между прочим^, отчего чужое для европейских народов римское право так легко могло привиться к ним, исключая те немногие страны, где общественность возникла не из завоевания и которые потому обещают более цельное развитие в будущем. -" Но, начавшись насилием, государства европейские должны были развиваться переворотами, (ибо развитие государ-бтваесть не что иное, как раскрытие внутреяяи^ ттачал.^ ^которыхоно основана Потому европейские общества, основанные Насилием, связанные формальностию личных отао266

и. в. КИРЕВВСКИИ шений, проникнутые духом односторонней рассудочности, - должны были развить в себе не общественный дух, но дух личной ^тделенности, связываемой узлами частных интер¬~ сов и партий, итчего история европейских гпгудярртд уптя ^ представляет нам иногда внешние признаки процветания ( жизни общественной, но в самом деле под общественными формами скрывались постоянно одни частные партии, для своих частных целей и личных систем забывавшие о жизни целого государства. Партии папские, партии императорские, партии городские, партии церковные, придворные, личные, правительственные, религиозные, политические, народные, среднесословные, даже партии метафизические постоянно боролись в европейских государствах, стараясь каждая перевернуть его устройство согласно своим личным целям. Потому.вазвитие в государствах европейских совершалось не спокойным возрастанием, но всегда посредством-более или менее чувствительного переворота. Переворот был условием всякого" прогр¬ссаттгокуда сам сделался уже не средством к чему-нибудь, но самобытною целью народных стремлений. Очевидно, что при таких условиях образованность европейская должна была окончиться разрушением всего умственного и общественного здания, ею же самою воздвигнутого. Однако же это распадение разума на частные силы. это преобладание рассудочности над другими деятельностями .духа^которое впоследствии должно было разрушить все зДа-ние европейской средневековой образованности, вначале имело действие противное и произвело тем быстрейшее развитие, чем оно было одностороннее. Таков закон уклонения человеческого разума: наружность блеска при внутреннем потемнении Еще быстрее совершилось развитие образованности арабской, ибо оно былв еще одностороннее, хотя имело то же отвлеченно-рассудочное направление, какое приняла и средневековая Европа. Но просвещению магометанскому легче было обратить в логическую формальность свои основные убеждения, чем просвещению христианскому, существенно / живому и цельному. Систематическая связь отвлеченных понятий была высшею целью, до которой могло достигнуть умственное самосознание магометанина и которая лежала, можно сказать, в самом основании его веры. Ибо, требуя от него только отвлеченного признания некоторых историче266

О ХАРАКТЕРБ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ ских фактов и метафизического признания единства божества, она притом не требовала от него внутренней цельности самопознания, но спокойно оставляла распавшуюся натуру человека в ее непримиренной раздвоенности; она не указывала ему высшей цели бытия, но, напротив, указывала ему состояние грубо чувственных наслаждений не только как лучшую награду для здешней жизни, но даже как высшую цель будущей. Потому все, до чего могла доходить умственная потребность магометанина, заключалось в потребности отвлеченного логического единства, в наружном порядке его мыслей и систематической правильности их взаимных отношений. Крайняя метафизическая задача, которую могла предлагать себе любознательность магометанская,-эта, так сказать, поэзия магометанского любомудрия,-заключалась в составлении видимых формул для невидимой деятельности мира духовного, в отыскании талисманической связи между законами мира надзвездного и законами мира подлунного. Отсюда их страсть к логике, отсюда их астрология, алхимия, хиромантия и все их отвлеченно-рассудочные и чувственно-духовные науки. Отсюда также объясняется, почему арабы хотя получили начало своей умственной образованности от сирийских греков, хотя находились в близких сношениях с Византиею, однако же на ход просвещения греческого не имели почти никакого влияния. Но на 3 ап адную Европу произвгди_они тем сильнейшее действие, что принрлп^_тугтя нргь бдрск своего процветания наук в то время, когда Европа находилась в состоянии почти совершенного невежества. Своим отвлеченно-логическим направлением учености они, без сомнения, содействовали также к усилению этого же направления в просвещении европейском, примешав только на некоторое время к господствующему течению европейского мышления разноцветную струю своих талисманических умозрений. Они первые познакомил ли латинских богословов с творениями Аристотеля, которые в первый раз сделались известны им в переводе с арабского, вместе с арабскими толкованиями - так мало знакома им была греческая образованность. Аристотель, никогда не понятый вполне, но до бесконечности изучаемый в частностях, был, как известно, душою схоластики, которая, в свою очередь, была представительницею всего умственного развития тогдашней Европы и самым ясным его выражением. Схоластика была не что иное, как стремление к науко267

И В КИРЕЕВСКИЙ образному бптоппшиг" Ийг" богословие было тогда и высйею целью и главным источником всякого зна! ____ схоластик^ состояла и '''""т чтобы не только связать понятия богословские в разумную систему, но и подловить "под них рассудочно-метафизическое пгнпнанно гляпимми пру. _диями для того были творения блаженного Августина и логические сочинения Аристотеля Высшее университетское развитие заключалось в диалектических словопрениях о предметах веры Знаменитейшие богословы старались выводить ее догматы из своих логических умозаключений Начиная от шотландца Еригена до XVI века, может быть, не было ни одного из них, который бы не пытался свое убеждение о бытии божием поставить на острие какого-нибудь искусно выточенного силлогизма. Их громадные труды были наполнены отвлеченных тонкостей, логически сплетенных из голо рассудочных понятий Самые несущественные стороны мышления были для них предметом науки, причиною партий, целью жизни. Не отвлеченны? споры номиналистов и реалистов, не странные прения о евхаристии4, о благодати, о рождении пресвятой девы и тому подобных предметах могут дать настоящее понятие о духе схоластики и о состоянии умов того времени; но всего яснее выражает их то именно, что в этих спорах составляло главный предмет внимания и занимало? мышление ученейших^ философов, то есть составление про-^ извольных вопросов о несбыточных предположениях и оаз-' ^Е^Ч^ иозможных доводов в ПОЛЬЗУ и противних ^ 1акая бесконечная, утомительная игра понятий в продолжение семисот лег, этот бесполезный, перед умственным зрением беспрестанно вертящийся калейдоскоп отвлечен-^ ных категорий должны были неминуемо произвести общую слепоту к тем живым убеждениям, которые лежат выше сферы рассудка и логики, к убеждениям, до которых человек доходит не путем силлогизмов, но, напротив, стараясь основать их на силлогистическом выводе, только искажает их правду, когда не уничтожает ее совершенно. \ Живое, цельное понимание внутренней, духовной жизни \ |И живое, непредупрежденное созерцание внешней природы \ ' равно изгонялись из оцепленного круга западного мышле- --^ ния' первое под именем "мистики", по натуре своей ненави- [ стной для схоластической рассудочности (сюда относилась ( и та сторона учения православной церкви, которая не согла- } совалась с западными системами); второе преследовалось
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ прямо под именем "безбожия" (сюда относились те открытия в науках, которые разноречили с современным понятием богословов). Ибо схоластика сковала свою веру с своим тесным разумением науки в одну неразрывную судьбу Потому когда со взятием Константинополя свежий, неиспорченный воздух греческой мысли повеял с Востока на Запад и мыслящий человек на Западе вздохнул легче и свободнее, то все здание схоластики мгновенно разрушилось. Однако же следы схоластической односторонности остались на умах, ею воспитанных Предмет мышления стал другой и направление иное; но тот же перевес рассудочности и та же слепота к живым истинам сохранились почти по-прежнему. Поучительный пример тому представляет сам знаменитый родоначальник новейшей философии Он думал, что ре-' -шительно сбросил с себя узы схоластики, однако, не чувствуя того сам, до того еще оставался запутан ими, что, несмотря на все свое гениальное разумение формальных законов разума, был так странно слеп к живым истинам, что свое внутреннее, непосредственное сознание о собственном евоем бытии почитал еще неубедительным, покуда не вывел его из отвлеченного силлогистического умозаключения* И этот пример тем замечательнее, что не был личною осо-бенностию философа, но выразил общее направление умов} Ибо логический вывод Декарта не остался его исключителм ною собственностию, но был принят с восторгом и сделался^ основанием мышления для большей части новейших фило-] софов почти до половины XVIII века Может быть, еще и' теперь есть глубокомысленные люди, которые утверждают на нем несомненность своего бытия и успокоивают таким образом свою образованную потребность твердых убеждений. По крайней мере пишущий эти строки еще живо помнит ту эпоху в собственной своей жизни, когда подобный процесс искусственного мышления сладостно утолял для него жажду умственного успокоения Я не говорю уже о той особенности Декарта, что, увле-^ ченный строгою необходимостью своих умозаключений, он1 добродушно мог убедиться в том, что все животные, выклю- ] чая человека, суть только наружные машины, искусно по- \ строенные создателем, и, не имея сознания, не чувствуют ни " боли, ни удовольствия. Не удивительно после того, что его ученик и преемник в ^сподстве философского-развития, знаменитый Спиноза,
И. В КИРЕЕВСКИЙ мог так искусно и так плотно сковать разумные выводы о первой причине, о высшем порядке и устройстве всего мироздания, что сквозь эту сплошную и неразрывную сеть теорем и силлогизмов не мог во всем создании разглядеть следов живого создателя, ни в человеке заметить его внутренней свободы. Тот же избыток логической рассудочности скрыл от великого Лейбница за умственным сцеплением его отвлеченных понятий очевидное сцепление причины и действия и для объяснения их заставил его предположить свою предустановленную гармонию, которая, впрочем, поэзией своей основной мысли восполняет несколько ее односторонность Я говорю" поэзия мысли восполняет несколько ее односторонность, ибо думаю, что когда к достоинству логическому присоединяется достоинство изящное или нравственное, то уже этим соединением сил сам разум возвращается более или менее к своей первобытной полноте и потому приближается к истине Нужно ли продолжать исчисление последующих пред ставителей западной философии, чтобы, припоминая их системы, убедиться в общей односторонности западного направления? Нужно ли напоминать, как Юм - этот прямой и неминуемый результат другой ветви западного любомудрия, последователь Бакона, Локка и однородных с ними мыслителей,-беспристрастный Юм силою беспристрастного разума доказал, что в мире не существует никакой истины и правда и ложь подвержены одинакому сомнению? Как знаменитый Кант, возбужденный Юмом и приготовленный немецкою школою, из самых законов чистого разума вывел неоспоримое доказательство, что для чистого разума никаких доказательств о высших истинах не существует? Отсюда, может быть, оставался один шаг до правды - но западный мир тогда еще не созрел для нее Из системы Канта развилась одна отвлеченная сторона в системе Фихте, который удивительным построением силло гизмов доказал, что весь внешний мир есть только мнимый призрак воображения и что существует в Р-.МОМ деле только одно саморазвивающееся я Отсюд^Шеллин^развил противоположную сторону гипотезы, то есТ^ЯУ^отя внешний мир действительно существует, но душа мира есть не что иное, как это ттеловкческое я, развивающееся Ь бытии ^веь^. деывОй для того только, чтобы сознать себя в человек"Те_ ""гель^це более укрепил и распространил ту же систему са^

270

О ХАРАКТВРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ моразвития человеческого самосознания Между тем, углубившись более, чем кто-либо прежде, в самые законы логического мышления, он силою своей необыкновенной, громадной гениальности довел их до последней полноты и ясности результатов и тем дал возможность тому же Шеллингу д9казать односторонность всего логического мышления Таким образом, западная философия теперь находится в том положении, что ни далее идти но своему отвлеченно-рациональному пути она уже не может, ибо сознала' односторонность отвлеченной рациональности, ни проложить себе новую дорогу не в состоянии, ибо вся сила ее заключалась в развитии именно этой, отвлеченной рациональности * Между тем в то же время, как римское богословие разви- ' валось посредством схоластической философии, писатели восточной церкви, не увлекаясь в односторонность силлогистических построений, держались постоянно той полнот" и цельности умозрения, которые составляют отличительный признак христианского любомудрия Ибо не надобно забывать, что все современное просвещение тогда сосредоточива-/ лось в Византии Древние писатели христианские и языческие, и особенно писатели-философы, были коротко знакомы образованным грекам - и очевидные следы их основательного изучения видны в большей части духовных творений до самой половины XV века, между тем как Запад, необразованный и, можно даже сказать, невежественный сравнительно с Византией, до самого почти XIV века обращался в своем мышлении почти единственно в кругу одних латинских писателей, за исключением только немногих греческих Только в половине XIV века основана была первая ученая академия в Италии знаменитым монахом Варлаамом, учителем Петрарки,-тем самым несчастным предателем православной церкви, который, заразившись западною уверен-ностию в своей логической разумности, отвергал некоторые непонятные ему догматы христианского учения и был за то осужден Константинопольским собором и изгнан из Греции с бесчестием, но зато тем с большею честию принят в Италии Аристотель, без всякого сомнения, был лучше и основательнее известен грекам, чем латинянам, хотя, может быть, * Си мои статьи "О современном состоянии просвещения" в I и II ¦¦ "Мо сквитянина" 1845 года 5

271

И В КИРЕЕВСКИЙ без тех дополнений, которыми обогатили его арабские и латинские ученые и которые до самого падения схоластического воспитания в Европе составляли необходимое условие всякого развития ума на Западе. Однако же в греческих мыслителях йе только не видим мы особого пристрастия к Аристотелю, но, напротив того, в-большей части из, них замечаем явное предпочтение Платона - не потому, конечно, чтобы христианские мыслители усвоивали себе языческие понятия того или другого, но потому, вероятно, что самый способ мышления Платона представляет более цельности в умственных движениях, более теплоты" и гармонии в умозрительной деятельности разума Оттого почти то же отношение, какое мы замечаем между двумя философами древности, существовало и между философией латинского мира, как она вырабатывалась в схоластике, и тою духовною^ философией, которую находим в писателях церкви восточ-ноД, особенно ясно выраженную в ев отцах, живших после римского отпадения Достойно замечания, что эта духовная философия восточных отцов церкви, писавших после Х века,- философия прямо и чисто христианская, глубокая, живая, возвышающая разум от рассудочного механизма к высшему, нравственно свободному умозрению, философия, которая даже и для неверующего мыслителя могла бы быть поучительною по удивительному богатству, и глубине, и тонкости своих психологических наблюдений,- несмотря, однако же, на все свои достоинства (я говорю здесь единственно о достоинствах умозрительных, оставляя в стороне^ значение богословское), была так мало доступна рассудочному направлению Запада, что не только никогда не была оценена западными мыслителями, но, что еще удивительнее, до сих пор осталась им почти вовсе неизвестною. По крайней мере ни один философ, ни один историк философии не упоминает об ней, хотя в каждой истории философии находим мы длинные трактаты о философии индейской, китайской и персидской Самые творения восточных писателей оставались долго неизвестными в Европе; многие до сих пор еще остаются незнакомы им; другие хотя известны, но оставлены без внимания, ибо не были поняты; иные изданы, еще весьма недавно и тоже не оценены Некоторые богословские писатели Запада хотя и упоминали о некоторых особенностях писателей восточных, но так мало могли постигать эту особенность, что из их слов часто должно вывести заключение, прямо проти?
      т
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ воположное истине Наконец, ни в одном почти из богословских писателей Запада не заметно живого следа того влияния, которое необходимо должны бы были оставить на них писания восточной церкви, если бы они были известны им хотя вполовину против того, как им известны были писатели древнеязыческие. Из этого должно исключить, может быть, одного Фому Кемпийского-или Герсона,-если только книга, им приписываемая, принадлежит действительно им и не есть, как некоторые полагают, перевод с греческого, переделанный несколько по латинским понятиям 5а. Конечно, в писателях восточной церкви, живших после отделения римской, нельзя искать ничего нового относительно христианского-учения, ничего такого, что бы не находилось в писателях первых веков Но в трм-то и заключайся их достоинство; в том-то, скажу, и особенность их, что ови сохраняли и поддержали во всей чистоте и полноте учение существенно-христианское и, держась постоянно в самом, так сказать, средоточии истинного убеждения, отсюда могли яснее видеть и законы ума человеческого, и путь, ведущий его к истинному знанию, и внешние признаки, и внутренние пружины его разновидных уклонений - Впрочем, и древние отцы церкви, жившие еще до отделения Рима и, следовательно, равно признаваемые Востоком и Западом, не всегда одинаково понимались на Западе и на Востоке Это различие могло произойти оттого, что Востоку всегда были вполне известны все писатели и учители вселенской церкви; западным же ученым были знакомы преимущественно латинские и только некоторые из греческих писателей, на которых они тоже смотрели сквозь готовые уже понятия, почерпнутые ими у римских учителей. Оттого и в новейшие времена, когда они уже короче познакомились с греческою литературою, то все еще невольно продолжали смотреть на нее сквозь то же ограниченное окно, если не с цветными, то с тусклыми стеклами Этим только можно объяснить себе, каким образом они могли так долго удержаться в односторонности своего рассудочного направления, которое иначе должно бы было разрушиться от совокупного действия всех древних отцов церкви Сохраняя же свою односторонность, они или не замечали, или иногда даже вовсе не знали тех из древних писателей, в которых особенно выражалась сторона, прямо противоположная этой ограниченности, и самодовольно отвергали ее под названием мистики! ^ Д73

И: В. КИРЕЕВСКИЙ / Отсюда кроме различия понятий на Востоке и Западе (^ происходит еще различие и в самом способе мышления бого-/ словско-философском- Ибо. стремясь к истин?умозрения, восточные мыслители заботятся прежде всего о правильности внутреннего состояния мыгчяп"^" "у^; западные - более о внешней связи понятий. Восточные для достижения \ ,/полноты истины ищут внутренней цельности разума: того, уутак сказать, средоточия умственных сил, где все отдельные деятельности духа сливаются в одно живое и высшее единство. Г\ Западные, напротив того, полагают, что достижение ' [ полной истины возможно и для разделившихся сил ума, ' самодвижно действующих в своей одинокой отдельности. Одним чувством понимают они нравственное; другим- изящное; полезное - опять особым смыслом; истинное по-' нимают они отвлеченным рассудком, и ни одна способность не знает, что делает другая, покуда ее действие совершится. Каждый путь, как предполагают они, ведет к последней це^ ли, прежде чем все пути сойдутся в одно совокупное движение. Бесчувственный холод рассуждения и крайнее увлечение сердечных движений почитают они равно законными со-стояниями человека, и когда в XIV веке узнали ученые Запада о стремлении восточных созерцателей сохранять безмятежность внутренней цельности духа, то издевались над этою мыслию, изобретая для нее всякого рода насмешливые прозвания. Правда, они употребляют иногда те же выражения, какие и восточные, говоря о "внутреннем сосредоточении духа", о "собрании ума в себе" и тому подобное, ) но под этими словами обыкновенно разумеют они другое: не сосредоточение, не собрание, не цельность внутренних сил, а только их крайнее напряженнее-Вообще можно сказать, что центр ДУХОВНОГО бытия ими не ищется. Западный человек не понимает той живой совокупности высших умственных сил, где ни одна не движется без сочувствия других; то равнове_ сие^нутрендей жизни, которое отличает даже са'мНе"наруж-ные движениячедрве^а, воспитанного в обычных преданиях \/.православного мира, ибо есть в его движенияхдаже в самые у крутые переломы жизни что-то глубоко спокойное, какая-то . \ неискусственная мррнг"г"тк^ пгц-тпннг-гд^ и вместе смирение. / свидетельствующие о равновесии духа, о глубине и цельно'
      СТИОбЫЧНОГО самог^яняния КврЬпреп, напротив того- всеггя готовый к крайним порывам, всегда суетливый - когда не аД
О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ театральный,-всегда беспокойный в своих внутренних и внешних -движениях, только преднамеренным усилием может придать им искусственную соразмерность. Учения св. отцов православной церкви перешли в Россию, можно сказать, вместе с первым благовестом христианского колокола. Под их руководством сложился и воспитался коренной русский ум, лежащий в основе русского быта. - _ Обширная русская земля даже во времена разделения своего на мелкие княжества всегда сознавала себя как одно живое тело_ и не столько в единстве языка находила свое ''притягательное средоточие, сколько в единстве убеждений, происходящих из единства верования в церковные постановления. Ибо ее необозримое пространство было все по-. "крыто, как бы одною непрерывною сетью, неисчислимым множеством уединенных монастырей, связанных между собою сочувственными нитями духовного общения. Из них единообразно и единомысленно разливался свет сознания и науки во все отдельные племени и княжества. Ибо не только духовные понятия народа из них исходили, но и все его понятия нравственные, общежительные и юридические, переходя через их^ образовательное влияние, опять от них. возвращались в общественное сознание" п5иняв_одно^)бщее направление. Безразлично составляясь изо всех классов' народа, из высших и низших ступеней общества, духовенство, в свою очередь, во все классы и ступени распространяло свою высшую образованность, почерпая ее прямо из первых источников, из самого центра современного просвещения, который тогда находился в Цареграде, Сирии и на Святой горе6. И образованность эта так скоро возросла в России и до такой степени, что и теперь даже она кажется нам изумительною, когда мы вспомним, что некоторые из удельных князей XII и XIII века уже имели такие библиотеки, с которыми многочисленностию томов едва могла равняться первая тогда на Западе библиотека парижская *; что многие из них говорили на греческом и латинском языке так же свободно, как на русском, а некоторые знали притом и другие языки европейские **; что в некоторых уцелевших до нас - См. Шлецера прям на Нестора, том 1. -- См "Истор русск. словесности" проф Шевырева, выпуск второй. Эта книга, без сомнения, одна из самых замечательных, вышедших у нас в последнее время, должна, по вероятности, произвести решительный переворот в общем понимании нашей древней образованности '.

275

И В КИРЕЕВСКИЙ писаниях XV века * мы находим_выпискй из русских переводов таких творений греческих, которые не только-не были известны Европе, но даже в самой Греции утратились после ее упадка и только в недавнее время и уже с великим трудом могли быть открыты в неразобранных сокровищницах Афона; что в уединенной тишине монашеских^к¬лий, часто в глуши лесов, изучались и переписывались я"до сих пор еще уцелели в старинных рукописях словенские переводы тех отцов церкви, которых глубокомысленные писания, исполненные высших богословских и философских умозрений, даже в настоящее время едва ли каждому немецкому профессору любомудрия придутся по силам мудрости (хотя, может быть, ни один не сознается в этом); наконец, когда мы вспомним, что эта русская образованность была так распространена, так крепка, так развита и потому пустила такие глубокие корни в жизнь русскую, что, несмотря на то, что уже полтораста лет прошло с тех пор, как монастыри наши перестали быть центром просвещения; несмотря на то, что вся мыслящая часть народа своим воспитанием и своими понятиями значительно уклонилась, а в некоторых и совсем отделилась от прежнего русского быта, изгладив даже и память об нем из сердца своего,-этот русский быт, созданный по понятиям прежней образованности и проникнутый ими, еще уцелел почти неизменно в низших классах народа' он уцелел, хотя живет в них уже почти бессознательно, уже в одном обычном предании, уже не связанный господством образующей мысли, уже не оживляющийся8, как в старину, единомысленными воздействиями высших классов общества, уже не проникающийся, как прежде, вдохновительным сочувствием со всею совокупностию умственных движений отечества. Какая же сила должна была существовать для того, чтобы произвести такое прочное действие? И эта твердость быта, следствие прежней образованности, замечается в том самом народе, который так легко мог изменить свою образованность языческую, когда принял христианское учение. Потому этот русский быт и эта прежняя, в нем отзывающаяся жизнь России драгоценны для нас особенно по тем следам, которые оставили на них чистые христианские начала, действовавшие беспрепятственно на добровольно покорившиеся им племена словенские. И не природные какие* См. Писания Нила Сорского, 27&

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ нибудь преимущества словенского племени заставляют нас надеяться на будущее его процветание, нет! Племенные особенности, как земля, на которую падает умственное ' семя, могут только ускорить или замедлить его первое развитие; они могут сообщить ему здоровую или тощую пищу; могут, наконец, ему дать свободный ход на божьем свете или заглушить его чужими растениями; но самое свойство плода зависит от свойства семени. Какое бы ни было наше мнение о пришествии варягов: добровольно ли вся русская земля призвала их, или одна партия накликала на другую; но ни в каком случае это пришествие не было нашествием чужого племени; ни в каком-случае также оно не могло быть завоеванием, ибо если через полтораста лет так легко можно было выслать их из России, или по крайней мере значительную их часть, то как же могли бы они так легко завоевать ее прежде? Как могли бы так безмятежно держаться в ней против ее воли? * При них спокойно и естественно совершалось образование ее об-щественных_и государственных отношений, без всякиг насильственных нововведений, единственно вследствие внутреннего устройства ее нравственных ииняТИЙ. Со ин¬Л^ннегт же христианства нравственные понятия русского человека изменились, а вместе с ними и его общежительные отношения, и потому все общественное устройство русской земли должно было в своем развитии принять также направление христианское Лучшим^вы2ажением^[^й^г^товнрсти,_с какою русский человек^стремился с самого начала ~ осу_шествить~в~своей жизни всю полноту^1рн[нятого^м-'давогр убеждения, может служить первое, еще необдуманное (так прекрасно необдуманное!) желание св. Владимира прошать_всем преступникам Сама церковь первая остановила его от исполнения этого" желания, положив, таким образом, различие между обязанностями лично-духовными и светски-правительственными. Вместе, с тем определила она сначала навсегда твердые границы между собою и государством, между безусловною чистотою своих высших начал и житейскою сме-шанностию общественного устройства, всегда оставаясь вне государства и его мирских отношений, высоко над ними, как -См "Москвитянин", 1845, ¦ 3, "О древней русской истории" - статью моего брата Петра Вас Киреевского, которою взгляд на прежнюю Россию представляет, по моему мнению, самую ясную картину ее первобытного устройства'
И В.КИРЕЕВСКИЙ недосягаемый, светлый идеал, к которому они должны стремиться и который сам не смешивался с их земными пружи-г- нами. Управляя личным убеждением людей, церковь православная никогда не имела притязания насильственно управлять их волею, или приобретать себе власть светски-правительственную, или, еще менее, искать формального господства над правительственною властию. Государство, правда, стояло церковью: оно было тем крепче в своих основах, тем связнее в своем устройстве, тем цельнее в своей внутренней жизни, чем более проникалось ею. Но церковь никогда не стремилась быть государством, как и государство, в свою очередь, смиренно сознавая свое мирское ^назначение, никогда не называло себя "святым". Ибо, если русскую землю иногда называли "святая Русь", то это единственно с мыслию о тех святынях мощей, и монастырей, и храмов бо-жиих, которые в ней находились, а не потому, чтобы ее устройство представляло сопроницание церковности и светскости, как устройство Святой римской империи. ^
      Управляя таким образом общественным составом, как \ дух управляет составом телесным.церковьнеоблекала -характеров церковности мирских устройств, подобных ры-царско-монашеским орденам, инквизиционным судилищам и другим светско-духовным постановлениям Запада; но, .проникая все умственные и нравственные убеждения людей, она невидимо вела государство к осуществлению высших христианских начал, никогда не мешая его естественному .развитию. И духовное влияние церкви на это естественное развитие общественности могло быть тем полнее и чище, что никакое историческое препятствие не мешало внутренним убеждениям людей выражаться в их внешних отношениях. Не искаженная завоеванием, русская земля в своем внутреннем устройстве не стеснялась теми насильственными формами, какие должны возникать из борьбы двух ненавистных друг другу племен, принужденных в постоянной вражде устраивать свою совместную жизнь. В ней не было ни завоевателей, ни завоеванных. Она не знала ни железного разграничения неподвижных сословий, ни стеснительных для одного преимуществ другого, ни истекающей оттуда политической и нравственной борьбы, ни сословного презрения, ни сословной ненависти, ни сословной зависти. Она не знала, следственно, и необходимого порождения этой борьбы: искусственной формальности общественных отношений и болезненного процесса общественного развития, совер278

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ шающегося насильственными изменениями законов и бур-"} ными переломами постановлений. И князья, и бояре, и -1 духовенство, и народ, и дружины княжеские, и дружины боярские, и дружины городские, и дружина земская - все классы и виды населения были проникнуты одним духом, * одними убеждениями, однородными понятиями, одинакою потребностию общего блага. Могло быть разномыслие в ка--Т ком-нибудь частном обстоятельстве, но в вопросах сущест- г' венных следов разномыслия почти не встречается. | Таким образом, русское общество выросло самобытно и | естественно^_прд влияни¬м~одного внутреннего уоежденйя, | церковью ибытовым поеданием воспитанного. Однако же - ' или, лучше сказать, потому именно -в нем не было и мечтательного равенства, как не было и стеснительна рррнму-_ществ^ Оно представляет не плоскость, а лестницу, йа кото" рой было множество ступеней; но эти ступени не были вечно неподвижными, ибо устанавливались естественно, как необходимые сосуды общественного организма, а не насильственно, случайностями войны, и не преднамеренно, по категориям разума. Если бы кто захотел вообразить себе западное общество феодальных времен, то не иначе мог бы сложить об нем картину, как представив себе множество замков, укрепленных стенами, внутри которых живет благородный рыцарь с своею семьею, вокруг которых поселена подлая чернь. Рыцарь был лицо, чернь-часть его замка. Воинственные отношения этих личных замков между собою и их отношения к вольным городам, к королю и к церкви составляют всю историю Запада. Напротив того, воображая себе русское общество древних времен, не видишь ни замков, ни окружающей их подлой черни, ни благородных рыцарей, ни'борющегося с ними короля Видишь бесчисленное множество маленьких общин, по всему лицу земли русской расселенных, и имеющих каждая на известных правах своего распорядителя, и составляющих каждая свое особое согласие, или свой маленький мир: эти маленькие миры, или согласия, сливаются в другие, большие согласия, которые, в свою очередь, составляют согласия ) областные и, наконец, племенные, из которых уже слагается одно общее огромное согласие всей русской земли, имеющее над собою великого князя всея Руси, на котором утверждается вся кровля общественного здания, опираются все связи егог верховного устройства.

279

И В КИР°БВСКИЙ _____ ____ Вследствие таких естественных, простых и единодушных отношений Исаковы, выражающие эти отношения, не могли иметь характер искусственной формальности;_но, выходя из двух источников: из бытовогппдспядд^ и из внутреннего, .убеждения, они должны былитГсвоем духе. вдвоем составе Ив своих применениях носить характер более внутренней,, чем внешней правды, предпочитая очевидность существенной справедливости_буквальному смыслу формы; святость предания - логическому выводу; нравственность требования - внешней пользе. Я говорю, разумеется, не о том или другом законе отдельно, но о всей, так сказать, наклонности (тенденции) древнерусского права. Внутренняя справедливость брала в нем перевес над внеш^¬го^ормальностию ~~Между тем как римско-западная юриспруденция отвлеч¬нно выводит логические заключения из каждого законного условия, говоря: форма-это самый закон,-и старается ^все формы связатьв одну разумную систему, где бы каждая часть по отвлеч¬нно-умственной необходимости правильно развивалась из целого и все вместе составляло не только разумное дело, но самый написанный разум; право обычное. напротив того, как оно было в России, вырастая из жизни. совершенно чуждалось развития отвлеченно-логического. Эакон^в^России не изобретался предварительно какими-ни-будь учеными юрисконсультами; не обсуживался глубоко-. мысленно и красноречиво в каком-нибудь законодательном собрании и не падал потом, как снег на голову, посреди всей удивленной толпы граждан, ломая у них какой-нибудь уже заведенный порядок отношений. Закон в России не сочинялся, но обыкновенно только записывался на бумагу, уже после того, как он сам сооою образовался в понятиях дарода и мало-помалу, вынуупрнннй нрпбходимостью ве-~ щей. взошел в народные нравы и народный быт10. Логическое движение законов может существовать только там, где самая общественность основана на искусственных условиях; где, следовательно, развитием общественного устройства может и должно управлять мнение всех или некоторых. Но там, где общественность основана на коренном едино-мыслии, там твердость нравов, святость предания и крепость обычных отношений не могут нарушаться, не разрушая^са-~ мых существенных условий жизни общества. Там каждая насильственная перемена по логическому выводу была б" разрезом ножа в самом сердце общественного организма. Ибо^дям-ианн^ет^ ТАМ саа?дацкд^беак^""Д^ потому"ве"-
& ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ кие мнения, даже всеобщие, управляя ее развитием, были бы для нее смертоносны. Мнение, убеждение - две совершенно особые пружины двух совершенно различных общественных устройств. Мнение не тем только отличается от убеждения, что первое ми-нутнее, второе тверже; л^ервое - выводиз логических-сооб^ ражений, второе - итог всей жизни; но в политическом смысле они имеют еще другое несходство: убеждение есдь-нрнтлк^ннпа гпа^аиир всрй совокупности оощественныхот-_551ыейий: мнение есть преувеличенное сочувствие только той стороне общественных интересов, которая совпадает с интересами одной партии и потому прикрывает ее своекорыстную исключительность обманчивым призраком общей пользы. Оттого в обществе искусственном, основанном на формальном сочетании интересов, каждое улучшение совершается вследствие какого-нибудь преднамеренного плана; новое отношение вводится потому, что нынешнее мнение берет верх над вчерашним порядком вещей; каждое постановление насильственно изменяет прежнее: развитие совершается, как мы уже заметили, по закону переворотов "-сверху вниз или снизу вверх, смотря по тому, где торжествующая партия сосредоточила свои силы и куда торжествующее мнение их направило. Напротив того, в обществе, устроившемся естественно из самобытного развития своих коренных начал, каждый перелом есть болезнь, более или менее опасная; закон переворотов, вместо того чтобы быть условием жизненных улучшений, есть для него условие распадения и смерти, ибо его развитие может совершатьсятоль^ КО гармонически и^еприм¬ТИЛ, 11") закону есте^тйеняпт йоарастания в односмысленном пребывании. ютва Носсии и ______ ви псием¬Льиои сооственности. ^^^^^""суть^се" идно из самых существенных отличий правомерного уст- \ ройства России и Запада составляют коренные понятия о д^ -'*'--------. --...-.- -...-.-..римский гражданские что иное, как развитие" безусловности этого права. Западноевропейские обществен" ные устройства также произошли из разновидных сочетаний этих самобытных прав, в основании своем неограниченных и только в отношениях общественных принимающих некоторые взаимно-условные ограничения. Можно сказать:, -все-здание западной общественности стоит на развитии этого личногоГТТрава сибетисннисти, Так что и самая личность в~ юридической основе своеиесть только выражение этого пра-'ва собственности.'"
И В КИРЕЕВСКИЙ В_устройстве русской общественности личность есть первое основание, а право собственности только ее случай-ное отношение^ Общине земля принадлежит потому, что бо-щана состоит из семей, состоящих из лиц, могущих землю возделывать. С увеличением числа лиц увеличивается и количество земли, принадлежащее семье, с уменьшением - уменьшается. Право общины над землею ограничивается правом помещика, или вотчинника, право помещика условливается его отношением к государству Отношения помещика к государству зависят не от поместья его, но его поместье зависит от его личных отношений. Эти личные отношения определяются столько же личными отношениями его отца, сколько и собственными, теряются неспособностью поддерживать их или возрастают решительным перевесом достоинств над другими, совместными личностями Одним словом, безусловность поземельной собственности могла являться в России только как исключение__0бщество слагалось не из чАСТНЫХ собственностей, к которым приписывали^ т^па-'^-из лиц, которым приписывалась собственность " ^ Запутанность, которая впоследствии могла произойти от этих отношений в высших слоях общества при уничтожении мелких княжеств и слиянии их в одно правительственное устройство, была случайная и имела основание свое, как кажется, в причинах посторонних, являясь не как необходимое развитие, но уже как некоторое уклонение от правильного развития основного духа всей русской государственности. Впрочем, во всяком случае, это особенное, совершенно отличное от Запада положение, в котором человек понимал себя относительно поземельной собственности, должно было находиться в связи со всею совокупностью его общественных, и общежительных, и нравственных отношений. Потому общежительные отношения русских были также отличны от западных Я не говорю о различии некоторых частных форм, которые можно почитать несущественными случайностями народной особенности Но самый характер народных обычаев, самый смысл общественных отношений и частных нравов был совсем иноьь ^Западный человек ряя-дробляет свою жизнь на отдельные стремления и хотя-сая-зывает их рассудком в один общий план. однако'же в каждую минуту жизни является кяк иной человек. В одном углу еГб^сердца живет чувство религиозное, которое он употребляет при упражнениях благочестия; в другом - отдельно - силы разума и усилия житейских занятий; в третьем -

282

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ стремления к чувственным утехам; в четвертом - нравственно-семейное чувство; в пятом - стремление к личной корысти; в шестом - стремление к наслаждениям изящно-искусственным; и каждое из частных стремлений подразделяется еще на разные виды, сопровождаемые особыми со-стояниями души, которые все являются разрозненно одно от другого и связываются только отвлеченным рассудочным, воспоминанием!~аападный человек легко мог поутру мо-\о литься с горячим, напряженным, изумительным усердием; потом отдохнуть от усердия, забыв молитву я упражняя другие силы в работе, потом отдохнуть от работы, не только физически, но и нравственно, забывая ее сухие занятия за смехом и звоном застольных песен; потом забыть весь день - и всю жизнь в мечтательном наслаждении искусственного зрелища. На другой день ему легко было опять снова начать оборачивать то же колесо своей наружно-правильной жизни. Не так человек русский. Моляся в церкви, он не кричит от восторга, не бьет себя в грудь, не падает без чувств от умиления; напротив, во время подвига молитвенного он особенно старается сохранить трезвый ум и цельность духа Когда же не односторонняя напряженность чувствительности, но самая полнота молитвенного самосознания проникнет его душу и умиление коснется его сердца, то слезы его льются незаметно и никакое страстное движение не смущает глубокой тишины его внутреннего состояния. Зато он не поет и застольных песен. Его обед совершается с молитвою. С молитвою начинает и оканчивает он каждое дело. С молитвою входит в дом и выходит Последний крестьянин, являясь во дворец перед лицо великого князя (за честь которого он, может быть, вчера еще отваживал свою жизнь в каком-нибудь случайном споре с ляхами), не кланяется хозяину прежде, чем преклонится перед изображением святыни, которое всегда очевидно стояло в почетном углу каждой избы, большой и малой Так русский человек каж-дое важное и неважное дело свое всегда связывал непое^редственно с высшим понятием ума и с глубочайшим сре^Дэточием сердщГ Однако же надобно признаться, что это постоянное стремление к совокупной цельности всех нравственных; сил '' I могло иметь и свою опасную сторону Ибо только в том обществе, где все классы равно проникнуты одним духом; где повсеместно уважаемые и многочисленные монастыри -

283

¦" " 4- . И В КИРЕЕВСКИЙ эти народные школы и высшие университеты религиозного государства - вполне владеют над умами; где, следовательно, люди, созревшие в духовной мудрости, могут постоянно руководствовать других, еще не дозревших,- там подобное расположение человека должно вести его к высшему совершенствую Но когда, еше не достигнув до самобытной зрелости^ внутренней жизни, он будет лишен руководительных за'оот высшего ума, то жизнь его может представить неправильное сочетание излишних напряжении с излишними из-неможениями. иттого видим мы иногда, что русский чело-век, сосредоточивая все свои силы в работе, в три дня мбжет сделать больше, чем осторожный немец не сделает в тридцать; но зато потом уже долго не может он добровольно приняться за дело свое. Вот почему при таком недозрелом состоянии и при лишении единодушного руководителя часто для русского человека самый ограниченный ум немца, размеряя по часам и табличке меру и степень его трудов, м0-. жет лучше, чем он сам, управлять порядком его занятий. ,|^"' Но в древней России эта внутренняяцгльность-с^моср-знания, к ^оторой самые обычаи направлялирусского чело-/в¬ка,отражалась и на формах его жизни семейной, где закон постоянного, ежеминутного самоотвержения был не геройским исключением, но делом общей и обыкновенной обязанности. До сих пор еще сохраняется этот характер семейной цельности в нашем крестьянском быту. Ибо если "мы. захотим вникнуть во внутреннюю жизнь нашей избы, то г^"заметим в ней то обстоятельство, что каждый член семьи, I при всех своих беспрестанных трудах и постоянной заботе \ об успешном ходе всегс^ хозяйства, никогда в своих усилиях | не имеет в виду своей личной корысти. Мысли о собственной ^ выгоде совершенно отсек он от самого корня своих побуж-\ дений. Цельность семьи есть одна общая цель и пружина. Весь изоыток хозяйства идет безотчетно одному главе се-мейства: все частные заработки сполна и совестливо отдаются ему. И притом образ жизни всей семьи обыкновенно мало улучшается и. от излишних избытков главы семейства; но частные члены не входят в их употребление и не ищут даже узнать величину ихони продолжают свой вечный труд н заботы с одинаким самозабвением, как обязанность сове- сти, как опору семейного согласия. В прежние времена это было еще разительнее, ибо семьи были крупнее и составлялись не из одних детей и внуков, но сохраняли свою цельность при значительном размножении рода. Между тем .и

284

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ теперь еще можем мы ежедневно видеть, как легко при ва ных несчастиях жизни,"как охотно, скажу даже, как радостно один член семейства всегда готов добровольно пожертвовать собою за другого, когда видит в своей жертве общую пользу своей семьи. На Западе ослабление семейных связей было следстви-ем общего направления образованности. От высших классов народа перешло оно к низшим, лрямым влиянием первых на последние и неудержимым стремлением последних перенимать нравы класса господствующего. Эта страстная подражательность тем естественнее, чем однороднее умственная' образованность различных классов, и тем быстрее приносит плоды, чем искусственнее характер самой образованности и чем более она подчиняется личным мнениям. В высших слоях европейского общества семейная жизнь, говоря вообще, весьма скоро стала даже для женщин делом почти посторонним. От самого рождения дети знатных родов воспитывались за глазами матери Особенно в тех государствах, где мода воспитывать дочерей вне семьи, в отделенных от нее .непроницаемыми стенами монастырях, "делалась общим обычаем высшего состояния, там мать семейства вовсе почти лишена была семейного смысла. Переступая через порог .монастыря только для того, чтобы идти под венец, Она тем же шагом вступала в заколдованный круг светских обязанностей, прежде чем узнала обязанности семейные. Потому чувствительность к отношениям общественным брала в ней верх над отношениями домашними. Самолюбивые и шумные удовольствия гостиной заменяли ей тревоги и радости тихой детской. Салонная любезность и уменье жить в свете, с избытком развиваясь на счет других добродетелей, сделались самою существенною частило женского достоинства Скоро для обоих полов блестящая гостиная обратилась в главный источник удовольствий и счастия, в источник ума и образованности, в источник силы общественной, в господствующую и всепоглощающую цель их искусственной жизни Оттуда - особенно в государствах, где воспитание женщин высшего круга совершалось вне семьи,- произошло великолепное, обворожительное развитие общежительных утонченностей, вместе с этим развитием и нравственное гниение высшего класса, и в нем первый зародыш знаменитого впоследствии учения о всесторонней эмансипации женщины. В России между тем формы общежития, выражая общую

285

И В КИРЕЕВСКИЙ цельность быта, никогда не принимали отдельного, самостоятельного развития, оторванного от жизни всего народа, и потому не могли заглушить в человеке его семейного смысла, ни повредить цельности его нравственного возрастания. Резкая особенность русского характера в этом отношении заключалась в том, что никакая личность в общежительных сношениях своих никогда не искала выставить свою самородную особенность как какое-то достоинство; но все честолюбие частных лиц ограничивалось стремлением быТБ ' правильным выражением основного духа общества^ Потоку как гостиная не правительствует в государстве, которого все части проникнуты сочувствием со всею цельностью жизни общественной; как личное мнение не господствует в обществе, которое незыблемо стоит на убеждении, так и прихоть моды не властвует в нем, вытесняясь твердостию общего быта. При таком устройстве нравов простота жизни и простота нужд была не следствием недостатка средств и не следствием неразвития образованности, но требовалась самым характером основного просвещения. На Западе роскошь^Зыла не противоречие, но законное следствие раздробленных стремлений общества и человека; она была, можно сказать, в самой натуре искусственной образованности; ее могли порицать духовные, в противность обычным понятиям, но в общем мнении она была почти добродетелью. Ей не уступали как слабости, но, напротив, гордились ею как завидным преимуществом. В средние века народ с уважением смотрел на наружный блеск, окружающий человека, и свое понятие об этом наружном блеске благоговейно сливал в одно чувство с понятием о самом достоинстве человека. Г" Русский человек больше золотой парчи придворного уважал лохмотья юродивого. Роскошь проникала в Россию, но \ как зараза от соседей. В ней извинялись, ей поддавались, | как пороку, всегда чувствуя ее незаконность, не только религиозную, но и нравственную и общественную. ' у Западный человек искал развитием внешних средств об-"^легчить тяжесть внутренних недостатков. Русский человек "стремился внутренним возвышением над внешними потреб-.{ностями избегнуть тяжести внешних нужд. Если бы наука о г политической экономии существовала тогда, то, без всяко-^го сомнения, она не .была бы понятна русскому. Он не мог бы согласить с цельностию своего воззрения на жизнь особой науки о богатстве. Он не мог бы понять, как можно с на286

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ меренй¬м раздражать чувствительность людей к внешним потребностям только для того, чтобы умножить их усилия к вещественной производительности. Он знал, аю_развитие ^отатства есть одно из второстепенных условий жизни общественной-и должно потому находиться не только в тесной связи с другими высшими условиями, но и в совершенной им подчиненности. Впрочем, если роскошь жизни еще могла, как зараза, проникнуть в Россию, то искусственный комфорт с своею художественною изнеженно.стию, равно как и всякая умышленная искусственность жизни, всякая расслабленная мечтательность ума, никогда не получили бы в ней право гражданства-как прямое и ясное противоречие ее господствующему духу. ' По той же причине, если бы и изящные искусства имели время развиться в древней России, то, конечно, приняли бы в ней другой характер, чем на Западе. Там развивались они сочувственно с общим движением мысли, и потому та же раздробленность духа, которая в умозрении произвела логическую отвлеченность, в изящных искусствах породила мечтательность и разрозненность сердечных стремлений. Оттуда языческое поклонение отвлеченной красоте. Вместо того чтобы смысл красоты и правды хранить в той неразрывной связи, которая, конечно, может мешать быстроте их отдельного развития, но которая бережет общую цельность человеческого духа и сохраняет истину его проявлений, западный мир, напротив того, основал красоту свою на обмане воображения, на заведомо ложной мечте или на крайнем на- \ пряжении одностороннего чувства, рождающегося из умышленного раздвоения ума. Ибо западный мир не сознавал, что мечтательность есть сердечная ложь и что внутренняя цельность бытия необходима не только для истины разума, но и для полноты изящного наслаждения. Это направление изящных искусств шло не мимо жизни всего западного мира-. Изнутри всей совокупности человече- * ских отношений рождается свободное искусство и, явившись -на свет, снова входит в самую глубину человеческого духа, укрепляя его или расслабляя, собирая его силы или расточая их. Оттого, я думаю, ложное направление изящных искусств еще глубже исказило характер просвещения европейского, чем само направление философии, которая тогда только бывает пружиною развития, .когда" сама результат его. Но добровольное, постоянное и, так сказать, одушевлен287

И В КИРЕЕВСКИЙ
г ное стремление к умышленному раздвоению внутреннего самознания расщепляет самый корень душевных сил. Оттого разум обращается в умную хитрость, сердечное чувство- в слепую страсть, красота - в мечту, истина - в мнение, наука - в силлогизм, существенность - в предлог к воображению, добродетель-в самодовольство, а театральность является неотвязною спутницею жизни, внешнею прикрыш-кою лжи, как мечтательность служит ей внутреннею маскою Но назвав "самодовольство", я коснулся еще одного, довольно общего отличия западного человека от русского Западный, говоря вообще, почти всегда доволен своим нравственным состоянием, почти каждый из европейцев всегда готов, с гордостию ударяя себя по сердцу, Говорить себе и другим, что совесть его вполне спокойна, что он совершенно чист перед богом и людьми, что он одного только просит у бога, чтобы другие люди все были на него похожи Если же случится, что самые наружные действия его придут в противоречие с общепринятыми понятиями о нравственности, он выдумывает себе особую, оригинальную систему нравственности, вследствие которой его совесть опять успокоивается. Русский человек, напротив того, всегда живо чувствует свои недостатки и, чем выше восходит по лестнице нравственного развития, тем" более требует от себя и потому тем менее бывает доволен собою При уклонениях от истинного пути он не ищет обмануть себя каким-нибудь хитрым рассуждением, придавая наружный вид правильности своему внутреннему заблуждению, но даже в самые страстные минуты увлечения всегда готов сознать его нравственную незакон-дость. Но остановимся здесь и соберем вместе все сказанное нами о различии просвещения западноевропейского и древнерусского, ибо, кажется, достаточно уже замеченных нами особенностей для того, чтобы, сведя их в один итог, вывести ясное определение характера той и другой образованности Христианство проникало в умы западных народов через учение одной римской церкви - в России оно зажигалось на светильниках всей церкви православной, богословие на За-паде приняло характер рассудочной отвлеченности - в православном мире оно сохранило внутреннюю цельность духа, там раздвоение сил разума - здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий-здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердеч288

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ ной цельности и средоточению разума, там искание наружного, мертвого единства - здесь^^гдемление к инутррррому^ _ЖИВОМУ: там церковь смешаласьсгосударством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера,- в России она оставалась не смешанною с мирскими ЦРД-МТ* и у'"1'-ройством^. там схоластические и юридические "университеты -в древней России молитвенные монастыри, сосредоточивавшие в себе высшее знание, там рассудочное и школьное изучение высших истин-здесь стремление к их живому и цельному познаванию, там взаимное прорастание образованности языческой и христианской-здесь постоярнпе стремд Р.НИР, к очищению истины, там государственность из насилий завоевания-здесь из естественного развития народного быта, проникнутого единством основного убеждения, там враждебная разграниченность сословий-в древ_дей-Р"гг.ии иу.единпду111цаа.-совокупность при естественной разновидности, там искусственная связь рыцарских замков с их принадлежностями составляет отдельные государства- здесь совокупное согласие всей земли духовно выражает неразделимое единство, там поземельная собственность первое основание гражданских отношений -^здесь собственность только случайное выражение отаошении^дичныхГтам^за^ж^ "ность формально-логическая - здесь выходящая из быта; там наклонность права к справедливости внешней-здесь Предпочтение внутренней, там юриспруденция стремится к логическому кодексу-здесь вместо наружной связности формы с формою ищет она внутренней связи правомерного убеждения с убеждениями веры и быта, там^аконы исходят искусственно из господствующего мнения-здесь они рождались естественно из быта, там улучшения всегда совершались насильственными переменами - здесь стройным естественным возрастанием, там волнение духа партий- здесь незыблемость основного убеждения; там прихоть моды - здесь твердость быта; там шаткость личной самозаконности - ЗДеСЬ КДРППГТЬ ГРМРЙН^ V пГчпргтнРрнЫ^ СВЯЯРЙ, т"эм щеголеватость роскоши и искусственность жизни -_здесь^ простота жизненных потребностей и бодрость нрявгтваирпг^ мужества; там изнеженность мечтательности - здесь йдоро-вая цельность разумных сил; там внутренняя тревожность духа при рассудочной уверенности в своем нравственном совершенстве - у русского глубокая тишина и спокойствие внутреннего самосознания при постоянной недоверчивости -Ю Зак. " Нв
И В КИРЕЕВСКИЙ _к себе и при нрпгряниирнной требовательности нравственного усовершения; одним словом, там раздвоение духа, раздвоение мыслей, раздвоение наук, раздвоение государства, раздвоение сословий, раздвоение общества, раздвоение семейных прав и обязанностей, раздвоение нравственного и сердечного состояния, раздвоение всей совокупности и всех от-дельних видов бытия человеческого, общественного и част-- ного, в России, напротив того, преимущественное стремление к цельности бытия внутреннего и внешнего, общественного и частного, умозрительного и житейского, искусственного и нравственного. Потому, если справедливо сказанное нами прежде, то раздвоение и цельность, рассудочность и разумность будут последним выражением западноевропейской. и ^древнерусской образованности Но здесь естественно приходит вопрос отчего же образованность русская не развилась полнее образованности европейской прежде введения в Россию просвещения западного^ Отчего не опередила Россия Европу? Отчего не стала она во главе умственного движения всего человечества, имея столько залогов для правильного и всеобъемлющего развития духа^ В объяснение этого сказать, что если развитие русского ума отдалилось на несколько веков от того времени, когда оно, по вероятности, должно было совершиться, то это произошло по_высшеи1_водепровидения,-значило бы сказать мысль справедливую, но не ответную Святое провидение не без нравственной причины человека продолжает или сокращает назначенный ему путь От Египта до обетованной зем ли израильский народ мог совершить в 40 дней то путешествие через пустыни аравийские, которое он совершал 40 лет только потому, что душа его удалялась от чистого стремле ния к богу, его ведущему Но мы говорили уже, что каждый патриархат во вселен ской церкви, каждый народ, каждый человек, принося на служение ей свою личную особенность, в самгм развитии этой особенности встречает опасность для своего внутрен него равновесна и для своего согласного пребывания в общем духе православия В чем же заключалась особенность России сравнительно с другими народами мира православного и где таилась для нее опасность? И не развилась ли.эта особенность в некоторое излишество, могущее уклонить ее умственное направление от прямого пути к назначенной ему цели?

290

О ХАРАКТЕРЕ ПРОСВЕЩЕНИЯ ЕВРОПЫ Здесь, конечно, могут быть только гадательные предположения. Что касается до моего личного мнения, то я думаю, что особенность России заключалась в самой полноте и_ чистоте^того выражения, которое христианское учение^по_ лучило в неи.-^цц псом ибьгм¬ ее общественного и частного быта_В этом состояла главная сила ее образованности: но в 1,1, 1гГ , Г1 -а--- --- --^ -- "Г ------ --^ --- - этом же таилась и главная опасность для ее развития. Чистота выражения так сливалась- с выражаемым духом, что человеку легко было смешать их значительность и наружную форму уважать наравне с ее внутренним смыслом. От УГОГ(Г\. смешения, конечно, ограждал его самый характер православ- ^ ного учения, преимущественно заботящегося о цельности духа. Однако же разум учения, принимаемого человеком, не совершенно уничтожает в нем общечеловеческую^ слабость. В человеке и в народе нравственная свобода воли не уничтожается никаким воспитанием и никакими постановлениями В XVI веке, действительно, видим мы, что уважение к форме уже во многом преобладает над уважением духа Может быть, начало этого неравновесия должно искать еще и прежде, но в XVI веке оно уже становится видимым Некоторые повреждения, вкравшиеся в богослужебные книги, и некоторые особенности в наружных обрядах церкви упорно удерживались в народе, несмотря на то, что беспрестанные сношения с Востоком Должны бы были вразумить его о несходствах с другими церквами. В то же время видим мы, что частные юридические постановления Византии не только изучались, но и уважались* наравне почти с постановлениями общецерковными, и уже выражается требование применять их к России, как {если] бы они имели всеобщую обязательность. В то же время в монастырях, сохранявших свое наружное благолепие, замечался некоторый упадок в строгости жизни. В то же время правильное вначале образование взаимных отношений бояр и помещиков начинает принимать характер уродливой формальности запутанного местничества В то же время близость унии страхом чуждых нововведений еще более усиливает общее стремление к боязливому сохранению всей, даже наружной и буквальной, целости в коренной русской православной образованности. Таким образом уважение к преданию, которым стояла Россия, нечувствительно для нее самой перешло в уваже- , Ше более наружных форм его, чем его оживляющего духа. -у | |ттуда произошла та односторонность в русской образо"^

291

И.В. КИРЕЕВСКИЙ ванности, которой резким последствием был Иоанн Грозный и которая через век после была причиною расколов и потом своею ограниченностью должна была в некоторой части мыслящих людей произвести противуположную себе, другую односторонность: стремление к формам чужим и к чужому духу. Но корень образованности России живет езде в ее народе, и, что всего важнее, он живет в его святой православной церкви. Потому на этом- только основании, и ни на каком другом, должно быть воздвигнуто прочное здание просвещения России, созидаемое доныне " из смешанных и большею частию чуждых материалов и потому имеющее нужду быть перестроенным из -чистых собственных материалов. Построение же этого здания может совершиться тогда, когда тот класс народа нашего, который не исключительно занят добыванием материальных средств жизни и которому, следовательно, р общественном составе преимущественно предоставлено значение выработывать мысленно общественное самосознание,-когда этот класс, говорю я, до сих пор проникнутый западными понятиями, наконец полнее убедится в односторонности европейского просвещения; когда он живее почувствует потребность новых умственных начал; когда с разумною жаждою полной правды он обратится к чистым источникам древней православнойверы своего народа и чутким сердцем будет прислушиваться к ясным еще отголоскам этой святойверы отечества в прежней, родимой жизни России. Тогда, вырвавшись из-под гнета рассудочных систем европейского любомудрия, русский образованный человек в глубине особенного, недоступного для западных понятий, живого, цельного умозрения святых отцов церкви найдет самые полные ответы именно на те вопросы ума и сердца, которые всего более тревожат душу, обманутую последними результатами западного самосознания. А в прежней жизни отечества своего он найдет возможность понять развитие другой образованности. Тогда возможна будет в России наука, основанная на самобытных началах, отличных от тех, какие нам предлагает просвещение европейское. Тогда возможно будет в России искусство, на самородном корне расцветающее *. Тогда * О современном состоянии искусства н о характере его будущего развития было ещ¬ в 1845 году высказано несколько глубоких мыслей А. С. Хомяковым в его статье "Письмо в Петербург", напечатанной во 2-м ¦ "Москвятявива". тойг
ЕОБХОДИМОСТИ. И ВОЗМОЖНОСТИ НОВЫХ НАЧАЛ ДЛЯ ФИЛОСОФИИ знь -общественная в России утвердится в направлении, Наличном от того, какое может ей сообщить образованность ^падная. У Однако же, говоря "направление", я неизлишним почи-В|?аю прибавить, что этим словом я резко ограничиваю весь ^Ййысл моего желания. Ибо если когда-нибудь случилось бы ^(не увидеть во сне, что какая-либо из внешних особенностей щйдашей прежней жизни, давно погибшая, вдруг воскресла Посреди нас и в прежнем виде своем вмешалась в настоящую жизнь нашу, то это видение не обрадовало бы меня. Напротив, оно испугало бы меня. Ибо такое перемещение фнрошлого в новое, отжившего в живущее было бы то же, что Перестановка колеса из одной машины в другую, другого устройства и размера: в таком случае или колесо должно_ ц^едоматься, или машина. Одного только желаю я: чтобы те~ ^|Т°{ачала жизни, которые хранятся в учении святой православ-^'ной церкки, вполне проникнули убеждения всех степеней' и "сословий наших, чтобы этивылешие начала, господствуя над просвещением европейским и не вытесняя его, но, напротив, ^Обнимая его своею полнотою, дали ему высший смысл и :^.=доследнее развитие и чтобы та цельность бытия, которую мы :1|^фамечаем в древней, была навсегда уделом настоящей и бу-"^'дущей нашей православной России... О НЕОБХОДИМОСТИ И ВОЗМОЖНОСТИ НОВЫХ НАЧАЛ ДЛЯ ФИЛОСОФИИ Недавно еще стремление к философии было господст-||^вующим в Европе. Даже политические вопросы занимали ^-твторое место, подчиняясь решению философских систем и РИу-От них заимствуя свой окончательный смысл и свою внут-'^'-Зреннюю значительность. Но в последнее время интерес к ^философии видимо ослабел, а с 48-го года отношения между -у^ею и политикой совершенно переменились: все внимание лю, но тогда воззрение это было, кажется, еще преждевременно для навей пуб-я, ибо литература наша не отозвалась на эти живые мысля тем ответом, какой должно было ожидать от нее при более сознательном .расположении умов, '

893

Закладка в соц.сетях