Жанр: Журнал
ЛИНГВИСТИКА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
Вячеслав Вс. Иванов
ЛИНГВИСТИКА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ:
вопросы к будущему
Хотя научное языкознание, достаточно строгая система которого была представлена
уже у Панини1, существует более 3 тысяч лет, главные его проблемы только еще
начинают формулироваться. Их подробное обсуждение, а по возможности и решение,
откладывается на наступившее столетие, а быть может и на все тысячелетие. Ниже
перечислены лишь некоторые из них. Чтобы сделать понятнее, что имеется в виду, в
последующем изложении каждый из вопросов иллюстрируется поясняющими примерами,
почерпнутыми из моего собственного лингвистического опыта (в том числе и из
многих еще не напечатанных работ). Предсказание будущего науки основывается
отчасти и на воспоминаниях о прошлом, намеренно субъективных. Поэтому жанр
статьи местами клонится к научной автобиографии на манер Шухардта2.
Я начинаю с "внутренней лингвистики" в смысле Соссюра. Группа первых шести
вопросов касается членений речи и соотношений между единицами языка разных
уровней, следующие 4 вопроса относятся к лексической и грамматической семантике
и к тексту в целом, в 11-16 ставятся проблемы исторической и социальной
лингвистики, в 17-20 я затрагиваю вопросы аффективного и поэтического языка, в
последнем разделе (21) говорю о методах будущего исследования в целом.
1. Насколько линейна реализация фонем в речи? Психофонетика и письмо.
В начале лета 1961 г. мне предоставилась возможность поработать в лаборатории
Л.А. Чистович в ленинградском Институте физиологии. Я пользовался только что
разработанным В.А. Кожевниковым прибором, который давал исключительно точную
картину движений разных органов речи при произнесении русской фразы. Целью моей
поездки было обсуждение теории соотношения артикуляции и распознавания речи,
предложенной Чистович. Но попутно мы хотели уточнить и понимание временной
организации речи, для чего я старался возможно тщательнее измерить длину
соответствующих отдельным фонемам отрезков на кривых, начерченных прибором при
записи многократных произнесений одного и того же предложения (вычисления мы еще
делали вручную на логарифмической линейке и тратили массу времени на то, что
сейчас бы за нас быстро посчитал компьютер). В некоторых случаях обнаружилось
несовпадение того, что я видел и измерял на лабораторных кривых, и линейного
представления последовательности фонем, с которым мы оперируем теоретически и в
так называемой "фонологической транскрипции". Например, в такой русской форме,
как швы [svy], две первые согласные фонемы в своей речевой реализации не следуют
друг за другом, а произносятся одновременно. Незадолго до того, живя летом в
Пицунде, я брал уроки абхазского у одного из местных жителей и среди прочего
пытался правильно научиться произносить огубленные шипящие спиранты. Разглядывая
и измеряя записи движений языка и губ при произнесении сочетания русских шипящих
с губными, я убедился, что произносим мы почти то же, что абхазы. Но
фонологическая функция различна.
Если движения органов речи, нужные для реализации двух или больше фонем,
совместимы друг с другом, они и совершаются в одно время - параллельно, а не
последовательно3. Мы часто говорим об отдельных явлениях, которые объясняются
взаимовлиянием следующих друг за другом фонем; для этого есть обозначения -
ассимиляция, лабиализация, палатализация, в более широком понимании - умлаут,
сингармонизм. Меньше изучено то, в какой мере одна фонема перетекает в другую,
как они сплавляются друг с другом4, а также и с суперсегментными
(просодическими, в частности, тоновыми и акцентуационными, характеризующими
целый слог или целое слово) признаками. В те годы (еще перед своей эмиграцией)
А.С.Либерман (отчасти продолжая направление последних исследований
С.Д.Кацнельсона) начал изучать придыхание и ларингализацию (прежде всего -
исландскую) в связи с германской акцентуацией. Еще не зная об этих работах, я в
нескольких статьях пытался увидеть связь гортанной смычки или глоттализации с
определенным тоном на материале разных языков- от латышского, где я впервые это
заметил, еще занимаясь им в студенческие и аспирантские годы (происхождение
латышской прерывистой интонации из акутового тона в парадигмах с подвижным
ударением обнаружил патриарх балтийского языкознания Я. Эндзелин, с которым я
обсуждал эти вопроcы в его поместье "Нака" на Даугаве летом 1953 г.), до
енисейских - кетского и вымиравшего югского, которые я изучал во время
экспедиции в Западную Сибирь в 1962г. А еще позднее типологией взаимозависимости
глухости-звонкости и высокого- низкого тона, описанной в некоторых языках Новой
Гвинеи, да и в нескольких других, я пытался объяснить явления, отвечающие закону
Венера в германском (в частности, звонкость начального согласного в готской
приставке ga-, немецк. ge-, родственной лат. com).
Находившаяся в становлении область занятий, которая увлекала в ту пору меня и
Чистович, была по сути современным вариантом "психофонетики" Бодуэна5 и
Поливанова, который уже писал о возможной одновременности кинем -
произносительных единиц, выделявшихся им (вслед за Бодуэном) внутри фонемы6.
Несколько позднее я пришел к двойственному пониманию этой науки. Звуки речи
можно рассматривать по меньшей мере с двух совершенно разных точек зрения. Одна
- внешнего наблюдателя, который слышит речевой поток, записывает его или
производящие его движения, как прибор Кожевникова или спектрограф, пробует, как
любой фонетист, сегментировать этот поток или его запись прибором и описать их
согласно принятой общефонетической схеме. Для такого стороннего наблюдателя в
принципе безразлично, кто или что произносит анализируемые звуки - человек,
синтезатор речи или компьютер. Другая точка зрения - изнутри говорящего, который
знает, какие слова и в каких сочетаниях он хочет произнести. Этот последний
взгляд - субъективный, он и касается фонологической структуры языка как
такового7. Само разбиение непрерывного звукового потока на фонемы определяется
унаследованными характеристиками памяти человека: фонологическая система зависит
от ограничений, наложенных эволюцией на устройство, которое этой системой
пользуется. Позднее, участвуя в совместных обсуждениях с теми, кто готовился к
возможному общению с внеземными цивилизациями, я пробовал им объяснить, что
система с другими параметрами могла бы и не делить речевой поток на части так,
как мы это делаем. Какие отделы центральной нервной системы во взаимодействии
друг с другом отвечают не только за речевые движения, но и за построение и
использование всей системы фонем и других уровней языка, начинает открывать
нейролингвистика. Кроме заинтересовавшего нас вслед за Якобсоном и Лурия (в
лаборатории которого с его сотрудниками в Институте нейрохирургии я с начала
1960-х годов занимался лингвистическим анализом афазий) патологического
материала, относящегося к нарушениям этих систем, в последнее время становится
доступной для наблюдения (по мере внедрения новых и пока еще весьма
несовершенных методов получения образов мозга и кровотока в нем) и обычная
работа речевых зон мозга в норме8.
Удивительность человеческого языка с эволюционной точки зрения состоит и в том,
как органы, ставшие нужными для речи (но в начале имевшие другие функции), были
использованы в качестве клавиатуры столь сложно построенного инструмента. Рядом
с этим шло и развитие управляющих ими систем. Новые исследования позволяют
отнести формирование таких частей нейролингвистической организации человека, как
речевая зона Вернике, по меньшей мере на 8 миллионов лет вглубь нашей
эволюционной предыстории9. А cпецифический нервный путь фильтрования звуковой
информации с целью обнаружения в ней полезных коммуникационных сигналов (в
отличие от других, в частности, от используемых для ориентации в пространстве)
восходит к гораздо более ранней предыстории приматов (он был обнаружен сперва у
обезьян и лишь недавно получил подтверждения в исследования параллелизма
оптического и акустического восприятия у человека10). Среднее число фонем в
языках мира (от 11-15 в языках тихоокеанского и частично южноамерикиканского11
ареала - типа айнского и полинезийских с минимальным числом согласных, о чем в
свое время специально писал Одрикур, - и до 81 в абхазском) соответствует
среднему числу сигналов у приматов и других млекопитающих. Развитие у человека
пошло по пути не увеличения числа элементов системы, а введения иерархических
уровней, надстроенных над запасом, который унаследован от более ранних этапов
эволюции. Если успехи гуманитарного знания в наступившем веке будут зависеть
(как предполагали многие) от соединения достижений естественных наук, прежде
всего биологии, с еще мало изученным с этой точки зрения материалом наук о
человеке, то нейролингвистика и психофонетика окажутся теми областями, где
продвижение в этом направлении уже начинается.
Одной из первых работ, где убедительно была показана психологическая реальность
фонем (или "звукопредставлений" в ранней терминологии Бодуэна и Поливанова),
была статья Сепира, который пользовался в качестве аргументов примерами того,
как индейцы записывают фонемы своих языков (я бы мог привести аналогичные
примеры из наблюдений над тем, как кеты, после ареста создателя их первого
лaтинского алфавита Каргера не имевшие своего признанного советской властью
письма, тем не менее, успешно записывали свой язык в 1960-е годы). Письмо
представляет значительную ценность для понимания психологии фонологического
анализа у того, кто им пользуется, как показал Лурия в пионерских исследованиях,
где на материале аграфии он сравнил (мор)фонологическое письмо (русское) с
полуиероглифическим или полулогографическим (французским).
Кажется возможным обратить внимание по меньшей мере на две средневековые
евразийские системы письма, в которых отражены существенные свойства
взаимодействия фонем на протяжении сингармонического слога и слова (а иногда и
более длинной последовательности). Я имею в виду тот вариант курсивного письма
брахми, которым пользовались во второй половине I тыc. до н.э. для записи
тохарских (А и B) текстов, а также древнетюркское руническое письмо, вероятно
испытавшее структурное влияние тохарского варианта брахми (хотя возможно, что
сами по себе рунические тюркские знаки были заимствованы из согдийского письма).
В тохарском письме кроме перенятых из древнеиндийского знаков в форме, обычной
для центральноазиатского брахми, есть ряд дополнительных cлоговых знаков, в том
числе для передачи гласного переднего ряда 'a, и целый класс "чужих знаков".
Последние в соответствии с их истолкованием Дж. Рейтером и Н.Д.Мироновым могут
пониматься как обозначение палатализованных фонем [k'], [t'], [p'], [s'], [s'],
[s'], [ts'], [n'], [m'], [l'] либо в сочетании с последующим гласным переднего
ряда a , либо в позиции в конце слова и в некоторых других не перед этим
гласным. Признак палатализации может при этом распространяться и на соседние
слоги и слова, а не на один только слог, обозначаемый данным "чужим знаком" в
комбинациях с другими (при чем, как и во всех лигатурах в древнеиндийских
системах письма, расположение элементов не линейное, а вертикальное, что при
строго фонетическом характере письма иконически вопроизводит одновременность
произнесения). Образуется длинная последовательность, которая вся в целом
обладает различительным признаком палатализованности. Так, например, сплошной
последовательностью "чужих знаков" передается числительное тохарск. B pan kant
12"500" (родственно рус. пятьсот).
Точно так же построена система тюркского рунического письма, делящая все
согласные в зависимости от того, следуют ли за ними гласные переднего или
заднего ряда: в пределах сингармонического слова соблюдается и слоговой
сингармонизм. Типологически сходное явление, отраженное и в старославянском
письме (но без введения специальных отдельных знаков для большинства
палатализованных согласных и при наличии лишь дополнительных знаков их
смягчения) дало основание Роману Якобсону реконструировать слоговой сингармонизм
для славянского, входившего, как и тюркский и тохарский, в выявленный тем же
Якобсоном евразийский языковой союз. Важнейшей приметой этой языковой зоны было
наличие парных противопоставлений палатализованных и непалатализованных
согласных. Для теории языка кажется важным то, что распространение признака
палатализованности на длинную последовательность фонем препятствует дискретному
восприятию каждой из них. В сингармоническом палатализующем ("палатализованном"
по терминологии Поливанова) языке слог и слово, а не фонема, становятся
основными фонологическими единицами, а признак палатализованности может
охватывать целую слоговую и словесную цепочку.
2. Субморфы и их значимость.
В работе А.А.Зализняка о русском именном словоизменении , представляющей вместе
с его грамматическим словарем одно из наиболее полных и четких морфологических
описаний целой системы форм, получила поддержку мысль Романа Якобсона о
возможности выделения субморфов, характеризующих классы морфов, которые обладают
общим семантическим признаком. Дальнейшее развитие этих идей, позволяющих думать
о построении фоно-морфологии как нового отдела лингвистики, содержится в
африканистических работах К.И.Позднякова, снова рассмотревшего и русский
материал13.
Поскольку Якобсон пришел к своей идее в новаторских работах о структуре системы
русских и славянских падежей, имеет смысл коснуться вопроса о полезности и
целесообразности понятия субморфа именно в связи с падежной системой древних
индоевропейских диалектов14. Выделяется две группы этих диалектов, каждая из
которых характеризуется особым субморфом в именных косвенных падежных окончаниях
(творительном и дательно-отложительном) преимущественно двойственного и
множественного чисел: *-bh- (в восточно-индоевропейской - греко-армяно-арийском
ареале, и в западном - кельто- итало-венето-мессапском) и -*m- в балто-славяногерманском
(русские формы типа те-м-и), к которым примыкают своими
энклитическими местоименными формами тохарский , северно-анатолийский (хеттский)
и южно-анатолийский (лувийский)15. Выделение этих субморфов оказывается важным и
для дальнейшей ностратической - евразийской реконструкции16. Благодаря
обобщенному характеру категорий, которыми оперирует сравнительно-историческое
языкознание, в таких случаях удается отвлечься от затемняющих суть подробностей
и проникнуть в глубинные соотношения, существенные и для синхронного описания
значительно более поздних состояний отдельных диалектов. В удаленной перспективе
становятся более ясными основные элементы структуры. Это относится и к тем
субморфам, которые выявляются в личных местоимениях и соответствующих личных
глагольных окончаниях нескольких макросемей Старого и Нового Света.
Выделение субморфов может оказаться полезным для установления связей между
морфами, позднее разошедшимися, но восходящими к одному источнику. В то же время
нелегко избежать опасности ошибочного объединения морфов, исторически друг с
другом не связанных. Согласно правдоподобной реконструкции индоевропейской
ранней именной системы, древний эргатив сформировался из комбинации
неопределенного падежа с артиклеобразным местоименным указательным элементом *-
so"-s17, а именительный падеж на *-s явился результатом развития этого эргатива
по мере смены активного-эргативного типа аккузативным. Главной функцией нового
окончания *-s было обозначение одушевленного рода в противоположность среднему.
Поэтому кажется возможным соотнести с тем же субморфом лувийские
"активированные" формы на -sa/- za, образованные от имен среднего рода:
иероглифическое лувийск. matu-sa "вино" (ср. в восточно-балтийском литовск.
medu-s "мед" и родственные слова мужского рода с тем же - во всех языках кроме
анатолийских ставшим показателем этого рода - окончанием *-s в праславянском,
прагерманском и пратохарском при формах среднего рода этого названия "сладкого
опьяняющего напитка, вина, меда" в других индоевропейских языках), atama-za"имя"
(ср. в западно-балтийском др.- прусск. emmen-s от общеиндоевропейского
слова среднего рода со значением "имя"). Тот же субморф выделяется в нескольких
разных окончаниях родительного падежа в индоевропейских диалектах и в некоторых
других падежах, например, в тохарском B (кучанском) перлативе на -sa, близком по
функции к творительному: возможны и отождествления субморфа *-s- в формах типа
тохар. B yasar-sa "кровью": лувийск. ashar-sa, форма активированного рода от
основы среднего рода (хотя полное совпадение этих форм скорее всего обманчиво
из-за возможного отражения позднее сократившегося долгого гласного в исходе в
тохарском). Похожий элемент в значении местоимения и эргатива и/или
творительного падежа встречается и в других макросемьях Евразии, в частности,
сино-тибето-енисейской.
Другим примером, где кажется возможным отождествление субморфа -l- в целой
группе семей и макросемей, является окончание 1 л. ед.ч. "волюнтaтива"
(приказания, обращенного к самому говорящему) в хеттском и литовском, аккадском,
хурритском, при чем вероятна связь (суб)морфа со служебным словом,
употребляющимся в той же функции (частица с повелительным значением типа
восточно-балтийск. l-ai, аккад. l-u). Но поскольку сравниваются сверхкороткие
куски морфов с разными значениями, выделяемые в языках, далеко отстоящих от
друга во времени и пространстве, вероятность случайного созвучия выше, чем при
обычных сравнительно-исторических сопоставлениях. Возможно было бы нужно
задуматься над введением количественной меры надежности (или степени
недостоверности) при сопоставлениях субморфов, которыми очень часто (иногда не
отдавая себе в этом отчета: целые морфы редко совпадают) оперируют лингвисты,
занимающиеся реконструкциями, в особенности направленными на самые отдаленные
эпохи (вероятность существенно увеличивается и реконструкция становится
правдоподобной при привлечении не одного субморфа, а нескольких, если
сравниваются не изолированные морфы, а целые парадигмы: в этом смысле
диахроническая лингвистика изначально ориентирована на структуры).
3. Сокращение и изнашивание морфов.
Как заметил еще Поливанов18 и показал Аллен в работе об абазинском глагольном
комплексе, сходные с инкорпорацией структуры возникают в абхазо-абазинском. Еще
до знакомства с этой статьей Аллена, занимаясь абхазским, я обратил внимание на
слова типа l-bzi-up, которые на основании перевода можно было бы считать
эквивалентом целой фразы: "собака (морф l-) хорошая (bzi) [есть (-up)]". Но, как
это и обычно для полисинтетического инкорпорирующего языка, имя существительное
в составе такой инкорпорации выступает в виде усеченного (суб)морфа: полная
форма названия "собаки" (с артиклем а-) при его изоляции звучит как ala.
Возможна фраза ala l-bzi-up "собака (по-собачьи) хорошая есть", в которую
инкорпорация входит составной частью.
Представление слова или основы частью, усеченной до одного слога или одной
фонемы (или до одной буквы с ее двухфонемным названием), характеризует
современные сложносокращенные слова. Их появление в новоевропейских языках
относится к началу позапрошлого века19, но бурное развитие связано с
политическими, технологическими, экономическими, бюрократическими
преобразованиями последующего времени, особенно в тоталитарных государствах:
такие специфические для них структуры, как спецслужбы, всегда обозначаются
аббревиатурами. В докладе на московском семиотическом симпозиуме 1962 г. я
разбирал, в частности, и на примере лагерной лексики только что перед тем
напечатанного "Одного дня Ивана Денисовича" Солженицына аббревиатуры, о которых
на материале разных языков тогда замышлял написать большую работу. Связь
сложносокращенных слов с новыми техническими изобретениями не ускользнула
гораздо раньше от языкового чутья Хлебникова: в научно-фантастической прозе он
вездеход-самолет-амфибию называет Ходнырлет ("ход-иmь + ныр-ять+ лет-ать),
Нырлетскач (ныр-яет + лет-ает + скач-ет); он использовал тот тип слоговых
сокращений, где слог может совпадать с корнем или основой, что делает
аббревиатуру близкой к словосложению20. Новый взлет числа сложносокращенных слов
к концу XX-го в. связан с компьютерной и информационной революцией, ср.
распространение полусокращенных сочетаний типа e-mail. Хотя аббревиатуры давно
начали сравнивать с инкорпорацией, между ними есть существенная грамматическая
разница: сложносокращенные слова обычно характеризуют именные части ("фразы")
предложения, но они не используются в глагольных фразах и весьма редко включают
в себя предикат (случаи псевдо-сокращений вроде английского IOU, основанного на
омонимии названий букв и односложных слов : I "я" + owe "должен" + you "вам",
пока стоят изолированно).
Общим с усечением морфа при инкорпорации и с выделением субморфов в синхронии
может быть тот объяснимый простыми теоретико-информационными закономерностями
процесс, при котором в языке действует принцип наименьшего усилия (по Ципфу) или
экономии изменений (по Мартине, лень по Поливанову). То, что лат. aqua "вода"
превращается в однофонемное слово в современном французском языке, a
староиспанское Vuestras Mercedes "ваши милости" становится испанск. Ustedes "Вы"
(вежливое личн. мест. 2л. мн.ч.), является следствием статистически
обусловленного изнашивания самых употребительных слов языка, которое
осуществлялось на больших отрезках времени. Современная аббревиация,
представляющая собой едва ли не самый заметный инновационный процесс в большом
числе распространенных языков новейшего времени, приводит к очень быстрым
заменам в значительной части словаря. Поэтому теоретически это явление кажется
важным и для установления границ возможностей исторического языкознания21: от
скорости и степени изнашивания морфемы и ее результирующей длины зависит
надежность реконструкции.
При вызываемом изнашиванием превращении всех морфем в односложные и
одновременной утрате однофонемных или во всяком случае кратких служебных морфем
(что вызывается, повидимому, совместным действием изнашивания и грамматической
тенденции к анализу22) слово становится одноморфемным и односложным. Для
сохранения минимальных различительных фонологических возможностей в таких
изолирующих ("аморфных") языках используются тоны. Соблазнительной кажется
возможность предположить такой процесс в предыстории каждого из изолирующих
тоновых языков с односложными и одноморфемными словами в Юго-Восточной Азии,
Африке и Америках. Пока только для некоторых из этих языков, как для
вьетнамского, есть достаточные сравнительно-исторические данные для
реконструкции исчезнувшей флексии. Но кажется возможным построить такую
диахроническую типологию, где для каждого типа языка указывались бы вероятные
пути в прошлом и возможное будущее (как и по отношению к подобной типологии
изменений по аналогии у Куриловича, внутренняя лингвистика определяет несколько
возможностей, выбор между которыми зависит от внешних факторов).
4. В чем разница между предложением, словосочетанием и словом: don't-touch-meor-I'll
kill-you sort of сountenance.
Начиная с первых лет университетских занятий (в 1947-1951гг.) я заинтересовался
возможностью поставить в современной английской фразе целое предложение в
качестве атрибута перед определяемым им именем. Оно себя ведет синтаксически
так, как если бы это было прилагательное, но в переводе на русский ясна
семантическая полная независимость этого отрезка (в примере, вынесенным мной в
начало этого раздела: "лицо с выражением, как бы говорящим: 'Не притрагивайтесь
ко мне, не то убью'"). Мой интерес к грамматической стороне таких, как он
говорил, "образований" (которых больше всего я встречал в детективах)
поддерживал один из моих замечательных университетских учителей A. И.
Смирницкий. Мне казалось, что в этих построениях не меньше изобретательности,
чем в сверхдлинных словосложениях эпического санскрита вроде deva-gandharvamanusy/o/raga-raksasa-
"богов, гандхарвов- "кентавров"(?)23, людей (manusya-) ,
змей (uraga-24), демонов" из "Махабхараты", которую мы в то время читали с
другим моим незабываемым университетским учителем М.Н.Петерсоном (Хлебников, в
университете основательно занимавшийся санскритом, под возможным его влиянием
изобретал в прозе такие русские сложные слова, как стадо-рого-хребто-мордоструйная
река, но любопытно, что он образовывал при этом, как и в стихах,
подобных Грудо-губо-щеко-астая/ Руко-ного-главо-астая 25, тот тип сложных
прилагательных, который под греческо-церковнославянским влиянием давно сложился
в русском языке, в XVI I I в. использовался Ломоносовым и в пародиях на его оды
Сумароковым, а на рубеже XX в. появляется в форме, напоминающей хлебниковскую, в
письмах Чехова). У позднего Гете среди черт, делающих его индивидуальный стиль
сопоставимым с классическим санскритом, находят и такие словосложения, как
Fettbauch-Krummbein-Schelme (="fettbauchige, krummbeinige Schelme"26
="жирнобрюхие кривоногие мошенники"~ жиробрюшнокривоножножулье). В занятиях
подобными английскими атрибутивными образованиями привлекало и то, в какой мере
в них (даже больше, чем в глагольных формах полисинтетических и инкорпорирующих
языков, с которыми Е.Д. Поливанов не без основания сравнивал современный
китайский27) нечеткой оказывается граница между словом и предложением. Поражала
и свобода, с которой сочиняются такие вполне новые обороты: языковому творчеству
пределы здесь не поставлены. Некоторые из моих американских друзей разуверяли
меня в значимости приема, по их мнению вульгарного. Но в последние годы я
убедился , как часто он проникает в ежедневную печать (особенно в газетные и
журнальные заголовки), да и в некоторые литературные сочинения. Постепенно
коробки и ящики, куда я складывал вырезки и выписки из разных английских и
американских изданий со все новыми примерами этих образований, стали
переполняться и вы
...Закладка в соц.сетях
