Жанр: Журнал
ЛИНГВИСТИКА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
...пу
студентов, занимавшихся тохарскими буддийскими текстами в сопоставлении с
санскритскими и с блеском сдавших мне экзамен, в Америке желающих заниматься
нашлось мало, поскольку курс был необязательный. А аспиранты и так перегружены и
не хотят делать ничего, что непосредственно по их представлениям не годится для
будущей карьеры. Тем не менее, несколько желающих заниматься со мной появилось,
главным образом из числа приезжих (из Ирана и Швейцарии).
Мы занимались, напр., тем, как соотносится
1) санскрит. dharma "закон, учение" - одно из основных трех "сокровищ" (ratna-)
или "прибежищ" (sarana-), на которых основан буддизм, = пали dhamma =тох. A
markampal = тох. B pelaikne = тибет. chos= кит.fa = япон. ho или datsuma;
2) санскрит. dhyana "сосредоточенность, медитация, погруженность в медитацию" =
пали ch'anna = тох. A plyaskem/n = тох.B ompalskonne = тибет. bsam gtan =
кит.ch'an(-na) = япон. zen(na) = корейск. son = вьетнам. thie/en;
3) согдийск. kty'ky nyztk "ушедший из своего дома"49 =тох. A wast-as lantu
"ушедший из дома"= "монах или Бодхисаттва"50 = др.- тюркск.
barq-tin un-mis "ушедший из дома "( др.- тюркск. barq- "имение, дом" +
отложит.п. -tin ; un- "уйти из родительского дома" + -mis) = кит. ch'u kia jen;
ср. тибет. k'yim-med-pa "бездомный" (о бездомном священнике51);
хотано-сакское puna " санскрит. punya "достоинство, заслуга, кармический
результат волевого исполнения благих действий"" пали punna, тох. А pni = тох. B
yarp-o (от глагола yarp-) = тибет. bsod nams = кит. fu;
хотано-сакское byuh- "изменить, перевести"52 (др.-хотанск. 1л. ед.ч. byuh- ima)
"*vi-yauf-ya- "иранcк. vi-y[a]up-" согдийское *yauf- в pc-ywf-s '??????????? =
transfiguratus est.
6) санскритск. tathagata-= пали tathagata- = тох. A tamne-wakna kakmu = тибетск.
de bzhin gsegs pa "так (таким образом) пришедший" (имя Будды)"
хотано-сакское gyastanu gyasta- gyastanu gyastibalysi "Будда (balys-)-бог, бог
богов"= согдийск. b?'nb? tm pwty "Будда (pwty), самый божественный из богов"53 =
тохар. A nakt-assi pata(-)nnakt-es "Будда (pata), бог богов" = тохар. B
naktem=nts nakte pud(-)nakte"Будда (pud)-бог, бог богов"= др.-тюркск. t?gri
t?grusi burxan"Будда, бог богов".
Достаточно широкий набор таких соответствий однозначно определит вторичную
понятийную систему, надстроенную над каждым из рассматриваемых языков.
8. Грамматикализация лексем и лексикализация грамматических форм.
Благодаря недавним работам П. Хоппера и других авторов усилился интерес
лингвистов к явлению грамматикализации. В более широком плане с ним связан
происходящий во многих языках (хотя бы в части из них - циклически) переход от
аналитического изолирующего ("аморфного") типа, где (как во вьетнамском)
грамматическая характеристика слова целиком определяется его местом в
синтаксических сочетаниях, к принципиально отличному типу, предполагающему
использование грамматических слов, которые на этапе выработки следующего
синтетического типа становятся служебными морфемами внутри словоформы54.По
отношению к целым классам слов удается выяснить встречающиеся в большом числе
языков и в этом смысле универсальные закономерности превращения лексически
полнозначных слов ("полных" в китайской грамматической терминологии) слов в
грамматические служебные ("пустые" в китайской терминологии) слова, которые
потом могут становится морфемами. Сравнивая однотипные процессы в нигер-конго
(нигер-бенуэ, в частности, банту), эскимосском, северо-западно-кавказских и
индоевропейских языках, можно обнаружить, что существительные, которые могли
обозначать части тела и иметь поэтому показатели неотчуждаемой принадлежности,
становятся отвлеченными релятивными именами (в смысле работы Филмора о падежах).
Потом они превращаются в наречия с пространственным значением и в предлоги или
послелоги в зависимости главным образом от намеченной Гринбергом специфической
для каждого конкретного языка типологической склонности к препозиции или
постпозиции основных элементов предложения по отношению друг к другу. Послелоги
дальше могут становиться падежными окончаниями. Так возникает в ряде западноиранских
языков - белуджском, мазандеранском, шамерзади, гилянском, татском, -
косвенный падеж (винительн. или винительн. -дательн.), сходный по происхождению
с фарси -ra, таджик.-ro (послелог или отделимое именное окончание, функционально
близкое к винительному падежу, выражающему определенность объекта) из послелога
*radiy "для", откуда и ср.-перс. (пехлеви) ray "по причине, для ", парфян. rad "
по причине, для "55, др.-перс. baga-hya radiy "бога ради". Воздействием
последней конструкции объясняется и ст.-слав. БОГА РАДИ.
Поразительный пример того, насколько достоверными могут быть реконструкции
дописьменного состояния языка в этой его сфере, можно привести из обобщающей
индоевропеистической книги Мейе, последнее издание которой при его жизни
относится к 1930-м годам (тогда же вышло и второе издание ее русского перевода).
Мейе на основании проницательного сравнения форм предположил, что
индоевропейские наречия и глагольные приставки представляют собой окаменевшие
падежные формы имени. Эта реконструкция в целом и некоторые конкретные
восстановленные Мейе основы и их падежи этого типа нашли полное подтверждение в
изученных в основном в последней трети прошлого века (спустя больше чем
полстолетия после выхода первого издания книги Мейе) фактах древнехеттского
языка (XVII- XVI вв. до н.э.), где наречиям этого типа соответствуют релятивные
пространственные имена, с грамматической точки зрения неотличимые от
существительных: они соединяются с управляемым ими другим существительным в
родительном падеже и к ним, как к другим существительным, присоединяются
постпозитивные притяжательные местоимения. Реконструированной Мейе парадигме
основы со значением "перед"56 соответствует др.-хеттск. peran "передняя сторона,
перед""*per-o-m, которое грамматически себя ведет как тематическое
существительное среднего рода с неразличением именительного и винительного
падежей (засвидетельствовано в именных конструкциях с предшествующим родительным
типа hassuwas peran "перед царем" и в сочетании с притяжательным местоимением -
set : pera-sset "* peran-set "перед-его"); восстановленному Мейе падежу этого
существительного на *-o ("лат. pro, лит. pro, русск. пра-) отвечает др.-хеттск.
директивный падеж pa-ra-а "вперед, по направлению к той стороне пространства,
которая впереди перед говорящим" . Восстановленная Мейе парадигма основы *ep-, к
которой восходит греч. ?????в древнехеттском соответствует appan "*e/opo-m
"задняя, обратная сторона" (atta-s-ma-s appan "за моим отцом"), директив appa.
Производное прилагательное app-izzi(ya)- "последний" c древним индоевропейским
cуффиксом пространственных и социальных отношений -*tyo- подтверждает архаизм
именных форм, образованных от этой основы. Замечание Мейе о том, что наречие,
отраженное в греч. ??????лат. ante, представляет собой "местный падеж на - i"57,
также подтверждается фактами хеттского языка, где есть родственные формы
наречий - превербов hant-i (дат.-местн. пад.), hant-a (директив). Основа hant- в
древнейшей хеттской надписи Анитты засвидетельствована в качестве второй части
архаического словосложения men-a-hhand-a "навстречу, напротив" (ср. еще более
древнее название города этого типа Purus-hand-a, известное уже в ранних
документах из староассирийских колоний начиная с XXI I в. до н.э.; к первой
части ср. др.-инд.purusa- "человек" в начале сложных слов и индоевропейский
этноним племени, откуда название пруссов в балтийском); в древних текстах часто
встречается прилагательное hant-ezzi(ya)- "первый, первого разряда", построенное
по тому же типу, что app-izzi(ya)- "последний", приведенное выше (ср. тот же тип
в родственном лат.anterior). Хеттская основа сохранилась и в первичном
конкретном значении "лоб" (также Hant-a-sepa "Божество Лба"), следы которого
есть в других индоевропейских языках и в родственной основе со значением "нос,
лоб, профиль" в афроазиатском (др.-египет. hnt c чадским соответствием). В этом
случае удается проследить по отдельным языкам различные этапы грамматикализации
от первичного значения части тела до предлога и приставки с абстрактным
значением.
В таких разных группах языков, как северо-западно-кавказские, бурушаски,
восточно-австронезийские, балтийские и некоторые другие индоевропейские, можно
проследить образование суффиксальных или префиксальных показателей двойственного
числа благодаря грамматикализации числительного "два"58.
Обратный грамматикализации процесс лексикализации приводит к образованию
окаменелых грамматических форм, употребляющихся в качестве лексических
уточнителей, напр., времени. Русск.бывало (Бывало, писывала кровью / Она в
альбомы старых дев у Пушкина в "Онегине") представляет собой лексикализованную
форму от глагола быть. В южно-анатолийском лувийском языке обнаружена точно
такая же наречная (исторически глагольная) форма puwa "раньше, прежде" от того
же индоевропейской глагольной основы, восходящей к лексически полнозначному
глаголу : индоевропейск. *bhuH- "быть" расти" (русск. бытие, былое:быльё,
былинка) : уральск. *py?e "расти" -*pux-ti "дерево": кушитск. *fu?"афразийск.
"расти - о растениях"59 (алтайские факты объясняются позднейшей перестройкой
основ при том же движении к семантике глагола-связки и глагола бытия60).
При лексикализации суффикса он может стать отдельным словом. Это чаще
происходит с морфемами, имеющими деривационное значение. В русской разговорной
речи и в печати 1920-х и 1930-х гг. и позднее так иронически использовался
суффикс изм, особенно во множественном числе; у Маяковского наряду с этим
встречается и такое же использование род.п. мн.ч. "истов"61 ; сходным образом
как отдельное слово словопроизводящий суффикс ец (в форме родительного
множественного ецов) используется в прозе Хлебникова. Одним из классических
примеров лексикализации падежного окончания, становящегося отдельным словом,
является англ. bus "автобус", через промежуточные формы (французское,
общезападноевропейское и английское название транспортного экипажа-омнибуса из
лат. omni-bus "для всех" от omni-s "весь", ср. об этимологии в предыдущей
главке), восходящее к латинскому падежному окончанию дат. п. мн.ч. -bus (c
индоевропейским диалектальным субморфом *-bh-, см. выше). При лексикализации
значение сужается и специализируется. Явление показывает отсутствие жестких
границ между этими уровнями языковых значений. Хотя теоретически можно стремится
разграничить исследование только грамматических значений словоформ и
синтаксических словосочетаний и только лексических значений слов (как словарных
единиц) и фразеологических сочетаний, число промежуточных случаев оказывается
большим. Деривационные значения легко становятся реляционными, и поэтому
словообразование соединяет лексику и грамматику.
9. Какие грамматические структуры совпадают в разных языках?
При подвижности границ между грамматическими и лексическими морфемами набор тех
категорий, которые выражаются с помощью обязательных морфологических или
аналитических синтаксических средств в разных языках, относительно очень
ограничен. Но пока полного их перечня ни в одной общетипологической работе нет.
Во второй половине завершившегося века предварительные типологические
исследования велись в СССР главным образом в Ленинграде в группе,
возглавлявшейся сперва А.А.Холодовичем (одна из основных работ которого о залоге
и диатезе выполнена совместна с И.А.Мельчуком, выпустившим впоследствии уже в
эмиграции наиболее детальный свод общей морфологии, включающий набор основных
категорий), а потом В.С. Храковским, эта группа и работавшие с ней вместе
лингвисты многое прояснили в характере глагольных категорий; в 1970-х-1980-х гг.
я вместе с Т.М.Николаевой и другими московскими лингвистами участвовал в
аналогичной работе по категории определенности и некоторым другим именным
категориям, в частности притяжательности и лишительности, в Москве в Секторе
структурной типологии Института славяноведения. Одновременно широкую программу
типологических исследований выполняла США группа в Стэнфордском университете,
занимавшаяся языковыми универсалиями под руководством Джозефа Гринберга, который
сам сформулировал несколько существенных закономерностей, особенно касающихся
порядка грамматических элементов. Типологические сводки по разным языкам мира в
это же время печатались в Кембридже и в других центрах. В Германии в то же время
трудилась группа на лингвистическом факультете Кёльнского университета, которую
возглавлял Ханс-Якоб Зайлер, чьи наблюдения над поссессивностью цитируются выше.
Опираясь на эти исследования (к сожалению, по разным причинам в большинстве мест
приостановленные или пошедшие по другому пути), можно было бы попробовать уже
теперь составить список чаще других встречающихся категорий. Но для скольконибудь
полного (а тем более желательного исчерпывающего) списка необходима
инвентаризация грамматически обязательных (выражаемых и морфлогическими, и
синтаксическими способами) значений всех известных языков, от чего мы пока еще
очень далеки. Поэтому несколько приводимых ниже иллюстраций носят совсем
предварительный характер. Сделаю оговорку относительно приводимого здесь
материала. Для решения задач, связанных с типологией, я с конца 1950-х годов
начал учить разные языки кроме индоевропейских и древнеближневосточных
(шумерского, аккадского, хурритского), на которых были сосредоточены мои усилия
в университете и в аспирантуре. В Институте востоковедения, где я вместе с
Лекомцевым в 1960-х гг. работал ("на общественных началах", т.е. не получая за
это денег) в группе структурного изучения восточных языков, я регулярно
занимался тагальским (с филиппинским эмигрантом, писавшим стихи на пампанго -
одном из менее известных языков острова Лусон) и индонезийским; классическому
тибетскому я в начале 1960-х годов там же учился у Ю.Н.Рериха, когда он вернулся
в Москву из эмиграции; японским, как и китайским, я занимался с 1959 г. во время
работы в Институте точной механики и вычислительной техники, где руководил
группой, среди прочего готовившей машинный перевод с двух этих языков, а
представление о корейском удалось получить еще раньше с помощью одного из друзей
по аспирантуре, приехавшего из Кореи. Талантливый аспирант (а потом докторант)
Нгуен Хай Зыонг, дважды наведывавшийся в Москву для длительных занятий
(фонологией и афазиями), учил меня вьетнамскому языку (особенно запомнился вечер
вьетнамских стихов во вьетнамском содружестве, показавший мне степень понимания
метрики, основанной на тонах, у очень широкого круга вьетнамцев: практически у
всех них в период усвоения родного языка развивается музыкальный слух, что
представляет огромный интерес для общей теории обучения языку и музыке, которая
должна быть основана на принципе своевременного упражнения унаследованной
функции в духе увенчанной Нобелевской премией работы Хьюбела и Уизела). Языковая
пестрота тогдашнего Советского Союза облегчала хотя бы поверхностное знакомство
с северо-кавказскими, картвельскими, тюркскими и другими алтайскими, уральскими
и другими "евразийскими" языками; глубже других я занимался енисейскими во время
специальной экспедиции. В те годы многие из нашей группы лингвистов в той или
иной мере познакомились с дравидийскими языками (и аустро-азиатскими языками
Индии и Юго-Восточной Азии). Некоторые другие языки (африканские, американские
индейские), которыми приходилось в разное время заниматься, упомянуты в других
разделах. При всей недостаточности этого материала он помог мне понять
условность схем, принимавшихся многими писавшими на общелингвистические темы
(включая Хомского). Но о большинстве языков мира (в частности, о многочисленных
австралийских и "тихоокеанских" - напр., папуасских) я сужу только по их
описаниям, часто весьма несовершенным (и остаются еще вовсе неописанные языки,
часть которых скоро исчезнет бесследно).
В большинстве языков, где есть падежи, ими обозначаются основные актанты
(отношения между глаголом-предикатом и его аргументами - субъектом, разными
объектами, адресантом и т.п.); лишь в некоторых языках, как в северо-восточнокавказских,
есть большой набор падежей, выражающих пространственные (местные)
отношения, что проанализировал в свой книге о падежах Ельмслев (полезные
замечания по поводу табасаранского в связи с этим сделал Жирков). На примере
старолитовского и тохарских языков можно предполагать, что разрастание такой
падежной подсистемы происходит при катализирующем воздействии языка несколько
иного типа (в названных языках - уральских). В значительном числе языков те же
пространственные отношения выражаются служебными словами, как это виртуозно
описал А.Л. Грюнберг на материале нуристанских языков. Тагальский локальный
пассив показывает, что возможно выражение некоторых из пространственных
отношений с помощью глагольных форм (локативной диатезы).
В круге языков, которые можно считать членами сибирского языкового союза,
грамматикализовано реляционное для этих языков отношение неимения (необладания),
которое в енисейских языках, ительменском и других языках выражает лишительный
падеж. В английском такое же значение является деривационным в продуктивных
производных (которые потенционально могут быть образовано почти от любого
существительного и поэтому приближаются к порогу грамматикализации и
соответственно превращения их значения в реляционное) типа hat-less "без шляпы",
top-less "с обнаженной грудью (без верха = без лифчика или другой 'верхней'
одежды)", job-less "безработный" (где суффикс параллелен привативному префиксу в
синонимичном unemployed ). В большом числе языков те же или очень близкие
значения выражаются пространными глагольными фразами, соответствующими
английскому to have not в заглавии романа Хемингуэя.
Трудности, испытываемые большинством западноевропейских лингвистов при описании
вида (например, славянского), лучше всего показывают, что эта категория (как и
многие другие, характеризующие глагол), далека от того, чтобы быть
универсальной. Вероятно, был прав в общем смысле Уорф, когда он высказывал
мнение о возможности выражения в американских индейских языках таких глагольных
категорий, которые отличаются от временных в западноевропейских языках. Хотя
конкретные замечания Уорфа о языке хопи и вызвали обоснованные возражения и
уточнения, тем не менее, несомненное отмеченное выше (в разделе о глаголе и
имени) отличие места глагола в американских индейских языках от того, что
наблюдается в языках Западной Европы, в определенном смысле подтверждает идею
Уорфа. Он думал, что мир, описываемый глагольными категориями индейских языков,
ближе к физической картине, нарисованной Эйнштейном, чем к механике Ньютона.
Можно задуматься над поставленной им проблемой соотношения разных физических
моделей и грамматических (в частности, глагольных) категорий разных языков. Повидимому,
каждый язык может своими лексическими и грамматическими средствами
передать разные модели и образы времени. Развивая идеи квантовой физики, Хокинг
говорит о "мнимом" (imaginary) времени, которое на языке математики описывается
мнимыми числами62. Английский язык (как и многие другие языки, достаточно
развившие соответствующую терминологию) позволяет излагать разные модели времени
в рамках одной книги (в приводимом примере популярной и поэтому пользующейся
естественным языком, а не соответствующими уравнениями математической физики).
Основными способами языкового описания мнимого времени являются для Хокинга
английские модальные глаголы (сan "мочь": the beginning of the universe in
imaginary time can be a regular point of spacetime "начало Вселенной в мнимом
времени может быть обычной точкой в пространстве-времени"63) и формы будущего
времени изъявительного наклонения (the histories in imaginary time will be a
whole family of slightly deformed spheres "истории в мнимом времени будут целым
семейством слегка искаженных сфер"64) и сослагательное наклонение (the universe
would be entirely self-contained "Вселенная была бы полностью
самодостаточной"65). Естественный язык имеет средства для выражения содержания
любых моделей мира, но его грамматические формы по своим значениям
приблизительно соответствуют той "наивной" физике, которая усваивается каждым
ребенком к моменту, когда он овладевает родным языком. Эйнштейн, комментируя
пугавшее его родителей отставание в его языковом развитии, заметил, что он
выучил слово Zeit "время" так поздно, когда он уже мог обнаружить, что взрослым
его значение непонятно. Автоматизм в выучивании видо-временных форм родного
языка пока предохраняет среднего ребенка от опасности стать новым Эйнштейном.
10. Что создается заново и что запоминается? Текст как целое. Данные
нейролингвистики.
Бахтин был первым, кто настаивал на необходимости "металингвистики" (Р.Барт
предложил позднее термин "транслингвистика") - науки, которая занимается текстом
и выходит за пределы предложения, на котором традиционный лингвистический анализ
должен заканчиваться. Исследование "дискурса" или обширных отрезков речи стало
важной областью лингвистики за последние десятилетия. Не вполне ясно, удастся ли
выделение ее в особую науку. На самом деле проблемы, относящиеся к шифтерам или
эгоцентрическим словам, очень часто требуют более обширного контекста. Еще в
классической арабской грамматике было изучено различие именных форм (имеющих
определенный артикль), которые на метаязыках разных школ европейского
языкознания соответствуют (психо)логическому субъекту, теме или данному
(известному из предыдущего текста или из всего контекста ситуации), в отличие от
выражаемой именным предикатом (логическим предикатом в терминологии позапрошлого
века) ремы или нового, характеризующего текущее предложение. В древнеписьменных
языках с еще нечетко сложившимся делением текста на отдельные фразы
относительные конструкции могут охватывать целые группы предложений.
Подтверждаемая вновь открываемыми фактами замечательная реконструкция "индохеттских"
союзов и местоимений у Стертеванта предполагала отличие вводящих
предложение слов, по-разному связанных с предшествующим изложением. В
конструкциях с то после если в русском и других славянских языках отражена эта
синтаксическая особенность, объединяюшая их с древнехеттским и позволяющая
возвести соответствующие структуры текстов (к частности, предправовых и ранних
юридических, подобных "Русской Правде") к раннему индоевропейскому ("индохеттскому").
В фортунатовской (московской) школе строгой формальной лингвистики
(к которой я примыкаю по своему ученичеству у М.Н.Петерсона), строго различались
звательная форма, обращенная к лицу или персонифицируемому предмету вне данного
предложения, и все другие падежи, сигнализирующие отношения между предметами
внутри предложения. К этому различию в самое последнее время снова приходят
наиболее вдумчивые грамматисты66. Но кроме собственно звательных форм к этой же
сфере относятся и грамматически с ними часто сходные повелительные формы, а
также разнообразные обращения, титулы, имена, клички, изучение которых
продвинулось в самое последнее время благодаря использованию идей прагматики.
Последние превратили изучение высказывания в особую новую область исследования.
Введение таких понятий, как перформативы, проложило мост между
(транс)лингвистикой и философией языка. Кажется, что это - только начало. Когда
будет найден способ излагать "доязыковое" содержание высказывания с помощью
системы знаков, для этого созданной (в духе тех баз данных, о которых мечталось
хотя бы по отношению к относительно узким областям знания), окажется возможным
на этом языке прагматики формулировать некоторые из тех закономерностей, которые
пока за "безхозностью" относят к общей грамматике (как теорию разных видов
внеязыковых ситуаций, в естественном языке описываемых посредством разных
диатез).
Исследования последних лет, выявившие сходство систем управления звуковой речью
и языками жестов типа языка американских глухонемых67, в то же время подчеркнули
значение построения всего текста (например, повествования, прежде всего
автобиографического) в целом как отдельной лингвистической проблемы. Только что
опубликованные предварительные результаты описания нормальной работы мозга при
решении этой задачи68 позволяют поставить вопрос о расширении обычных
представлений о речевых зонах и их функциях. Более обширные области мозга
вовлекаются в эту работу поэтапно. На первом этапе, до расчленения задачи по
отдельным лингвистическим уровням, мозг решает самую общую проблему, которая
относится к области транслингвистики или семиотики текста (высказывания, которое
по Бахтину и Бенвенисту принципиально отлично ото всего, чем лингвистика
занимается применительно к системе языка).
Другой стороной соотношения предложения и текста является возможность
превращения любого небольшого текста в стандартный элемент построения речи,
подобный слову или фразеологическому сочетанию слов. Хотя Гумбольдт и его
последователи (как Потебня в России и ранний Хомский в Америке) верно
подчеркивали творческий характер "энергии" языка, многие фразы запоминаются и
передаются в почти неизменном виде (дети требуют такой неизменности и от гораздо
более длинных текстов, рассказываемых им взрослыми). Я не раз стакивался с этим
в занятиях загадками и другими малыми (пареомиологическими) жанрами фольклора,
на которых в последние два десятилетия сосредотачивалась работа нашего Сектора
структурной типологии в Москве. Едва ли не самым обещающим в этом отношении
может стать изучение анекдотов, на ходу возникающих и быстро окостеневающих;
Зумафо знакомил меня с анекдотами бамилеке (основанными на несоответствии
архаических обычаев и современной жизни), которые настолько же твердо определены
по структуре и семантике, как набор загадок, известных обычно ка
...Закладка в соц.сетях
