ЛИНГВИСТИКА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

Вячеслав Вс. Иванов
ЛИНГВИСТИКА ТРЕТЬЕГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ:
вопросы к будущему
      Хотя научное языкознание, достаточно строгая система которого была представлена уже у Панини1, существует более 3 тысяч лет, главные его проблемы только еще начинают формулироваться. Их подробное обсуждение, а по возможности и решение, откладывается на наступившее столетие, а быть может и на все тысячелетие. Ниже перечислены лишь некоторые из них. Чтобы сделать понятнее, что имеется в виду, в последующем изложении каждый из вопросов иллюстрируется поясняющими примерами, почерпнутыми из моего собственного лингвистического опыта (в том числе и из многих еще не напечатанных работ). Предсказание будущего науки основывается отчасти и на воспоминаниях о прошлом, намеренно субъективных. Поэтому жанр статьи местами клонится к научной автобиографии на манер Шухардта2.
      Я начинаю с "внутренней лингвистики" в смысле Соссюра. Группа первых шести вопросов касается членений речи и соотношений между единицами языка разных уровней, следующие 4 вопроса относятся к лексической и грамматической семантике и к тексту в целом, в 11-16 ставятся проблемы исторической и социальной лингвистики, в 17-20 я затрагиваю вопросы аффективного и поэтического языка, в последнем разделе (21) говорю о методах будущего исследования в целом.
1. Насколько линейна реализация фонем в речи? Психофонетика и письмо.
В начале лета 1961 г. мне предоставилась возможность поработать в лаборатории Л.А. Чистович в ленинградском Институте физиологии. Я пользовался только что разработанным В.А. Кожевниковым прибором, который давал исключительно точную картину движений разных органов речи при произнесении русской фразы. Целью моей поездки было обсуждение теории соотношения артикуляции и распознавания речи, предложенной Чистович. Но попутно мы хотели уточнить и понимание временной организации речи, для чего я старался возможно тщательнее измерить длину соответствующих отдельным фонемам отрезков на кривых, начерченных прибором при записи многократных произнесений одного и того же предложения (вычисления мы еще делали вручную на логарифмической линейке и тратили массу времени на то, что сейчас бы за нас быстро посчитал компьютер). В некоторых случаях обнаружилось несовпадение того, что я видел и измерял на лабораторных кривых, и линейного представления последовательности фонем, с которым мы оперируем теоретически и в так называемой "фонологической транскрипции". Например, в такой русской форме, как швы [svy], две первые согласные фонемы в своей речевой реализации не следуют друг за другом, а произносятся одновременно. Незадолго до того, живя летом в Пицунде, я брал уроки абхазского у одного из местных жителей и среди прочего пытался правильно научиться произносить огубленные шипящие спиранты. Разглядывая и измеряя записи движений языка и губ при произнесении сочетания русских шипящих с губными, я убедился, что произносим мы почти то же, что абхазы. Но фонологическая функция различна.
      Если движения органов речи, нужные для реализации двух или больше фонем, совместимы друг с другом, они и совершаются в одно время - параллельно, а не последовательно3. Мы часто говорим об отдельных явлениях, которые объясняются взаимовлиянием следующих друг за другом фонем; для этого есть обозначения - ассимиляция, лабиализация, палатализация, в более широком понимании - умлаут, сингармонизм. Меньше изучено то, в какой мере одна фонема перетекает в другую, как они сплавляются друг с другом4, а также и с суперсегментными (просодическими, в частности, тоновыми и акцентуационными, характеризующими целый слог или целое слово) признаками. В те годы (еще перед своей эмиграцией) А.С.Либерман (отчасти продолжая направление последних исследований С.Д.Кацнельсона) начал изучать придыхание и ларингализацию (прежде всего - исландскую) в связи с германской акцентуацией. Еще не зная об этих работах, я в нескольких статьях пытался увидеть связь гортанной смычки или глоттализации с определенным тоном на материале разных языков- от латышского, где я впервые это заметил, еще занимаясь им в студенческие и аспирантские годы (происхождение латышской прерывистой интонации из акутового тона в парадигмах с подвижным ударением обнаружил патриарх балтийского языкознания Я. Эндзелин, с которым я обсуждал эти вопроcы в его поместье "Нака" на Даугаве летом 1953 г.), до енисейских - кетского и вымиравшего югского, которые я изучал во время экспедиции в Западную Сибирь в 1962г. А еще позднее типологией взаимозависимости глухости-звонкости и высокого- низкого тона, описанной в некоторых языках Новой Гвинеи, да и в нескольких других, я пытался объяснить явления, отвечающие закону Венера в германском (в частности, звонкость начального согласного в готской приставке ga-, немецк. ge-, родственной лат. com).
      Находившаяся в становлении область занятий, которая увлекала в ту пору меня и

Чистович, была по сути современным вариантом "психофонетики" Бодуэна5 и Поливанова, который уже писал о возможной одновременности кинем - произносительных единиц, выделявшихся им (вслед за Бодуэном) внутри фонемы6. Несколько позднее я пришел к двойственному пониманию этой науки. Звуки речи можно рассматривать по меньшей мере с двух совершенно разных точек зрения. Одна - внешнего наблюдателя, который слышит речевой поток, записывает его или производящие его движения, как прибор Кожевникова или спектрограф, пробует, как любой фонетист, сегментировать этот поток или его запись прибором и описать их согласно принятой общефонетической схеме. Для такого стороннего наблюдателя в принципе безразлично, кто или что произносит анализируемые звуки - человек, синтезатор речи или компьютер. Другая точка зрения - изнутри говорящего, который знает, какие слова и в каких сочетаниях он хочет произнести. Этот последний взгляд - субъективный, он и касается фонологической структуры языка как такового7. Само разбиение непрерывного звукового потока на фонемы определяется унаследованными характеристиками памяти человека: фонологическая система зависит от ограничений, наложенных эволюцией на устройство, которое этой системой пользуется. Позднее, участвуя в совместных обсуждениях с теми, кто готовился к возможному общению с внеземными цивилизациями, я пробовал им объяснить, что система с другими параметрами могла бы и не делить речевой поток на части так, как мы это делаем. Какие отделы центральной нервной системы во взаимодействии друг с другом отвечают не только за речевые движения, но и за построение и использование всей системы фонем и других уровней языка, начинает открывать нейролингвистика. Кроме заинтересовавшего нас вслед за Якобсоном и Лурия (в лаборатории которого с его сотрудниками в Институте нейрохирургии я с начала 1960-х годов занимался лингвистическим анализом афазий) патологического материала, относящегося к нарушениям этих систем, в последнее время становится доступной для наблюдения (по мере внедрения новых и пока еще весьма несовершенных методов получения образов мозга и кровотока в нем) и обычная работа речевых зон мозга в норме8.
      Удивительность человеческого языка с эволюционной точки зрения состоит и в том, как органы, ставшие нужными для речи (но в начале имевшие другие функции), были использованы в качестве клавиатуры столь сложно построенного инструмента. Рядом с этим шло и развитие управляющих ими систем. Новые исследования позволяют отнести формирование таких частей нейролингвистической организации человека, как речевая зона Вернике, по меньшей мере на 8 миллионов лет вглубь нашей эволюционной предыстории9. А cпецифический нервный путь фильтрования звуковой информации с целью обнаружения в ней полезных коммуникационных сигналов (в отличие от других, в частности, от используемых для ориентации в пространстве) восходит к гораздо более ранней предыстории приматов (он был обнаружен сперва у обезьян и лишь недавно получил подтверждения в исследования параллелизма оптического и акустического восприятия у человека10). Среднее число фонем в языках мира (от 11-15 в языках тихоокеанского и частично южноамерикиканского11 ареала - типа айнского и полинезийских с минимальным числом согласных, о чем в свое время специально писал Одрикур, - и до 81 в абхазском) соответствует среднему числу сигналов у приматов и других млекопитающих. Развитие у человека пошло по пути не увеличения числа элементов системы, а введения иерархических уровней, надстроенных над запасом, который унаследован от более ранних этапов эволюции. Если успехи гуманитарного знания в наступившем веке будут зависеть (как предполагали многие) от соединения достижений естественных наук, прежде всего биологии, с еще мало изученным с этой точки зрения материалом наук о человеке, то нейролингвистика и психофонетика окажутся теми областями, где продвижение в этом направлении уже начинается.
      Одной из первых работ, где убедительно была показана психологическая реальность фонем (или "звукопредставлений" в ранней терминологии Бодуэна и Поливанова), была статья Сепира, который пользовался в качестве аргументов примерами того, как индейцы записывают фонемы своих языков (я бы мог привести аналогичные примеры из наблюдений над тем, как кеты, после ареста создателя их первого лaтинского алфавита Каргера не имевшие своего признанного советской властью письма, тем не менее, успешно записывали свой язык в 1960-е годы). Письмо представляет значительную ценность для понимания психологии фонологического анализа у того, кто им пользуется, как показал Лурия в пионерских исследованиях, где на материале аграфии он сравнил (мор)фонологическое письмо (русское) с полуиероглифическим или полулогографическим (французским).
      Кажется возможным обратить внимание по меньшей мере на две средневековые

евразийские системы письма, в которых отражены существенные свойства взаимодействия фонем на протяжении сингармонического слога и слова (а иногда и более длинной последовательности). Я имею в виду тот вариант курсивного письма брахми, которым пользовались во второй половине I тыc. до н.э. для записи тохарских (А и B) текстов, а также древнетюркское руническое письмо, вероятно испытавшее структурное влияние тохарского варианта брахми (хотя возможно, что сами по себе рунические тюркские знаки были заимствованы из согдийского письма). В тохарском письме кроме перенятых из древнеиндийского знаков в форме, обычной для центральноазиатского брахми, есть ряд дополнительных cлоговых знаков, в том числе для передачи гласного переднего ряда 'a, и целый класс "чужих знаков". Последние в соответствии с их истолкованием Дж. Рейтером и Н.Д.Мироновым могут пониматься как обозначение палатализованных фонем [k'], [t'], [p'], [s'], [s'], [s'], [ts'], [n'], [m'], [l'] либо в сочетании с последующим гласным переднего ряда a , либо в позиции в конце слова и в некоторых других не перед этим гласным. Признак палатализации может при этом распространяться и на соседние слоги и слова, а не на один только слог, обозначаемый данным "чужим знаком" в комбинациях с другими (при чем, как и во всех лигатурах в древнеиндийских системах письма, расположение элементов не линейное, а вертикальное, что при строго фонетическом характере письма иконически вопроизводит одновременность произнесения). Образуется длинная последовательность, которая вся в целом обладает различительным признаком палатализованности. Так, например, сплошной последовательностью "чужих знаков" передается числительное тохарск. B pan kant 12"500" (родственно рус. пятьсот).
      Точно так же построена система тюркского рунического письма, делящая все согласные в зависимости от того, следуют ли за ними гласные переднего или заднего ряда: в пределах сингармонического слова соблюдается и слоговой сингармонизм. Типологически сходное явление, отраженное и в старославянском письме (но без введения специальных отдельных знаков для большинства палатализованных согласных и при наличии лишь дополнительных знаков их смягчения) дало основание Роману Якобсону реконструировать слоговой сингармонизм для славянского, входившего, как и тюркский и тохарский, в выявленный тем же Якобсоном евразийский языковой союз. Важнейшей приметой этой языковой зоны было наличие парных противопоставлений палатализованных и непалатализованных согласных. Для теории языка кажется важным то, что распространение признака палатализованности на длинную последовательность фонем препятствует дискретному восприятию каждой из них. В сингармоническом палатализующем ("палатализованном" по терминологии Поливанова) языке слог и слово, а не фонема, становятся основными фонологическими единицами, а признак палатализованности может охватывать целую слоговую и словесную цепочку.
2. Субморфы и их значимость.
В работе А.А.Зализняка о русском именном словоизменении , представляющей вместе с его грамматическим словарем одно из наиболее полных и четких морфологических описаний целой системы форм, получила поддержку мысль Романа Якобсона о возможности выделения субморфов, характеризующих классы морфов, которые обладают общим семантическим признаком. Дальнейшее развитие этих идей, позволяющих думать о построении фоно-морфологии как нового отдела лингвистики, содержится в африканистических работах К.И.Позднякова, снова рассмотревшего и русский материал13.
      Поскольку Якобсон пришел к своей идее в новаторских работах о структуре системы русских и славянских падежей, имеет смысл коснуться вопроса о полезности и целесообразности понятия субморфа именно в связи с падежной системой древних индоевропейских диалектов14. Выделяется две группы этих диалектов, каждая из которых характеризуется особым субморфом в именных косвенных падежных окончаниях (творительном и дательно-отложительном) преимущественно двойственного и множественного чисел: *-bh- (в восточно-индоевропейской - греко-армяно-арийском ареале, и в западном - кельто- итало-венето-мессапском) и -*m- в балто-славяногерманском (русские формы типа те-м-и), к которым примыкают своими энклитическими местоименными формами тохарский , северно-анатолийский (хеттский) и южно-анатолийский (лувийский)15. Выделение этих субморфов оказывается важным и для дальнейшей ностратической - евразийской реконструкции16. Благодаря обобщенному характеру категорий, которыми оперирует сравнительно-историческое языкознание, в таких случаях удается отвлечься от затемняющих суть подробностей и проникнуть в глубинные соотношения, существенные и для синхронного описания значительно более поздних состояний отдельных диалектов. В удаленной перспективе становятся более ясными основные элементы структуры. Это относится и к тем субморфам, которые выявляются в личных местоимениях и соответствующих личных глагольных окончаниях нескольких макросемей Старого и Нового Света.
      Выделение субморфов может оказаться полезным для установления связей между

морфами, позднее разошедшимися, но восходящими к одному источнику. В то же время нелегко избежать опасности ошибочного объединения морфов, исторически друг с другом не связанных. Согласно правдоподобной реконструкции индоевропейской ранней именной системы, древний эргатив сформировался из комбинации неопределенного падежа с артиклеобразным местоименным указательным элементом *- so"-s17, а именительный падеж на *-s явился результатом развития этого эргатива по мере смены активного-эргативного типа аккузативным. Главной функцией нового окончания *-s было обозначение одушевленного рода в противоположность среднему. Поэтому кажется возможным соотнести с тем же субморфом лувийские "активированные" формы на -sa/- za, образованные от имен среднего рода: иероглифическое лувийск. matu-sa "вино" (ср. в восточно-балтийском литовск. medu-s "мед" и родственные слова мужского рода с тем же - во всех языках кроме анатолийских ставшим показателем этого рода - окончанием *-s в праславянском, прагерманском и пратохарском при формах среднего рода этого названия "сладкого опьяняющего напитка, вина, меда" в других индоевропейских языках), atama-za"имя" (ср. в западно-балтийском др.- прусск. emmen-s от общеиндоевропейского слова среднего рода со значением "имя"). Тот же субморф выделяется в нескольких разных окончаниях родительного падежа в индоевропейских диалектах и в некоторых других падежах, например, в тохарском B (кучанском) перлативе на -sa, близком по функции к творительному: возможны и отождествления субморфа *-s- в формах типа тохар. B yasar-sa "кровью": лувийск. ashar-sa, форма активированного рода от основы среднего рода (хотя полное совпадение этих форм скорее всего обманчиво из-за возможного отражения позднее сократившегося долгого гласного в исходе в тохарском). Похожий элемент в значении местоимения и эргатива и/или творительного падежа встречается и в других макросемьях Евразии, в частности, сино-тибето-енисейской.
      Другим примером, где кажется возможным отождествление субморфа -l- в целой группе семей и макросемей, является окончание 1 л. ед.ч. "волюнтaтива" (приказания, обращенного к самому говорящему) в хеттском и литовском, аккадском, хурритском, при чем вероятна связь (суб)морфа со служебным словом, употребляющимся в той же функции (частица с повелительным значением типа восточно-балтийск. l-ai, аккад. l-u). Но поскольку сравниваются сверхкороткие куски морфов с разными значениями, выделяемые в языках, далеко отстоящих от друга во времени и пространстве, вероятность случайного созвучия выше, чем при обычных сравнительно-исторических сопоставлениях. Возможно было бы нужно задуматься над введением количественной меры надежности (или степени недостоверности) при сопоставлениях субморфов, которыми очень часто (иногда не отдавая себе в этом отчета: целые морфы редко совпадают) оперируют лингвисты, занимающиеся реконструкциями, в особенности направленными на самые отдаленные эпохи (вероятность существенно увеличивается и реконструкция становится правдоподобной при привлечении не одного субморфа, а нескольких, если сравниваются не изолированные морфы, а целые парадигмы: в этом смысле диахроническая лингвистика изначально ориентирована на структуры).
3. Сокращение и изнашивание морфов.
Как заметил еще Поливанов18 и показал Аллен в работе об абазинском глагольном комплексе, сходные с инкорпорацией структуры возникают в абхазо-абазинском. Еще до знакомства с этой статьей Аллена, занимаясь абхазским, я обратил внимание на слова типа l-bzi-up, которые на основании перевода можно было бы считать эквивалентом целой фразы: "собака (морф l-) хорошая (bzi) [есть (-up)]". Но, как это и обычно для полисинтетического инкорпорирующего языка, имя существительное в составе такой инкорпорации выступает в виде усеченного (суб)морфа: полная форма названия "собаки" (с артиклем а-) при его изоляции звучит как ala. Возможна фраза ala l-bzi-up "собака (по-собачьи) хорошая есть", в которую инкорпорация входит составной частью.
      Представление слова или основы частью, усеченной до одного слога или одной фонемы (или до одной буквы с ее двухфонемным названием), характеризует современные сложносокращенные слова. Их появление в новоевропейских языках относится к началу позапрошлого века19, но бурное развитие связано с политическими, технологическими, экономическими, бюрократическими преобразованиями последующего времени, особенно в тоталитарных государствах: такие специфические для них структуры, как спецслужбы, всегда обозначаются аббревиатурами. В докладе на московском семиотическом симпозиуме 1962 г. я разбирал, в частности, и на примере лагерной лексики только что перед тем напечатанного "Одного дня Ивана Денисовича" Солженицына аббревиатуры, о которых на материале разных языков тогда замышлял написать большую работу. Связь сложносокращенных слов с новыми техническими изобретениями не ускользнула гораздо раньше от языкового чутья Хлебникова: в научно-фантастической прозе он вездеход-самолет-амфибию называет Ходнырлет ("ход-иmь + ныр-ять+ лет-ать), Нырлетскач (ныр-яет + лет-ает + скач-ет); он использовал тот тип слоговых сокращений, где слог может совпадать с корнем или основой, что делает аббревиатуру близкой к словосложению20. Новый взлет числа сложносокращенных слов к концу XX-го в. связан с компьютерной и информационной революцией, ср. распространение полусокращенных сочетаний типа e-mail. Хотя аббревиатуры давно начали сравнивать с инкорпорацией, между ними есть существенная грамматическая разница: сложносокращенные слова обычно характеризуют именные части ("фразы") предложения, но они не используются в глагольных фразах и весьма редко включают в себя предикат (случаи псевдо-сокращений вроде английского IOU, основанного на омонимии названий букв и односложных слов : I "я" + owe "должен" + you "вам", пока стоят изолированно).
      Общим с усечением морфа при инкорпорации и с выделением субморфов в синхронии

может быть тот объяснимый простыми теоретико-информационными закономерностями процесс, при котором в языке действует принцип наименьшего усилия (по Ципфу) или экономии изменений (по Мартине, лень по Поливанову). То, что лат. aqua "вода" превращается в однофонемное слово в современном французском языке, a староиспанское Vuestras Mercedes "ваши милости" становится испанск. Ustedes "Вы" (вежливое личн. мест. 2л. мн.ч.), является следствием статистически обусловленного изнашивания самых употребительных слов языка, которое осуществлялось на больших отрезках времени. Современная аббревиация, представляющая собой едва ли не самый заметный инновационный процесс в большом числе распространенных языков новейшего времени, приводит к очень быстрым заменам в значительной части словаря. Поэтому теоретически это явление кажется важным и для установления границ возможностей исторического языкознания21: от скорости и степени изнашивания морфемы и ее результирующей длины зависит надежность реконструкции.
      При вызываемом изнашиванием превращении всех морфем в односложные и одновременной утрате однофонемных или во всяком случае кратких служебных морфем (что вызывается, повидимому, совместным действием изнашивания и грамматической тенденции к анализу22) слово становится одноморфемным и односложным. Для сохранения минимальных различительных фонологических возможностей в таких изолирующих ("аморфных") языках используются тоны. Соблазнительной кажется возможность предположить такой процесс в предыстории каждого из изолирующих тоновых языков с односложными и одноморфемными словами в Юго-Восточной Азии, Африке и Америках. Пока только для некоторых из этих языков, как для вьетнамского, есть достаточные сравнительно-исторические данные для реконструкции исчезнувшей флексии. Но кажется возможным построить такую диахроническую типологию, где для каждого типа языка указывались бы вероятные пути в прошлом и возможное будущее (как и по отношению к подобной типологии изменений по аналогии у Куриловича, внутренняя лингвистика определяет несколько возможностей, выбор между которыми зависит от внешних факторов).

      4. В чем разница между предложением, словосочетанием и словом: don't-touch-meor-I'll kill-you sort of сountenance.
Начиная с первых лет университетских занятий (в 1947-1951гг.) я заинтересовался возможностью поставить в современной английской фразе целое предложение в качестве атрибута перед определяемым им именем. Оно себя ведет синтаксически так, как если бы это было прилагательное, но в переводе на русский ясна семантическая полная независимость этого отрезка (в примере, вынесенным мной в начало этого раздела: "лицо с выражением, как бы говорящим: 'Не притрагивайтесь ко мне, не то убью'"). Мой интерес к грамматической стороне таких, как он говорил, "образований" (которых больше всего я встречал в детективах) поддерживал один из моих замечательных университетских учителей A. И. Смирницкий. Мне казалось, что в этих построениях не меньше изобретательности, чем в сверхдлинных словосложениях эпического санскрита вроде deva-gandharvamanusy/o/raga-raksasa- "богов, гандхарвов- "кентавров"(?)23, людей (manusya-) , змей (uraga-24), демонов" из "Махабхараты", которую мы в то время читали с другим моим незабываемым университетским учителем М.Н.Петерсоном (Хлебников, в университете основательно занимавшийся санскритом, под возможным его влиянием изобретал в прозе такие русские сложные слова, как стадо-рого-хребто-мордоструйная река, но любопытно, что он образовывал при этом, как и в стихах, подобных Грудо-губо-щеко-астая/ Руко-ного-главо-астая 25, тот тип сложных прилагательных, который под греческо-церковнославянским влиянием давно сложился в русском языке, в XVI I I в. использовался Ломоносовым и в пародиях на его оды Сумароковым, а на рубеже XX в. появляется в форме, напоминающей хлебниковскую, в письмах Чехова). У позднего Гете среди черт, делающих его индивидуальный стиль сопоставимым с классическим санскритом, находят и такие словосложения, как Fettbauch-Krummbein-Schelme (="fettbauchige, krummbeinige Schelme"26 ="жирнобрюхие кривоногие мошенники"~ жиробрюшнокривоножножулье). В занятиях подобными английскими атрибутивными образованиями привлекало и то, в какой мере в них (даже больше, чем в глагольных формах полисинтетических и инкорпорирующих языков, с которыми Е.Д. Поливанов не без основания сравнивал современный китайский27) нечеткой оказывается граница между словом и предложением. Поражала и свобода, с которой сочиняются такие вполне новые обороты: языковому творчеству пределы здесь не поставлены. Некоторые из моих американских друзей разуверяли меня в значимости приема, по их мнению вульгарного. Но в последние годы я убедился , как часто он проникает в ежедневную печать (особенно в газетные и журнальные заголовки), да и в некоторые литературные сочинения. Постепенно коробки и ящики, куда я складывал вырезки и выписки из разных английских и американских изданий со все новыми примерами этих образований, стали переполняться и вытеснять меня из комнаты, и так заваленной бумагами и оттисками. В книге прозаика Ричарда Форда, описывающей спортивного журналиста и отчасти стилизующей его язык, я нашел с десяток выражений, подобных hug-a-friend church "церковь, где словно обнимаешь друга". В статьях некоторых популярных журналистов встречается по несколько таких выражений подряд. От явления речи они не перешли еще в явление языка и быть может поэтому пока почти не замечены многими современными лингвистами, хотя в прежних английских грамматиках о них и писали. Но эти все чаще встречающиеся обороты указывают на возможный путь, который мог бы привести английский язык к изменению соотношения основных грамматических единиц со сдвигом в сторону инкорпорации (в смысле работ Поливанова по современному китайскому).

5. Из скольких частей состоит предложение? Проблема начальной группы частиц.
Одним из важных открытий развившегося за последние десятилетия исследования разных индоевропейских анатолийских языков (северных или по их доисторическому расположению восточных, к которым относятся хеттский и палайский, а также отчасти и лидийский, и южных или западных, к которым принадлежат лувийский, ликийский и еще несколько только еще дешифруемых языков) явилось обнаружение того, что во всех них и возможно в соседних неиндоевропейских28 предложение начинается группой следующих за первым словом частиц, которые выражают основные категории, в нем участвующие: субъектно-объектные отношения, видовые и некоторые другие характеристики глагола, локальную направленность, рефлексивность, очевидность (принадлежность знания говорящему или заимствование речи у другого лица). Такие же или сходные цепи энклитик, появляющихся после начального слова предложения или в его середине после слова-"барьера", за которым как бы заново начинается (полу)самостоятельный синтаксический отрезок, обнаружены в микенском греческом, древненовгородско-древнепсковском диалекте и в основном варианте древнерусского языка, изученных с этой точки зрения А.А.Зализняком (праславянский характер этого явления вероятен ввиду работ Бауэра, Исаченко и других лингвистов, указавших на сходные черты в западнославянском).
      Для тех языков, где, как в хеттском и других анатолийских, глагол часто стоит в конце предложения, допущение о вхождении цепочки энклитик в группу ("фразу") глагола несостоятельно уже потому, что означало бы "непроективность" почти всех предложений, что практически исключает такую синтаксическую модель. Более вероятным для хеттского и индоевропейского праязыка была бы модель, предполагающая функционирование начального комплекса энклитик как отдельной части предложения29 наряду с глаголом-предикатом и именами - его аргументами (актантами в духе модели Теньера). Австралийские языки со сходной структурой, выносящей энклитики к началу предложения, описаны Кейпелом30. Наибольший интерес представляет разнообразие семантики частиц, входящих в такие комплексы в анатолийском. В них выражено все существенное, как бы сокращенный сгусток грамматической информации о предложении, выносимый в его начало, как резюме статьи. В полисинтетических языках соответствующие по смыслу морфы инкорпорируются в глагольную форму: при характерном для них полиперсональном спряжении субъектно-объектные отношения выражены не в группе энклитик, а к глагольных показателях31 (на пути от первого типа к последнему находится современный французский язык). В языках второго типа можно принять двухчленную схему предложения, включив множество обозначений субъектно-объектных отношений в глагольную фразу (о предложениях без именной фразы см. в следующем разделе). В языках типа анатолийских это невозможно и предложение не менее чем трехчастно.
6.Грамматические универсалии. Глагол и имя.
В какой мере описание каждого отдельного языка может опираться на принципы общей грамматики, считающиеся выясненными? Большинство авторов руководств по языковедческой теории учит, что категории глагола и имени различаются везде (поэтому и в той части порождающей грамматики, которую применяли к разным языкам, предложение распадается на группу - "фразу"-имени и группу - "фразу"- глагола с возможными дальнейшими вторичными подразделениями по той же схеме). Мне пришлось в этом усомниться, когда я стал заниматься американскими индейскими языками и другими языками исконных обитателей Нового Света. Уже из обзора недавно изученных языков Амазонии стало видно, что в сочиненных на них мифологических текстах предложения, состоящие из одних глаголов, преобладают и составляют основную часть повествования (до 80-90%), а такие явления , как Солнце, называются в них отглагольными производными32. Последнее по отношению к архаическому варианту алеутского давно заметил Вениаминов, вслед за которым Иохельсон находил, что в этом языке "формального различия между глаголом и именем нет"33. Для выяснения этого неразличения не только в алеутском, но и во многих других языках Нового Света и Евразии особенно важно выяснить, как следует истолковывать обнаруживающееся во многих из них (и, согласно идее книги Леви о типологии языков Европы, допускающее представление в виде целого географического ареала) совпадение (или по крайней мере большое сходство) притяжательных форм имени и (одного из) типов спряжения глагола34. Мещанинов в одном из ранних вариантов своей стадиальной классификации усматривал в таких языках особый поссессивный тип. В языках с этой особенностью во всяком случае объединяются именные и глагольные притяжательные формы, что и делает для всей этой большой типологической языковой группы разделение таких частей речи по крайней мере проблематичным.
      Кажется особенно затруднительным выделение имени (и в особенности группы имени

как составной части предложения, отдельной от группы глагола) в полисинтетических языках, где существительное часто появляется только в той усеченной морфе, которая вставляется (инкорпорируется) в глагольную форму. Индеец, учивший меня ирокезскому языку онондага, отказывался перевести на него с английского языка слово tree "дерево", говоря, что морф со сходным значением есть только в составе глагольной формы35.
      Одна из ветвей человечества, - туземная американская - больше десяти тысяч лет назад отделившаяся от других, иначе стала смотреть на соотношение аргументов и предикатов. Я задаюсь вопросом, не может ли быть, что предпочтение к называнию основных предметов рассмотрения именами (аргументами), а не глаголами (предикатами), присущее нашей европейской науке, коренится в природе того типа языков, на основе которых она выработалась. Этот вопрос имеет прямое отношение и к метаязыку самой лингвистики: мы называем ее основные объекты фонемами, морфемами, словами, предложениями, хотя по сути может идти речь и о предикатах "быть фонемным"="иметь фонологическую (различительную) функцию" и т.п.
      Но в других отношениях языки ареала, географически примыкающего к американскому, оказываются ближе к научным языкам, чем европейские. На заре развития компьютерной лингвистики около 40 лет назад Г.С.Цейтин и Е.В.Падучева обратили внимание на трудность, возникающую при переводе с искусственного языка исчисления предикатов на естественный русский язык: в первом нет соответствий именам прилагательным, но сходные категории можно выразить с помощью предикатов. В ориентированной на логическую модель порождающей грамматике Хомского имя прилагательное белый (white) отсутствует в исходном наборе конструкций и выводится из трансформации глагольного выражения белеть (to be white)36. Существуют такие естественные языки, как северно-восточно-евразийский (более других по происхождению близкий к уральским) юкагирский, где прилагательных как таковых нет и в их роли выступают глаголы-предикаты37 . С точки зрения соответствия логическим категориям показательно и то, что в юкагирском обозначаются глагольными конструкциями те количественные отношения, которые в большинстве других языков выражаются именами числительными: вместо "было четыре оленя" говорится, что "олени четверились" (по Лейбницу такой способ выражения был бы наиболее логичным).
      В той мере, в какой металингвистическое описание (согласно закономерности, намеченной в исследовании Е.В.Падучевой и А.А.Зализняка) зависит от родного языка исследователя, понимание имени и глагола в их взаимоотношении, в том числе интерпретация глагола как обозначения действия (а также признака или состояния) предмета, называемого именем, отражает структуру языков, где имя играет главенствующую роль. Показательна в этом смысле средневековая арабская и еврейская грамматическая терминология, где название "глагола" как части речи и его пород образовано от семитского корня ((fl) со значением "делать" (в этих грамматических традициях, как и в позднейшей европейской школьной грамматике, под действием имеется в виду то, что делает называемый именем предмет). Так же можно понимать и теорию актантов при глаголе в синтаксисе Теньера, близком в этом отношении к исчислению предикатов.
      Разница между именами (существительными, прилагательными, числительными) и функционально с ними объединяющимися местоимениями, с одной стороны, и глаголами, с другой, проявляется и при наличии и противопоставлении этих классов, которые по-разному могут употребляться в составе предложения, и тех групп (именной и глагольной "фраз"), которые в нем можно выделить. В давно меня поразившем совпадении хеттского akkiskittari "умирается" в молитвах во время чумы и нем. es sturbe sich в прозе Райнера Мариа Рильке38 важно не только полное семантическое сходство описания массовой безликой смерти (в городе), но и формальное грамматическое различие: в хеттском языке при безличном (или - в других терминах - неопределенно-личном) употреблении глагола (в 3л. ед.ч. медиопассива наст.вр.) субъект (и именная группа в смысле порождающей грамматики) отсутствует, а в немецком он выражен с помощью грамматического элемента ("нейтрального" местоимения 3л. ср.р es), играющего чисто структурную роль39 (и соотносящегося в данном выражении с возвратным местоимением sich). Сходное различие можно обнаружить при сопоставлении поэтов одной школы (направления), пишущих на разных языках. Европейские, в том числе и русские, символиcты (и постсимволисты, напр., Елена Гуро в ее прозе) стремились к употреблению безличных предложений. Но у западноевропейских символистов формальная структура с грамматическими субъектами, обозначаемыми "нейтральными" местоимениями (которые образуют именную группу-"фразу"), делала эту безличность чисто семантической, что обыгрывается при параллелизме у Верлена40: Il pleure dans mon coeur, Comme il pleut sur la ville (примерно по смыслу с перестановкой членов сравнения: "Дождит над городом, Как ноет в сердце").
      В семантически похожей функции в русском символизме используются чисто

глагольные безличные предложения, как у Блока в стихотворении, где их поток следует за несколькими безглагольными именными конструкциями, введенными начальной личной формой глагола:
      Я помню: мелкий ряд жемчужин
      Однажды ночью, при луне,
      Больная, жалобная стужа,
      И моря снеговая гладь...
      Из под ресниц сверкнувший ужас-
      Старинный ужас41 (дай понять)..
      Слова? - Их не было. -Что ж было?-
      Ни сон, ни явь: вдали, вдали
      Звенело, гасло, уходило
      И отделялось от земли...

      И умерло. А губы пели...

      Возникающий в то же время (развитый тем же Блоком) и более подробно описанный42 именной стиль в поэзии подчеркивает полярность этих типов грамматических конструкций. В приведенном отрывке у Блока конструкция с чисто грамматическим вопросительным местоимением что и продолжающими именной стиль предшествующих строк оборотами Слова? ...Ни сон, ни явь оттеняет следующий за ними ряд безличных непереходных глаголов. Он заканчивается личной конструкцией с именительным падежом "губы", где 3-е лицо мн.ч. заменяет 1-е л. ед.ч.: (мои) "губы пели" вместо "я пел". Хотя такие безличные конструкции, как в предшествующих строках, принадлежат особому стилю, их возможность определена языком в целом. В северном диалекте русского языка, подробно исследованном с этой точки зрения в работе Матвеенко, употребление подобных безличных форм от переходных глаголов стало сочетаться (под вероятным субстратным воздействием) с эргативообразным использованием творительного падежа (типа литературного его переехало машиной). Но и при этом отсутствует в этой роли именительный падеж и отдельная именная группа, независимая от глагольной (творительный падеж управляется глаголом). Сходные конструкции характерны для языков эргативных и активных, где предложение основано на глагольных соотношениях (эргатив, как в хинди и других новоиндо-арийских языках, появляется только при определенных временных формах глагола). Лишь по мере замены эргативного типа аккузативным именные формы (такие, как номинатив) приобретают большую самостоятельность, и родительный падеж, функции которого до того мог (как в современном инуит - эскимосском) исполнять эргатив, занимает особое место в парадигме существительного.
      Данные афазий (в частности, результаты поражения зоны Вернике) заставляли думать, что имя как обозначение предмета или опредмеченного понятия и глаголпредикат находятся в ведении разных отделов центральной нервной системы. Но проведенные в последние годы исследования нормальной работы мозга при всей их предварительности позволяют дополнить этот традиционный взгляд предположением, что в мыслительные операции, связанные с обоими классами слов, вовлечены части мозга от лобных долей до височных43. В разных языках, стилях и языковых произведениях эти общечеловеческие возможности могут реализоваться в разной степени или в разных количественных соотношениях, зависящих от культурной традиции, речевого жанра, эпохи и литературной моды.
7. Пути семантических исследований. Распределение семантических и грамматических типов значений в мозге.
Лет сорок с небольшим назад нашу тогда дружно работавшую группу совсем молодых лингвистов привлекала задача автоматического (машинного, как мы тогда говорили) перевода (в полном виде, о котором мы тогда мечтали, она до сих пор остается нерешенной несмотря на наличие нескольких коммерчески используемых программ, способных дать несовершенный перевод некоторых видов текстов). Нам вскоре стало ясно , что и для решения этой задачи, и для языкознания в целом одна из возможностей состоит в таком описании семантики, которое позволило бы установить соответствия между словами через создаваемый нами искусственный язык (меня тогда манила мысль о переосмыслении всей лингвистики как науки об отношениях между системами, уже существующими или создаваемыми нами метаязыковыми). Одной из главных проблем была сходная с той, которая ниже обсуждается по поводу грамматики: что в семантических структурах совпадает в разных языках?
      Я занимался одним из диалектов бамилеке (Камерун) со студентом университета Лумумбы Антонием Зумафо. Для типологических сопоставлений я выбрал присутствующее в разных языках противопоставление большого (увеличительность) и малого (уменьшительность) и рассмотрел его выражение в языках Африки, где в некоторых группах (напр., в языках банту) оно грамматикализуется выражается особыми префиксами именных классов. Результаты оказались неожиданными: отношения отмеченности (маркированности), которыми, в частности, объясняется асимметричность производных типа небольшой, недлинный, нестарый, величина, длина, не совпадают в европейских языках, на основании которых строилось предположение об универсальности такой асимметрии, и в других языках мира. В тех языках, которыми обычно ограничивался кругозор писавших о семантике, главной точкой отсчета были прилагательные типа большой, а в африканских и других языках - слова со значением " маленький", хотя (как это обычно по отношению к надфонологическим уровням языка) можно спорить о критериях немаркированности. Более бесспорными и поэтому еще более удивительными оказались алеутские отрицательные формы, где выбор отрицаемого слова семантически почти всегда отличен от привычного для нас : ugunu-g'-ulux "память"= "не-забывчивость", tagada-g'-ulux "ветхий, старый= не-новый, salu-g'-ulux "ненастье= не ясная погода".
      В пору работы для построения системы семантических соответствий в машинном

переводе мы перебирали разные способы, для этого предлагавшиеся. На этом пути выработалась идея толково-комбинаторного словаря. Когда позднее (к тому времени я в этих работах уже не принимал участия) в пробные статьи этого словаря стали входить и подобия кратких энциклопедических характеристик описываемых словами вещей, я задумался о соотношении синхронной лингвистики и наук, которые эти вещи должны описывать (в диахронической работе я все время этим занимался: "слова и вещи" я со своими соавторами подробно описывал по отношению к индоевропейскому и его диалектам).
      Одновременно с машинным переводом группа в Лаборатории электромоделирования, с которой я сотрудничал, начиная с 1957-го г., занималась лингвистической и логической проблематикой построения такой системы понятий (базы данных, сказали бы мы теперь), которая данную область знания представила бы в компьютере (вычислительной машине, говорили мы тогда). Мне и теперь кажется, что для автоматичеcкого перевода текстов в одной определенной области такая задача должна быть решена предварительно: имея полный набор ключевых понятий и отношений между ними, можно подойти к такому анализу текста, который сделает возможным адекватный перевод.
      C cередины 1970-х годов, продолжая заниматься афазиями (тогда в лаборатории Э.И. Канделя в Институте неврологии и в сотрудничестве с группами Межеевской в Польше и Дресслера в Австрии), я много думал о выводах по поводу языковых функций двух полушарий в свете изучения фунциональной асимметрии, оживившегося после успехов Сперри и тех, кто (как Зайдель) занимался с ним вместе работами по расщепленному мозгу. Позднее авторов нейролингвистических теорий языка упрекали в том, что в них одно неизвестное - структура языка и его семантика- объяснялась через еще более неизвестное - мозг. Но в нашей группе речь шла о проверке ("фальсификации" в смысле Поппера44) гипотез с помощью экспериментов, планы и результаты которых мы старательно обдумывали. Я работал вместе с ленинградскими психиатрами Л.Я.Балоновым и В.Л.Деглиным и с их сотрудниками по лаборатории в Институте им. Сеченова. Их исследования, фонетическую45 и отчасти синтаксическую46 части которых они успели опубликовать до смерти обоих выдающихся психиатров, строились на обследовании больных, которых лечили односторонними электросудорожными шоками.
      На протяжении примерно часа после шока больные, которых мы изучали в одной из ленинградских психиатрических клиник, медленно приходили в себя. В это время в общении с врачами, проводившими эксперимент, участвовала в основном та область мозга, которая не была задета непосредственно электрошоком (он мог быть правосторонним и левосторонним, а внутри каждого из полушарий височным - более задним или лобным - более передним). Полученные в это время протоколы обследования семантических ассоциаций у больных я расписал полностью в соответствии с предложенной мной классификационной схемой. Эта работа была вместе со мной доведена Т.Черниговской до уровня, когда статистически надежные результаты можно было обработать на компьютере по программе, разработанной Меньшуткиным. В полученных нами в начале 1980-х гг. при истолковании компьютерных данных результатах мне представляются самыми интересными следующие:
      Для контрольных испытаний и для всех четырех локализаций электрошоков характерными являются такие семантические операции, которые объединяют мозг в целом. К ним относятся слова, соответствующие квантору общности ("весь"47), установление семантического тождества и вхождения в семантическое поле, классифицирующие эпитеты (в частности, бинарные). Только к правому полушарию в целом относятся конкретные термины. Только к левому - логические определения. К височным (не лобным) функциям относится в обоих полушариях комбинаторная семантика, приблизительная синонимия, конструкции неграмматического характера. К лобным (не височным) функциям в обоих полушариях относятся: синтагматическосемантические связи, разрешение омонимии, поэтические ассоциации. Когда функционирует левое полушарие и правая лобная доля, осознается грамматическая схема, используются эгоцентрические слова (шифтеры по Якобсону), глагол существования (связка), вводится квантификатор (числительное), осуществляются операции по связи слов внутри семантического поля (иначе говоря, эта локализация ближе всего стоит к идее объединения логико-грамматических операций в связи с левым полушарием, функции которого давно сближались с характерными занятиями правой лобной доли). Когда функционирует левое полушарие и правая височная доля, осознаются пространственные уточнители, глаголы с предложным управлением, градуальные семантические оппозиции, осуществляются словарные трансформации. Когда функционирует правое полушарие и левая височная доля, отмечаются клише, существительные без эпитета, проводятся отрицательные трансформации, называются семантические различительные признаки.
      Предложенные характеристики носят предварительный характер. Результаты

зависели, в частности, от того, как были наложены электроды (мне было нелегко, напр,, сформулировать отличия ассоциаций при правостороннем лобном шоке). Данные, полученные на психически больных людях, которых лечили односторонними электросудорожными шоками, нужно соотнести с результатами, которые сейчас можно получить на нормальных людях. Но уже начало этих наблюдений позволяет рассчитывать на уточнение многих сторон понимания семантики.
      Нейролингвистическое описание больных, которым делали электрошоки, привело меня к гипотезе, что у них (а скорее всего, и у многих других жителей Ленинграда в 1970-е годы) в левом (доминантном по речи) полушарии кроме собственно языка находился и некоторый набор сведений о повседневной жизни, включавший, напр., и соображения о преимуществах жизни в отдельной квартире или более высокой зарплаты. Для описания этого рода, без которого собственно языковая характеристика осталась бы неполной, потребовалась бы и полевая антропологическая (этнологическая) работа по характеристике среднего жителя данного города.
      По-видимому, при исследовании функционирования языка в норме задача будет состоять в выборе таких ситуаций, где можно изучать не отдельные слова и (как другой полюс) не говорение вообще (и то и другое уже делается), а определенные семантические и грамматические типы слов и конструкций. Очевидно, что хотя кора обоих полушарий мозга и некоторые другие части центральной нервной системы участвуют в любом процессе речи, тем не менее, существует и специализация в распределении (размещении по мозгу) функций, частично выявляющихся при афазиях. Но начатое еще в первые десятилетия прошлого века изучение функций (в том числе и речевых) каждого из полей Бродмана пока еще в очень слабой степени проверено не на патологическом материале.
      В конце 1950-х гг. Лурия несколько раз безуспешно предлагал лингвистам наладить совместную работу по психолингвистическому изучению семантических полей и групп слов, связанных чисто звуковыми ассоциациями. Как показало несколько предварительных экспериментальных исследований (в частности, ставившего опыты в его лаборатории польского психолога Марушевского), выработав кожногальванический (ориентировочный) рефлекс на одно слово (скажем, кошка), можно дальше исследовать степень ассоциативной связи с ним других названий животных, входящих в то же семантическое поле, или (в частности, у умственно отсталых детей48) слов, рифмующихся с ключевым (кошка-окошка) или напоминающих его звуковым составом. Мне казалось особенно привлекательным в этих исследованиях то, что степень близости слов можно померить, определяя соотносительную интенсивность ориентировочного рефлекса на каждое слово. Понятия семантического поля и группы рифмующихся слов, введенные в исторической семасиологии и поэтике, получают психологическую экспериментальную поддержку и могут быть проверены на опыте.
      В начале девяностых годов я увлекся программой сравнительного изучения семантики, задолго до развернутой Шпитцером на материале многих европейских языков (в их число у него входил и русский). Сравнивая разные способы языкового выражения ключевых слов и понятий "иудейско-христианской культуры", к которой он относил и некоторые термины, заимствованные из античной традиции, Шпитцер открыл пути развития значений многих из них.
      В качестве более раннего примера взаимодействия большого числа языков, составлявших культурное и религиозное единство на территории, представлявшей одно целое, я на протяжении многих лет (начиная с первых обсуждений еще в 19551956гг. с безвременно умершим В.С. Воробьевым-Десятовским, показавшим мне тогда еще не напечатанный двуязычный текст на тохарском B и санскрите из собрания бывшего Азиатского Музея в Ленинграде) занимался ситуацией Восточного Туркестана главным образом I-го тысячелетия н.э. Основной религией, выражавшейся на многих языках (санскрите, пракритах, пали, тохарском А и B, согдийском, хотано-сакском, муртукском сакском и других сакских, согдийском, древнетюркском, китайском), там был буддизм. Зимой 2001 года в Университете Калифорнии в Лос Анджелесе я осуществил свое давнее намерение на специальном семинаре разобрать некоторые из главных буддистских понятий, способов их выражения на каждом из этих и других основных языках буддизма (классическом тибетском, японском) и текстов, где они используются. Меня занимали буддийские идеи и образы, интерес к которым я в ранние годы перенял от отца. В отличие от Московского университета, на философском факультете которого за несколько лет до того я собрал большую группу студентов, занимавшихся тохарскими буддийскими текстами в сопоставлении с санскритскими и с блеском сдавших мне экзамен, в Америке желающих заниматься нашлось мало, поскольку курс был необязательный. А аспиранты и так перегружены и не хотят делать ничего, что непосредственно по их представлениям не годится для будущей карьеры. Тем не менее, несколько желающих заниматься со мной появилось, главным образом из числа приезжих (из Ирана и Швейцарии).
      Мы занимались, напр., тем, как соотносится

      1) санскрит. dharma "закон, учение" - одно из основных трех "сокровищ" (ratna-) или "прибежищ" (sarana-), на которых основан буддизм, = пали dhamma =тох. A markampal = тох. B pelaikne = тибет. chos= кит.fa = япон. ho или datsuma;
      2) санскрит. dhyana "сосредоточенность, медитация, погруженность в медитацию" = пали ch'anna = тох. A plyaskem/n = тох.B ompalskonne = тибет. bsam gtan = кит.ch'an(-na) = япон. zen(na) = корейск. son = вьетнам. thie/en; 3) согдийск. kty'ky nyztk "ушедший из своего дома"49 =тох. A wast-as lantu "ушедший из дома"= "монах или Бодхисаттва"50 = др.- тюркск. barq-tin un-mis "ушедший из дома "( др.- тюркск. barq- "имение, дом" + отложит.п. -tin ; un- "уйти из родительского дома" + -mis) = кит. ch'u kia jen;
      ср. тибет. k'yim-med-pa "бездомный" (о бездомном священнике51); хотано-сакское puna " санскрит. punya "достоинство, заслуга, кармический результат волевого исполнения благих действий"" пали punna, тох. А pni = тох. B yarp-o (от глагола yarp-) = тибет. bsod nams = кит. fu; хотано-сакское byuh- "изменить, перевести"52 (др.-хотанск. 1л. ед.ч. byuh- ima) "*vi-yauf-ya- "иранcк. vi-y[a]up-" согдийское *yauf- в pc-ywf-s '??????????? = transfiguratus est. 6) санскритск. tathagata-= пали tathagata- = тох. A tamne-wakna kakmu = тибетск.

      de bzhin gsegs pa "так (таким образом) пришедший" (имя Будды)" хотано-сакское gyastanu gyasta- gyastanu gyastibalysi "Будда (balys-)-бог, бог богов"= согдийск. b?'nb? tm pwty "Будда (pwty), самый божественный из богов"53 = тохар. A nakt-assi pata(-)nnakt-es "Будда (pata), бог богов" = тохар. B naktem=nts nakte pud(-)nakte"Будда (pud)-бог, бог богов"= др.-тюркск. t?gri t?grusi burxan"Будда, бог богов".
      Достаточно широкий набор таких соответствий однозначно определит вторичную понятийную систему, надстроенную над каждым из рассматриваемых языков.
8. Грамматикализация лексем и лексикализация грамматических форм.
Благодаря недавним работам П. Хоппера и других авторов усилился интерес лингвистов к явлению грамматикализации. В более широком плане с ним связан происходящий во многих языках (хотя бы в части из них - циклически) переход от аналитического изолирующего ("аморфного") типа, где (как во вьетнамском) грамматическая характеристика слова целиком определяется его местом в синтаксических сочетаниях, к принципиально отличному типу, предполагающему использование грамматических слов, которые на этапе выработки следующего синтетического типа становятся служебными морфемами внутри словоформы54.По отношению к целым классам слов удается выяснить встречающиеся в большом числе языков и в этом смысле универсальные закономерности превращения лексически полнозначных слов ("полных" в китайской грамматической терминологии) слов в грамматические служебные ("пустые" в китайской терминологии) слова, которые потом могут становится морфемами. Сравнивая однотипные процессы в нигер-конго (нигер-бенуэ, в частности, банту), эскимосском, северо-западно-кавказских и индоевропейских языках, можно обнаружить, что существительные, которые могли обозначать части тела и иметь поэтому показатели неотчуждаемой принадлежности, становятся отвлеченными релятивными именами (в смысле работы Филмора о падежах). Потом они превращаются в наречия с пространственным значением и в предлоги или послелоги в зависимости главным образом от намеченной Гринбергом специфической для каждого конкретного языка типологической склонности к препозиции или постпозиции основных элементов предложения по отношению друг к другу. Послелоги дальше могут становиться падежными окончаниями. Так возникает в ряде западноиранских языков - белуджском, мазандеранском, шамерзади, гилянском, татском, - косвенный падеж (винительн. или винительн. -дательн.), сходный по происхождению с фарси -ra, таджик.-ro (послелог или отделимое именное окончание, функционально близкое к винительному падежу, выражающему определенность объекта) из послелога *radiy "для", откуда и ср.-перс. (пехлеви) ray "по причине, для ", парфян. rad " по причине, для "55, др.-перс. baga-hya radiy "бога ради". Воздействием последней конструкции объясняется и ст.-слав. БОГА РАДИ.
      Поразительный пример того, насколько достоверными могут быть реконструкции дописьменного состояния языка в этой его сфере, можно привести из обобщающей индоевропеистической книги Мейе, последнее издание которой при его жизни относится к 1930-м годам (тогда же вышло и второе издание ее русского перевода). Мейе на основании проницательного сравнения форм предположил, что индоевропейские наречия и глагольные приставки представляют собой окаменевшие падежные формы имени. Эта реконструкция в целом и некоторые конкретные восстановленные Мейе основы и их падежи этого типа нашли полное подтверждение в изученных в основном в последней трети прошлого века (спустя больше чем полстолетия после выхода первого издания книги Мейе) фактах древнехеттского языка (XVII- XVI вв. до н.э.), где наречиям этого типа соответствуют релятивные пространственные имена, с грамматической точки зрения неотличимые от существительных: они соединяются с управляемым ими другим существительным в родительном падеже и к ним, как к другим существительным, присоединяются постпозитивные притяжательные местоимения. Реконструированной Мейе парадигме основы со значением "перед"56 соответствует др.-хеттск. peran "передняя сторона, перед""*per-o-m, которое грамматически себя ведет как тематическое существительное среднего рода с неразличением именительного и винительного падежей (засвидетельствовано в именных конструкциях с предшествующим родительным типа hassuwas peran "перед царем" и в сочетании с притяжательным местоимением - set : pera-sset "* peran-set "перед-его"); восстановленному Мейе падежу этого существительного на *-o ("лат. pro, лит. pro, русск. пра-) отвечает др.-хеттск. директивный падеж pa-ra-а "вперед, по направлению к той стороне пространства, которая впереди перед говорящим" . Восстановленная Мейе парадигма основы *ep-, к которой восходит греч. ?????в древнехеттском соответствует appan "*e/opo-m "задняя, обратная сторона" (atta-s-ma-s appan "за моим отцом"), директив appa. Производное прилагательное app-izzi(ya)- "последний" c древним индоевропейским cуффиксом пространственных и социальных отношений -*tyo- подтверждает архаизм именных форм, образованных от этой основы. Замечание Мейе о том, что наречие, отраженное в греч. ??????лат. ante, представляет собой "местный падеж на - i"57, также подтверждается фактами хеттского языка, где есть родственные формы наречий - превербов hant-i (дат.-местн. пад.), hant-a (директив). Основа hant- в древнейшей хеттской надписи Анитты засвидетельствована в качестве второй части архаического словосложения men-a-hhand-a "навстречу, напротив" (ср. еще более древнее название города этого типа Purus-hand-a, известное уже в ранних документах из староассирийских колоний начиная с XXI I в. до н.э.; к первой части ср. др.-инд.purusa- "человек" в начале сложных слов и индоевропейский этноним племени, откуда название пруссов в балтийском); в древних текстах часто встречается прилагательное hant-ezzi(ya)- "первый, первого разряда", построенное по тому же типу, что app-izzi(ya)- "последний", приведенное выше (ср. тот же тип в родственном лат.anterior). Хеттская основа сохранилась и в первичном конкретном значении "лоб" (также Hant-a-sepa "Божество Лба"), следы которого есть в других индоевропейских языках и в родственной основе со значением "нос, лоб, профиль" в афроазиатском (др.-египет. hnt c чадским соответствием). В этом случае удается проследить по отдельным языкам различные этапы грамматикализации от первичного значения части тела до предлога и приставки с абстрактным значением.
      В таких разных группах языков, как северо-западно-кавказские, бурушаски,

восточно-австронезийские, балтийские и некоторые другие индоевропейские, можно проследить образование суффиксальных или префиксальных показателей двойственного числа благодаря грамматикализации числительного "два"58.
      Обратный грамматикализации процесс лексикализации приводит к образованию окаменелых грамматических форм, употребляющихся в качестве лексических уточнителей, напр., времени. Русск.бывало (Бывало, писывала кровью / Она в альбомы старых дев у Пушкина в "Онегине") представляет собой лексикализованную форму от глагола быть. В южно-анатолийском лувийском языке обнаружена точно такая же наречная (исторически глагольная) форма puwa "раньше, прежде" от того же индоевропейской глагольной основы, восходящей к лексически полнозначному глаголу : индоевропейск. *bhuH- "быть" расти" (русск. бытие, былое:быльё, былинка) : уральск. *py?e "расти" -*pux-ti "дерево": кушитск. *fu?"афразийск. "расти - о растениях"59 (алтайские факты объясняются позднейшей перестройкой основ при том же движении к семантике глагола-связки и глагола бытия60).
      При лексикализации суффикса он может стать отдельным словом. Это чаще происходит с морфемами, имеющими деривационное значение. В русской разговорной речи и в печати 1920-х и 1930-х гг. и позднее так иронически использовался суффикс изм, особенно во множественном числе; у Маяковского наряду с этим встречается и такое же использование род.п. мн.ч. "истов"61 ; сходным образом как отдельное слово словопроизводящий суффикс ец (в форме родительного множественного ецов) используется в прозе Хлебникова. Одним из классических примеров лексикализации падежного окончания, становящегося отдельным словом, является англ. bus "автобус", через промежуточные формы (французское, общезападноевропейское и английское название транспортного экипажа-омнибуса из лат. omni-bus "для всех" от omni-s "весь", ср. об этимологии в предыдущей главке), восходящее к латинскому падежному окончанию дат. п. мн.ч. -bus (c индоевропейским диалектальным субморфом *-bh-, см. выше). При лексикализации значение сужается и специализируется. Явление показывает отсутствие жестких границ между этими уровнями языковых значений. Хотя теоретически можно стремится разграничить исследование только грамматических значений словоформ и синтаксических словосочетаний и только лексических значений слов (как словарных единиц) и фразеологических сочетаний, число промежуточных случаев оказывается большим. Деривационные значения легко становятся реляционными, и поэтому словообразование соединяет лексику и грамматику.
9. Какие грамматические структуры совпадают в разных языках?
При подвижности границ между грамматическими и лексическими морфемами набор тех категорий, которые выражаются с помощью обязательных морфологических или аналитических синтаксических средств в разных языках, относительно очень ограничен. Но пока полного их перечня ни в одной общетипологической работе нет. Во второй половине завершившегося века предварительные типологические исследования велись в СССР главным образом в Ленинграде в группе, возглавлявшейся сперва А.А.Холодовичем (одна из основных работ которого о залоге и диатезе выполнена совместна с И.А.Мельчуком, выпустившим впоследствии уже в эмиграции наиболее детальный свод общей морфологии, включающий набор основных категорий), а потом В.С. Храковским, эта группа и работавшие с ней вместе лингвисты многое прояснили в характере глагольных категорий; в 1970-х-1980-х гг. я вместе с Т.М.Николаевой и другими московскими лингвистами участвовал в аналогичной работе по категории определенности и некоторым другим именным категориям, в частности притяжательности и лишительности, в Москве в Секторе структурной типологии Института славяноведения. Одновременно широкую программу типологических исследований выполняла США группа в Стэнфордском университете, занимавшаяся языковыми универсалиями под руководством Джозефа Гринберга, который сам сформулировал несколько существенных закономерностей, особенно касающихся порядка грамматических элементов. Типологические сводки по разным языкам мира в это же время печатались в Кембридже и в других центрах. В Германии в то же время трудилась группа на лингвистическом факультете Кёльнского университета, которую возглавлял Ханс-Якоб Зайлер, чьи наблюдения над поссессивностью цитируются выше. Опираясь на эти исследования (к сожалению, по разным причинам в большинстве мест приостановленные или пошедшие по другому пути), можно было бы попробовать уже теперь составить список чаще других встречающихся категорий. Но для скольконибудь полного (а тем более желательного исчерпывающего) списка необходима инвентаризация грамматически обязательных (выражаемых и морфлогическими, и синтаксическими способами) значений всех известных языков, от чего мы пока еще очень далеки. Поэтому несколько приводимых ниже иллюстраций носят совсем предварительный характер. Сделаю оговорку относительно приводимого здесь материала. Для решения задач, связанных с типологией, я с конца 1950-х годов начал учить разные языки кроме индоевропейских и древнеближневосточных (шумерского, аккадского, хурритского), на которых были сосредоточены мои усилия в университете и в аспирантуре. В Институте востоковедения, где я вместе с Лекомцевым в 1960-х гг. работал ("на общественных началах", т.е. не получая за это денег) в группе структурного изучения восточных языков, я регулярно занимался тагальским (с филиппинским эмигрантом, писавшим стихи на пампанго - одном из менее известных языков острова Лусон) и индонезийским; классическому тибетскому я в начале 1960-х годов там же учился у Ю.Н.Рериха, когда он вернулся в Москву из эмиграции; японским, как и китайским, я занимался с 1959 г. во время работы в Институте точной механики и вычислительной техники, где руководил группой, среди прочего готовившей машинный перевод с двух этих языков, а представление о корейском удалось получить еще раньше с помощью одного из друзей по аспирантуре, приехавшего из Кореи. Талантливый аспирант (а потом докторант) Нгуен Хай Зыонг, дважды наведывавшийся в Москву для длительных занятий (фонологией и афазиями), учил меня вьетнамскому языку (особенно запомнился вечер вьетнамских стихов во вьетнамском содружестве, показавший мне степень понимания метрики, основанной на тонах, у очень широкого круга вьетнамцев: практически у всех них в период усвоения родного языка развивается музыкальный слух, что представляет огромный интерес для общей теории обучения языку и музыке, которая должна быть основана на принципе своевременного упражнения унаследованной функции в духе увенчанной Нобелевской премией работы Хьюбела и Уизела). Языковая пестрота тогдашнего Советского Союза облегчала хотя бы поверхностное знакомство с северо-кавказскими, картвельскими, тюркскими и другими алтайскими, уральскими и другими "евразийскими" языками; глубже других я занимался енисейскими во время специальной экспедиции. В те годы многие из нашей группы лингвистов в той или иной мере познакомились с дравидийскими языками (и аустро-азиатскими языками Индии и Юго-Восточной Азии). Некоторые другие языки (африканские, американские индейские), которыми приходилось в разное время заниматься, упомянуты в других разделах. При всей недостаточности этого материала он помог мне понять условность схем, принимавшихся многими писавшими на общелингвистические темы (включая Хомского). Но о большинстве языков мира (в частности, о многочисленных австралийских и "тихоокеанских" - напр., папуасских) я сужу только по их описаниям, часто весьма несовершенным (и остаются еще вовсе неописанные языки, часть которых скоро исчезнет бесследно).
      В большинстве языков, где есть падежи, ими обозначаются основные актанты

(отношения между глаголом-предикатом и его аргументами - субъектом, разными объектами, адресантом и т.п.); лишь в некоторых языках, как в северо-восточнокавказских, есть большой набор падежей, выражающих пространственные (местные) отношения, что проанализировал в свой книге о падежах Ельмслев (полезные замечания по поводу табасаранского в связи с этим сделал Жирков). На примере старолитовского и тохарских языков можно предполагать, что разрастание такой падежной подсистемы происходит при катализирующем воздействии языка несколько иного типа (в названных языках - уральских). В значительном числе языков те же пространственные отношения выражаются служебными словами, как это виртуозно описал А.Л. Грюнберг на материале нуристанских языков. Тагальский локальный пассив показывает, что возможно выражение некоторых из пространственных отношений с помощью глагольных форм (локативной диатезы).
      В круге языков, которые можно считать членами сибирского языкового союза, грамматикализовано реляционное для этих языков отношение неимения (необладания), которое в енисейских языках, ительменском и других языках выражает лишительный падеж. В английском такое же значение является деривационным в продуктивных производных (которые потенционально могут быть образовано почти от любого существительного и поэтому приближаются к порогу грамматикализации и соответственно превращения их значения в реляционное) типа hat-less "без шляпы", top-less "с обнаженной грудью (без верха = без лифчика или другой 'верхней' одежды)", job-less "безработный" (где суффикс параллелен привативному префиксу в синонимичном unemployed ). В большом числе языков те же или очень близкие значения выражаются пространными глагольными фразами, соответствующими английскому to have not в заглавии романа Хемингуэя.
      Трудности, испытываемые большинством западноевропейских лингвистов при описании вида (например, славянского), лучше всего показывают, что эта категория (как и многие другие, характеризующие глагол), далека от того, чтобы быть универсальной. Вероятно, был прав в общем смысле Уорф, когда он высказывал мнение о возможности выражения в американских индейских языках таких глагольных категорий, которые отличаются от временных в западноевропейских языках. Хотя конкретные замечания Уорфа о языке хопи и вызвали обоснованные возражения и уточнения, тем не менее, несомненное отмеченное выше (в разделе о глаголе и имени) отличие места глагола в американских индейских языках от того, что наблюдается в языках Западной Европы, в определенном смысле подтверждает идею Уорфа. Он думал, что мир, описываемый глагольными категориями индейских языков, ближе к физической картине, нарисованной Эйнштейном, чем к механике Ньютона. Можно задуматься над поставленной им проблемой соотношения разных физических моделей и грамматических (в частности, глагольных) категорий разных языков. Повидимому, каждый язык может своими лексическими и грамматическими средствами передать разные модели и образы времени. Развивая идеи квантовой физики, Хокинг говорит о "мнимом" (imaginary) времени, которое на языке математики описывается мнимыми числами62. Английский язык (как и многие другие языки, достаточно развившие соответствующую терминологию) позволяет излагать разные модели времени в рамках одной книги (в приводимом примере популярной и поэтому пользующейся естественным языком, а не соответствующими уравнениями математической физики). Основными способами языкового описания мнимого времени являются для Хокинга английские модальные глаголы (сan "мочь": the beginning of the universe in imaginary time can be a regular point of spacetime "начало Вселенной в мнимом времени может быть обычной точкой в пространстве-времени"63) и формы будущего времени изъявительного наклонения (the histories in imaginary time will be a whole family of slightly deformed spheres "истории в мнимом времени будут целым семейством слегка искаженных сфер"64) и сослагательное наклонение (the universe would be entirely self-contained "Вселенная была бы полностью самодостаточной"65). Естественный язык имеет средства для выражения содержания любых моделей мира, но его грамматические формы по своим значениям приблизительно соответствуют той "наивной" физике, которая усваивается каждым ребенком к моменту, когда он овладевает родным языком. Эйнштейн, комментируя пугавшее его родителей отставание в его языковом развитии, заметил, что он выучил слово Zeit "время" так поздно, когда он уже мог обнаружить, что взрослым его значение непонятно. Автоматизм в выучивании видо-временных форм родного языка пока предохраняет среднего ребенка от опасности стать новым Эйнштейном.
10. Что создается заново и что запоминается? Текст как целое. Данные нейролингвистики.
Бахтин был первым, кто настаивал на необходимости "металингвистики" (Р.Барт предложил позднее термин "транслингвистика") - науки, которая занимается текстом и выходит за пределы предложения, на котором традиционный лингвистический анализ должен заканчиваться. Исследование "дискурса" или обширных отрезков речи стало важной областью лингвистики за последние десятилетия. Не вполне ясно, удастся ли выделение ее в особую науку. На самом деле проблемы, относящиеся к шифтерам или эгоцентрическим словам, очень часто требуют более обширного контекста. Еще в классической арабской грамматике было изучено различие именных форм (имеющих определенный артикль), которые на метаязыках разных школ европейского языкознания соответствуют (психо)логическому субъекту, теме или данному (известному из предыдущего текста или из всего контекста ситуации), в отличие от выражаемой именным предикатом (логическим предикатом в терминологии позапрошлого века) ремы или нового, характеризующего текущее предложение. В древнеписьменных языках с еще нечетко сложившимся делением текста на отдельные фразы относительные конструкции могут охватывать целые группы предложений. Подтверждаемая вновь открываемыми фактами замечательная реконструкция "индохеттских" союзов и местоимений у Стертеванта предполагала отличие вводящих предложение слов, по-разному связанных с предшествующим изложением. В конструкциях с то после если в русском и других славянских языках отражена эта синтаксическая особенность, объединяюшая их с древнехеттским и позволяющая возвести соответствующие структуры текстов (к частности, предправовых и ранних юридических, подобных "Русской Правде") к раннему индоевропейскому ("индохеттскому"). В фортунатовской (московской) школе строгой формальной лингвистики (к которой я примыкаю по своему ученичеству у М.Н.Петерсона), строго различались звательная форма, обращенная к лицу или персонифицируемому предмету вне данного предложения, и все другие падежи, сигнализирующие отношения между предметами внутри предложения. К этому различию в самое последнее время снова приходят наиболее вдумчивые грамматисты66. Но кроме собственно звательных форм к этой же сфере относятся и грамматически с ними часто сходные повелительные формы, а также разнообразные обращения, титулы, имена, клички, изучение которых продвинулось в самое последнее время благодаря использованию идей прагматики. Последние превратили изучение высказывания в особую новую область исследования. Введение таких понятий, как перформативы, проложило мост между (транс)лингвистикой и философией языка. Кажется, что это - только начало. Когда будет найден способ излагать "доязыковое" содержание высказывания с помощью системы знаков, для этого созданной (в духе тех баз данных, о которых мечталось хотя бы по отношению к относительно узким областям знания), окажется возможным на этом языке прагматики формулировать некоторые из тех закономерностей, которые пока за "безхозностью" относят к общей грамматике (как теорию разных видов внеязыковых ситуаций, в естественном языке описываемых посредством разных диатез).
      Исследования последних лет, выявившие сходство систем управления звуковой речью

и языками жестов типа языка американских глухонемых67, в то же время подчеркнули значение построения всего текста (например, повествования, прежде всего автобиографического) в целом как отдельной лингвистической проблемы. Только что опубликованные предварительные результаты описания нормальной работы мозга при решении этой задачи68 позволяют поставить вопрос о расширении обычных представлений о речевых зонах и их функциях. Более обширные области мозга вовлекаются в эту работу поэтапно. На первом этапе, до расчленения задачи по отдельным лингвистическим уровням, мозг решает самую общую проблему, которая относится к области транслингвистики или семиотики текста (высказывания, которое по Бахтину и Бенвенисту принципиально отлично ото всего, чем лингвистика занимается применительно к системе языка).
      Другой стороной соотношения предложения и текста является возможность превращения любого небольшого текста в стандартный элемент построения речи, подобный слову или фразеологическому сочетанию слов. Хотя Гумбольдт и его последователи (как Потебня в России и ранний Хомский в Америке) верно подчеркивали творческий характер "энергии" языка, многие фразы запоминаются и передаются в почти неизменном виде (дети требуют такой неизменности и от гораздо более длинных текстов, рассказываемых им взрослыми). Я не раз стакивался с этим в занятиях загадками и другими малыми (пареомиологическими) жанрами фольклора, на которых в последние два десятилетия сосредотачивалась работа нашего Сектора структурной типологии в Москве. Едва ли не самым обещающим в этом отношении может стать изучение анекдотов, на ходу возникающих и быстро окостеневающих; Зумафо знакомил меня с анекдотами бамилеке (основанными на несоответствии архаических обычаев и современной жизни), которые настолько же твердо определены по структуре и семантике, как набор загадок, известных обычно каждому члену племени.
11. Языковая ситуация мира и прогноз на ближайшее будущее.
Всего в мире в конце завершившегося века было больше 6000 языков69. Согласно часто высказывавшемуся прогнозу, в ближайшие десятилетия останется не более десятой их части- около 600 языков. Повсеместно осуществляется языковой сдвиг к немногим языкам; большинство языков мира сохраняется на протяжении нескольких поколений только в маленьких группах говорящих преимущественно старшего поколения: из 187 индейских языков Северной Америки 149 уже не выучиваются детьми70. У большей части говорящих использование "туземного" языка постепенно переходит к числу функций недоминантного правого полушария, после чего этот (некогда главный в данном коллективе) язык медленно заменяется используемым в доминантном (обычно левом) полушарии главным языком данного общества. В качестве примеров умерших или умиравших языков, с которыми мне самому приходилось иметь дело, я могу назвать енисейский югский (мне удалось записать одну из последних старух, говоривших на этом языке летом 1962 г.), серрано (мой информант весной 1989 г. мог только комментировать сделанную им магнитную запись мифологических текстов его матери и тетки; в 1994 г. оставался только один говоривший на этом языке) и некоторые другие американские индейские калифорнийские, айнский71 (в декабре 1991 г. в доме для престарелых на Хоккайдо мне удалось найти старуху, помнившую мифологические тексты на этом языке; она мне сказала - "Приезжай еще, я знаю тебе ехать издалека. Но здесь мне не с кем поговорить, кругом одни японцы").
      По мере вытеснения многих умирающих языков вырастает роль нескольких основных. Изучение самых распространенных языков современности приводит к парадоксальному выводу: роль английского языка уменьшается cогласно прогнозу численности говорящих на самых крупных языках на середину XXI- го века72. Языковые последствия глобализации и компьютеризации неожиданны: несомненен провал идеи melting pot - котла, где будто бы перевариваются все языки, заменяемые якобы американским английским.
      Приведем прогноз численности говорящих на самых крупных языках к 2050г., подготовленный The English Company U.K.: Китайский язык 1 384 млн Хинди и урду73 556 млн Английский 508 млн Испанский 486 млн Арабский 482 млн Динамика изменения взаимоотношения между английским и испанским языками отражена и по совсем недавно напечатанным данным переписи 2000 г. в США: рост испаноязычного населения отмечен во всех крупных городах. Это сказалось уже и в предвыборной кампании и языковой политике нового президента, одним из первых шагов которого было проведение в Белом Доме церемонии, где и он, и другие видные политики, говорили по-испански.
      Реальность предполагаемого прогноза на близкое будущее видна из данных о настоящем: Численность говорящих на основных языках мира (данные в основном по Time World Almanach 2000) Самые распространенные неиндоевропейские языки язык общее число/ язык употребляется как первый 1. Китайский 1 075 млн / 885 млн (сино-тибетская семья языков)

2. Арабский 256 млн / 211 млн (семитская семья, южно-центральная группа) 3. Индонезийский /малайский 176 млн / 58 млн (западная ветвь малайско-полинезийской группы австронезийской семьи) 4. Японский 126 млн / 125 млн (алтайская семья; корейско-японская группа) Главные языки индоевропейской семьи 1. Английский 514 млн / 347 млн (германская ветвь; западногерманская подгруппа) 2. Хинди 496 млн/ 375 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви, ср. урду) 3. Испанский 425 млн / 358 млн (романский язык; иберо-романская группа) 4. Русский 275 млн/ 165 млн (славянская ветвь; восточнославянская подгруппа) 5. Бенгальский 215 млн / 210 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 6. Португальский 194 млн/ 178 млн (романский язык; иберо-романская группа) 7. Немецкий 129 млн/ 100 млн (германская ветвь; западногерманская подгруппа)) 8. Французский 129 млн / 77 млн (романский язык; галло-романская подгруппа) 9. Урду 109 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви, ср. хинди) 10. Панджаби 96 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 11. Итальянский 62 млн (романский язык; итало-романская подгруппа) 12. Маратхи больше 60 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 13. Украинский 49 млн (славянская ветвь; восточнославянская подгруппа) 14. Польский 45 млн (славянская ветвь; лехитская зона внутри западнославянской подгруппы) 15. Гуджарати 44 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 16. Персидский 36 млн (фарси; западноиранская группа внутри индо-иранской ветви) 17. Ория 31 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 18. Румынский 26 млн (романский язык; дако-романская подгруппа) 19. Голландский 21 млн (вместе с фламандским; германская ветвь; западногерманская подгруппа) 20. Сербо-хорватский 21 млн (славянская ветвь; западно-южно-славянская подгруппа) 21. Курдский 20 млн (северо-западно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 22. Синдхи 19 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 23. Пашту 19 млн (восточно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 24. Непали 16 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 25. Сингальский 13 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 26. Чешский 12 млн (славянская ветвь; западнославянская подгруппа) 27. (Ново)греческий 12 млн (греческая ветвь, известная со времени микенского, II тыс. до н.э.; объединяется с армянским и индо-иранскими в восточно-индоевропейскую часть индоевропейской семьи) 28. Белорусский 10 млн (славянская ветвь; восточнославянская подгруппа) 29. Ассамский 10 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 30. Шведский 9 млн (германская ветвь; скандинавская подгруппа) 31. Болгарский 9 млн (славянская ветвь; восточно-южно-славянская подгруппа) 32. Цыганский 7 млн (индо-арийская группа внутри индо-иранской ветви) 33. Армянский 6 млн (армянская ветвь, объединяется с греческой и индо-иранскими в восточноиндоевропейскую часть индоевропейской семьи) 34. Словакский 6 млн (славянская ветвь; западнославянская подгруппа) 35. Африканс 6 млн (германская ветвь, образовался при отделении от западногерманского голландского его варианта, на котором говорили буры в Южной Африке) 36. Таджикский 5 млн (западно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 37. Белуджский 5 млн (северо-западно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 38. Норвежский 5 млн (германская ветвь; скандинавская подгруппа) 39. Датский 5 млн (германская ветвь; скандинавская подгруппа) 40. Албанский 5 млн (албанская ветвь, вероятно происходящая от древнебалканского языка, известного по остаткам фракийского) 41. Кашмири 4 млн (дардская группа внутри индо-иранской ветви) 42. Галисийский 3 млн (романский язык; иберо-романская группа) 43. Гилянский 3 млн (северо-западно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 44. Литовский 2, 8 млн (балтийская ветвь; восточно-балтийская группа) 45. Провансальский 2 млн (романский язык; галло-романская группа) 46. Словенский 2 млн (славянская ветвь; западно-южно-славянская подгруппа) 47. Македонский 2 млн (славянская ветвь; восточно-южно-славянская подгруппа) 48. Латышский 1,5 млн (балтийская ветвь; восточно-балтийская группа) 49. Мазандеранский более 1 млн (северо-западно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 50. Лури более 1 млн (северо-западно-иранская группа внутри индо-иранской ветви) 51. Бретонский существенно меньше 1 млн (кельтская ветвь; бриттская подгруппа) 52. Валлийский меньше 0,5 млн (кельтская ветвь; бриттская подгруппа ) 53. Ирландский существенно меньше 0,5 млн (кельтская ветвь; гойдельская подгруппа) Вся кельтская группа может исчезнуть в ближайшие десятилетия.
      Одновременно с процессом исчезновения языков идет меньше изучаемый лингвистами

процесс дифференциации, особенно заметный у самых распространенных языков (устные варианты китайского, как кантонский, давно решительно отличаются от байхуа; я был в Лондоне на деловой встрече с переводчиками современных русских писателей, один из них озабоченно спросил: "А на какой язык переводить - английский или американский?"). Новые языковые различия возникают при дроблении исходного языка на диалекты и образовании смешанных языков (пиджинов и креольских) как следствии распада государств, миграции населения и других процессах дезинтеграции или интеграции.
12. "По-просту": языки Великого княжества Литовского.
Одним из особенно интересных примеров взаимодействия многих языков, систем письма, вероисповеданий, этнических групп на территории одной страны была на протяжении нескольких столетий (с XIV и XVI I вв. н.э. и позднее) языковая ситуация Великого Княжества Литовского. Мне несколько раз приходилось сталкиваться со следами этого диковинного языкового мира, обломки которого дожили до наших дней. Первый раз это было летом 1958 г., когда знакомые литовские диалектологи пригласили В.Н.Топорова и меня участвовать в их экспедиции в литовские деревни на территории Белоруссии. Пробуя записать архаический диалект жителей этих деревень, я услышал и их необычную для меня славянскую речь, где узнавал знакомые польские, белорусские и русские элементы в новом соединении. Когда я спросил их, что это за язык, на котором они говорят, они мне ответили: "По-просту". Позднее я узнал, что так назывался и славянский язык канцелярий Великого Княжества Литовского.
      С другим языковым остатком этого государства я столкнулся в Трокае под Вильнюсом, где литовские друзья-лингвисты познакомили меня с первосвященником караимов Фирковичем. Караимы, когда-то приведенные из Крыма литовским великим князем Витовтом и составлявшие основу лейб-гвардии литовских великих князей, на протяжении половины тысячелетия продолжали жить в Литве. В то время они составляли еще большую часть населения Трокая. Я побывал в их молильном доме, напоминавшем синагогу (Фиркович мне рассказывал, как он объяснял Пилсудскому, а потом нацистскому гаулейтеру Прибалтики, чем караимы, по языку тюрки, отличаются от евреев). В семейном архиве Фирковичей я увидел образцы написанных еврейским и арабским письмом ранних образцов восточно-славянских текстов, записанных на территории Литовского Великого Княжества.
      Еще раз я смог не на востоке, а на западе - в Польше - наблюдать продолжение традиций того странного веротерпимого союза разных религий и языков, который просуществовал на этой земле несколько веков. В 1988 г. (через 30 лет после той поездки в литовские деревни) я приехал на конференцию в Беловежье, в места близ польско-белорусской границы. Участникам конференции показали местные села. Поразило, что католический костел, православная церковь и мечеть стоят рядом в одной деревне (до нацистских зверств были и синагоги), и священники поддерживают друг с другом добрососедские отношения.
      C cередины 1990-х годов, по мере того как в Европе происходили радикальные изменения и готовилась ее интеграция, история языков и культурных традиций Великого Княжества Литовского все больше стала привлекать внимание ученых. В Будапеште состоялись две международные конференции, этому посвященные, вышли сборники докладов и статей. Мои аспиранты, увлеченные этой проблематикой, устроили в феврале 2001 г. в Лос Анджелесе международную конференцию, где были специалисты из России, Израиля, Италии. Вместе с Пьетро Дини, который один из первых на современном уровне знаний описал эту необычную историческую ситуацию в своей книге о балтийских языках, мы набросали общий план изучения функций каждого из почти 20 языков Великого Княжества Литовского в их взаимодействии. Этот план мы доложили и обсудили на лос-анджелесской конференции с некоторыми из возможных участников будущей работы. Я начал изучать тексты, записанные восточными видами письма. Армяне, перешедшие на тюркский язык, родственный древнему печенежскому, записывали свои тексты армянским письмом. Я находил в этих старинных документах, обращенных к польскому королю, формулы, знакомые мне по древнетюркским памятникам.
      Этот симбиоз вер и языков для историка языка благодетелен. Благодаря нему на этой территории сохранились уникальные образцы славянской речи, записанной арабским письмом. Есть 4 вида "литовско-польских" (в других терминах "белорусских") кыпчакско-татарских рукописей, писанных арабским письмом и переведенных с арабских и тюркских подлинников: 1. "Китабы" (или "Аль-китабы" от арабск. kitab 'книга', форма с определенным артиклем al-kitab). Эти тексты содержат богословские, нравственные и исторические рассуждения, религиозные истории и мифологические повествования74. 2) Тефсиры (от арабск. tafsir "комментарий, толкование") представляют собой построчный перевод текстов Корана на польский язык. 3) Хамаилы (от арабск. hama'il "талисман") - маленькие куски бумаги с магическими заклинаниями. У одного из высших мусульманских духовных лиц (муфтия) Вильнюса хранились такие бумаги с записанными кириллицей частями Корана и их славянским переводом. Но большинство хамаилов, как и "далавары" (от тюркск. dua-lar "молитвы") написаны по-арабски или на одном из тюркских диалектов.4) Теджвиды (от арабск. tadjvid "правила верного чтения Корана") написаны "попросту". В "западно-русских" (или "рутенских") текстах, переведенных с арабского или тюркского, встречаются ключевые термины, заимствованные из языка оригинала (напр., арабск. farz "нравственное обязательство, необходимое поведение"75). Переводить на просту мову начали во второй половине XVI-го века, когда на нее переходит большинство татар, живших в Великом Княжестве Литовском. Но потом рукописи копировались и в них вносились изменения, сближавшие переводы с разговорным языком. Последний специалист по такому изготовлению копий умер в 1979 г.: это был Лут Мухла, Имам Довбучицкий.

13. Языки большого города.

      Большие языки современности сохраняются в диаспоре и в сочетании с другими в многоязычии при наличии компактных этнических групп. На всем протяжении многотысячелетней истории городов они отличались языковым многообразием.
      Приведу кратко предварительные данные обследования языков Лос Анджелеса76. Всего в городе говорят примерно на 224 языках (т.е. почти все языки мира, на которых говорят в США, представлены здесь хотя бы одним или несколькими говорящими или большими группами населения). Наиболее распространены и используются в средствах массовой коммуникации (на специальных каналах и станциях телевидения и радио) 11 языков, из которых 5 входят в число 10 самых распространенных языков мира (китайский - байхуа, испанский, английский, русский, японский), а 3 других (корейский, вьетнамский, китайский кантонский) входят во вторую десятку самых распространенных языков мира. На материале этого одного города можно составить статистически правдоподобную картину, отчасти воспроизводяшую соотношения в мире в целом и сходную с динамикой развития в некоторых других частях Америки.
14. Языковая биография личности.
Нейролингвистические данные показывают, что новорожденный уже отличает голос матери от других звуков, в частности, музыкальных. Можно думать, что языковое развитие начинается еще в эмбриональном периоде и продолжается всю жизнь. Большая литература посвящена изучению языка ребенка в его становлении. На проведенных в середине 1990-х годов конференциях в Москве (в Голицыно) и Женеве, посвященных памяти Выготского и Пиаже, я убедился в том, что вслед за этими крупнейшими психологами прошлого века большинство исследователей сосредоточено на изучении сменяющих друг друга периодов развития. Для лингвиста одной из увлекательных задач остается изучение младенческого лепета, предшествующего усвоению родного языка. С одной стороны, в нем можно увидеть вероятную тренировку на произнесение любых звуков, в том числе и таких, которые могут не встречаться в языковом окружении младенца (как щелкающие звуки- clicks-, присущие только кой-санским языкам и другим соседящим с ними языкам Южной Африки - семьи банту и по ван Гиннекену принадлежащих к остаткам древнейшего устного языка; мне случалось слышать их в лепете московских младенцев). С другой стороны, работы по глоссолалии (в частности, последняя книга Якобсона и Во) позволяют предположить, что некоторые тенденции к предпочтению определенных как бы экзотических звукосочетаний (не только у поэтов, но и у крестьян-членов секты "глаголящих") могут восходить к этому раннему возрасту (я бы, например, предложил дать такую гадательную интерпретацию признанию Пастернака относительно особого значения для него звучания таких слов, как магний). На этом пути кажется возможным искать и корни поэтической звуковой зауми, приобретшей особое значение у таких поэтов минувшего века, как Хлебников и Арто (оба они представляют редкие примеры полного выявления индивидуального языкового творчесива).
      Ко времени после усвоения родного языка относятся "лепые нелепицы", занимавшие Чуковского и имитированные задолго до него любимыми детскими писателями - в частности, Кэрроллом, который по этой причине оказался созвучен сюрреалистам - раннему Арагону и тому же Арто. Дети любят грамматически правильно построенные бессмысленные или противоречащие обычным смысловым правилам тексты, потому что сами их строят. Как позднее (после писателей и психологов) поняли логики и лингвисты (Карнап и Щерба), подобные тексты важны для понимания отличия грамматических значений от лексических.
      Раннее усвоение двух или более языков может наложить печать на все последующее развитие ребенка и взрослого. В русской традиции знаменателен пример двуязычия Пушкина. Короткие планы произведений, написанные им по-французски, вместе с другими его французскими текстами позволяют предположить, что два основных его языка различались функционально: языком поэтического выражения по преимуществу был русский (я не исключаю и отчасти подобную роль для него итальянского в последние годы жизни, когда он им владел достаточно свободно, но как языком разговора и поэтического чтения, т.е. восприятия). А французский (как и у многих его современников, друзей, корреспондентов и собеседников, как Чаадаев), был главным языком логического рассуждения (скорее всего левополушарного; в том же смысле вспомогательную роль мог играть латинский, ср. его терминологическое употребление в "Путешествии в Арзрум"). Такая же логически-рассудительная роль французского языка очевидна в дипломатической, публицистической и политической сторонах жизни Тютчева. Но русский оставался, как и у Пушкина, основным средством для его поэзии и языком повседневного общения вне салонов, когда он бывал на родине. С такими интеллектуальными собеседниками, как Гейне, Тютчев разговаривал по-французски (это был основной язык салонного общения в тогдашнем Мюнхене, где они встречались). Но в тех стихах, которые, как показал Тынянов, навеяны Гейне, Тютчев явно следует ритму и звукописи немецкого подлинника (ср. Es treibt dich fort vom Ort zum Ort- Из края в край, из града в град). Немецкий должен был иметь значение и в повседневной жизни для Тютчева в двух его браках с немками. Иначе говоря, по своей функции немецкий язык у него мог оказываться ближе к русскому, чем к французскому.
      Проведенные в последние десятилетия нейролингвистические исследования показали,

что при полном сходстве функций двух языков в многоязычном обществе (например, английского и китайского в Сингапуре) они почти одинаковым образом представлены в доминантном полушарии. Но возможны и ситуации не только разделения языков по полушариям, но и наличие нейролингвистического конфликта между ними.
      Выдающемуся немецкому лингвисту Леви принадлежат увлекательные исследования о языке старого Гете, где показаны значительные языковые различия, связанные с возрастом и напоминающие у пожилого автора типологию классического санскрита77. Леви задавал вопрос можно ли найти аналогичные явления в языке других писателей, продолжавших сочинять до глубокой старости, как Лев Толстой. Эта "герантологическая" область лингвистики остается малоразработанной, как и поставленная в этих работах Леви проблема языка отдельной личности.
      Было бы важно наметить языковые периоды, отличающие разные времена в жизни человека, оставившего по себе словесные свидетельства, как стихи и проза совсем юного Рембо и его же письма из Африки.
      Изучены отдельные трагические повороты языковой судьбы. В стихотворении "Horloge" Бодлер приписывает своим часам способность говорить на любом языке и ставит рядом равнозначное английское Remember!, французское Souviens-toi! и латинское Esto memor! В свой сборник, где во французских стихотворениях немало отдельных латинских речений, вместе с французскими стихами он включает и стихотворение на латыни, стилизующее позднюю рифмованную поэзию. С английского он много переводит (Эдгара По и де Квинси). Бодлер болел сифилисом и в конце жизни почти полностью потерял речь. Единственное, что он мог произнести (по-видимому правым полушарием, сохранявшим эту способность и после полного разрушения речевых зон левого полушария), было богохульственное французское ругательство78. Роман Якобсон изучил языковую сторону катастрофы, пережитой другим великим поэтом Гельдерлином. После того, как с ним порвала его любимая женщина (та, которой, называя ее Диотимой, он посвятил лучшие свои стихи), Гельдерлин переменился, по мнению психиатров заболел паранойей. Он продолжал писать стихи. Но из них исчезают эгоцентрические слова79.
15. Методы реконструкции и их роль.
Проблема реконструкции представляет интерес для всех наук, исследующих изменение во времени80 и имеющих дело с косвенными данными, по которым можно пытаться восстановить прошлое (в связи с реконструкцией детства как задачей психологии об этом писал еще в 1920-е годы Л.С.Выготский, использовавший интересные теоретические работы тех лет, специально посвященные этому вопросу). Хотя большинство естественных наук достаточно интенсивно занимается "историей времени" (Хокинг) и восстановлением ранних или исходных состояний (Большой Взрыв и т.п.) и сделаны первые шаги в построении временных логик (прежде всего Прайором81), еще предстоит последовательно сравнить соответствующие выводы в этих науках и в тех гуманитарных дисциплинах, которые (как сравнительно - историческое языкознание) давно заняты решением аналогичных задач. Основой для реконструкции в современной лингвистике является выявление элементов более древней системы внутри данного языка, т.е. внутренняя реконструкция (в отличие от внешней, опирающейся на сравнение с другими языками). Такие архаизмы в современном языке выделяются благодаря их изолированному положению в системе: напр., в русском языке глаголы бытия (рус. есть-суть, причем последняя форма в отличие от нем.sind или франц. sont стилистически ограничена, встречается в учебниках математики, в поэзии, напр., у Бродского, о происхождении супплетивной основы бы-ть cм. выше), тип склонения слова путь, формы личных местоимений: мынас и т.д. Многие такие пережиточные древние формы сохраняются в часто употребляемых словах: реконструкция может опираться на статистические характеристики слов и форм. Поскольку подавляющее большинство языков является смешанными, т.е. содержат (в разных количественных соотношениях) элементы, полученные из разных языков, им предшествовавших или на них в разное время повлиявших, одной из важных задач при внутренней реконструкции оказывается вычленение такого слоя в языке, который принадлежит другому языку, в случае русского языка - прежде всего, церковнославянскому (в его русском изводе). На следующем этапе проводится сравнение данного языка (и выявленных в нем разных слоев, связанных с заимствованиями) с другими языками. Каждый язык может быть представлен как результат преобразования во времени предшествовавшего ему языка, например, современный русский язык является результатом преобразования во времени древнерусского языка, а этот последний восходит к общеславянскому праязыку. Все славянские языки происходят из диалектов этого праязыка, который реконструируется на основании сравнения их всех друг с другом при учете предварительных результатов внутренней реконструкции. Но русский язык представляет собой соединение множества Lr основных элементов, прямо продолжающих древневосточнославянский древнерусский диалект, с очень большим числом элементов множества Ls, восходящих к церковнославянскому и более древнему старославянскому (исторически южнославянскому) диалекту, чем объясняются, например, такие дублеты как рус. ж: старослав. жд- надежный: надежда, межа: между и т.д.
      Реконструкция предшествующего состояния может быть описана как восстановление

такого процесса перекодирования, при котором каждое слово (и его составляющие - морфологические и звуковые части - морфемы и фонемы), относившееся к более древнему состоянию языка, заменяется cответствующим ему словом, отвечающим более позднему состоянию языка. Иначе говоря, при передаче языковых сообщений по каналам связи между поколениями осуществляется перекодирование (с частым искажением, как и в случае мутации при передаче генетической информации82). В теории Шеннона рассматривается случай, когда имеются два разных кода, с помощью которых кодируется язык83. Именно этот случай представляется наилучшей моделью для описания изменения языка во времени. Каждая праславянская праязыковая форма, входившая в набор элементов праязыка Lcom sl , заменяется в Lr соответствующей формой, перекодированной согласно звуковым законам исторической фонетики древнерусского языка, а в Ls - формой, отвечающей правилам исторической фонетики старославянского языка. В реальных древнерусских текстах обнаруживается оба типа отображений исходных праславянских форм. В качестве иллюстрации можно привести найденный в 2000 г. новгородской археологической экспедицией текст псалтыри. Он представляет собой древнейший датируемый старославянский документ рубежа X и XI вв.н.э. (скорее всего первого десятилетия XI в.), соответственно в нем "еры" (редуцированные сверхкраткие гласные ъ= сверхкраткое u и ь= сверхкраткое i ) уже перекодированы по правилам старославянской фонетики. В древнерусском языке этого времени эти фонемы еще сохраняются, не подвергаясь изменениям. Псалтырь, переведенная с греческого старославянским монахом, была переписана древнерусским писцом. Поэтому на начальных страницах псалтыри отражена старославянская звуковая форма соответствующих слов, а в последующей части текста уставший древнерусский переписчик в ряде случаев меняет звуковую форму слов в согласии с древнерусским произношением, в отношении "еров" еще близким к праславянскому.
      Случай, подобный русскому языку, когда оба языка (кода), исторически предшествующих данному, родственны друг другу (т.е. восходят к диалектам одного и того же праязыка), встречается достаточно часто: напр., таково соотношение германских элементов раннедревнеанглийского (западногерманского) и древнескандинавского (северно-германского) происхождения в английском, греческого и индоевропейского догреческого происхождения в греческом, латышского и балтийского куршского в латышском и т.п. Но возможно и заимствование большой группы слов из неродственного языка, напр., ранние китайские заимствования в японском. Можно изучать сравнительным способом фонетические соответствия между японскими числительными древнекитайского происхождения и сходными элементами в таких исходно родственных китайскому языках, как классический тибетский84. Но рядом с заимствованными числительными в японском употребляются и исконные слова алтайского происхождения, имеющие соответствия в корейском, тунгусоманьчжурском, монгольском, тюркском.
      Реконструкция или "постсказание" (postdiction по Хемпелю) может быть проверена или фальсифицирована (в попперовском смысле) при открытии таких новых данных, которые не были известны в то время, когда осуществлялась реконструкция. Так, напр., происхождение аффрикаты типа *с из палатализованного *k перед гласным переднего ряда, образовавшимся из древнего дифтонга, подтвердилось при недавнем открытии исключительного архаизма древненовгородского и древнепсковского диалектов, где в берестяных грамотах еще сохраняется праславянский облик соответствующих слов. В наиболее восточной ветви индоевропейских языков - тохарских языках Восточного (Китайского) Туркестана, письменные памятники которых, относящиеся ко 2-ой половине I-го тыс. н.э., дешифрованы около столетия назад, найдены подтверждения таким реконструкциям, как *reki "слова, речь" для праслав.* reci (откуда русск. речь). Для методологии сравнительно-исторического языкознания большое значение имело подтверждение большого числа индоевропейских реконструкций при дешифровке хеттского и других древних индоевропейских языков Малой Азии. Особенно существенным достижением явилось установление Куриловичем соответствия хеттского h и гипотетической индоевропейской фонемы, за 50 лет до этого реконструированной Ф. де Соссюром благодаря внутренней реконструкции внутри индоевропейского праязыка85.
      Другой чертой современного периода в развитии сравнительно-исторических исследований является распространение методов реконструкции на большие отрезки текстов. Оказывается возможным восстановление не только отдельных слов, но и целых мифопоэтических формул и фрагментов текстов. В частности, для индоевропейской мифопоэтической традиции оказывается возможным восстановление древнейших стихотворных схем, из которых выводится дальнейшее развитие стиха в отдельных литературах86. Здесь также осуществлена проверка предложенных ранее реконструкций. Исследованные в последние годы образцы анатолийских (хеттских и лувийских) стихов и песен подтверждают некоторые из метрических схем, раньше предложенных для общеиндоевропейского. Реконструкция возможных метрических схем зависит от тех особенностей слоговой и акцентуационной структуры словаря и текстов, реконструкция которых может быть достигнута с помощью сравнительного языкознания и ограничена его пределами.
      Возможности реконструкции соответствующих характеристик архаического

индоевропейского стиха и его языка (Indogermanische Dichtersprache) определяются крайней консервативностью соответствующих традиций. В поэзии на древних индоевропейских языках на протяжении тысячелетий сохраняются с минимальными изменениями метрические схемы поэтических формул, путем монтажа которых образуется стихотворный текст. Эта установка на повторение старой формулы характеризует "холодные" культуры (термин Леви-Строса) в отличие от горячих, которые стремятся к построению принципиально новых текстов (несущих поэтому максимальное количество информации).
      Но в той мере, в какой возможности авторов литературных текстов не исчерпываются теми вероятными применениями метра, которые зависят от просодических особенностей данного языка, по отношению к литературе в еще большей степени, чем применительно к языку, на первый план выдвигаются возможности, связанные с культурными влияниями. Поэтому, скажем, для ранней римской (латинской) драматургии существенное значение может иметь реконструкция на основе этрусских и пунических прообразов87.
      Мысли фон Вригга о применении теории информации к истории88 делают вероятным приложение некоторых из изложенных соображений и к другим гуманитарным наукам. Сравнение ученого производящего реконструкцию, с детективом, намеченное еще в методологической работе лингвиста А.И.Смирницкого о сравнительно-историческом языкознании, было развернуто в исследовании методов истории у Хинтикки в связи с изучением возможностей абдукции (тем же кругом идей и той же метафорой детектива в ее сюжетном воплощении объясняется структура романа Эко "Имя розы" и направление примыкающих к нему эссеистических сочинений того же автора об абдукции). Проблема "улик", на основе которых строит свои выводы историк, и методов реконструкции события на их основе объединяет разные науки, занятые восстановлением прошлого.
16. Связи между макросемьями
Особенностью того развития, которое сравнительно-историческое языкознание получило на протяжении прошлого века, в особенности благодаря работам В.М. Иллича-Свитыча и его последователей, является практически неограниченное углубление реконструкции. Каждый раз выбирается определенный хронологический срез, для которого проводится реконструкция. Этот срез определяется числом и характером языков, которые по правилам исторической фонетики и грамматики сравниваются с данными и соответствующими лексикостатистическими подсчетами. За праславянской реконструкцией, относимой ко второй половине I-го тыс. н.э., при движении вглубь лингвистического времени следует получаемая благодаря сравнению славянского с восточно-балтийским (литовским, латышским и близким к ним диалектам) и западно-балтийским (прусским и другими вымершими языками, известными по скудным данным) реконструкция существовавшего не меньше чем за тысячелетие до этого гипотетического балто-славянского праязыка. К IV-V тыc. до н.э. по выводам лексикостатистики (глоттохронологии) в согласии с другими данными относится реконструируемый на основании сравнения балто-славянского с другими индоевропейскими языками общеиндоевропейский праязык. Результаты его восстановления можно соотнести с реконструкцией, выполненной для другой группы предположительно родственных языков. Эту операцию можно повторять несколько раз. Ограничения накладываются только изнашиванием морфов и изменениями базисного словаря. Однако число сохраняющихся элементов и соответственно надежность реконструкции при таком удалении в прошлое существенно уменьшается.
      Как установил Иллич-Свитыч, индоевропейский праязык входит в более обширную ностратическую макросемью. Лежаший в основе всех ее диалектов ностратический праязык может быть реконструирован для времени ранее 10 000 лет до н.э. Начатые в недавнее время сравнения ностратической макросемьи с другими основными макросемьями позволяют надеяться на реконструкцию некоторых элементов вероятного исходного языка, на котором могли говорить около 50 000 лет до н.э. его носители - первые представители Homo Sapiens Sapiens, которые в это время переселяются из Африки.
      На протяжении будущего столетия можно надеяться на уточнение отношений между основными макросемьями языков мира (с праязыками древнее 10 000 лет), как и в пределах каждой из этих семей: I Ностратическая (по В.М. Илличу-Свитычу и его последователям включает семьи: индоевропейскую, картвельскую, уральскую- финно-угро-самодийскую и юкагирский, алтайскую- тюркский, монгольский, тунгусо-маньчжурский, корейский и японский, эламско-дравидийскую, а также вероятно "евразийские" по Гринбергу : эскимосскоалеутский и чукото-корякский; положение нивхского и айнского, сопоставляемого также с аустро-тайским, проблематично). II Афроазиатская (семито-хамитская) (по В.М. Иллич-Свитычу входит в ностратическую макросемью). III Северо-кавказско-енисейско-сино-тибетская (+-на-дене?) (в эту макросемью могли также входить отдельные изолированные языки Евразии: баскский, бурушаски, мертвые языки Ближнего Востока: шумерский). IV Аустро-тайская (в эту макросемью включаются австронезийские- малайскополинезийские языки-, мяо-яо и тайские). V Австроазиатская (в эту макросемью включаются вьетмыонгские языки, мон-кхмер, мунда); предположено отдаленное родство этой семьи с аустротайской; в этом случае они возводятся к одной аустрической макро-макросемье. VI Австралийская. VII Индотихоокеанская (по Гринбергу; папуасские языки и другие языки района Новой Гвинеи недостаточно описаны). VIII Америндейская (по Сепиру-Суодешу, Гринбергу, Мейтсон). IX Нило-сахарская (по Гринбергу, макросемья недостаточно исследована; часть языков обнаруживает сходство с ностратическими). X Конго-кордофанская ; макросемья состоит из нигеро-конголезской и кордофанской; она может быть родственна нило-сахарской макросемье; в этом случае они возводятся к одной конго-сахарской или "суданской" макро-макросемье. XI Кой-санская.
      Поскольку нарисованная генетиками (Кавалли-Сфорца и др.) картина древнейшего

расселения человечества предполагает наличие хотя бы примитивных способов передвижения по воде, кажется полезным сравнение предполагаемой лексики мореплавания в разных (макро)семьях.

      17. Аффективная сторона текста. Уменьшительность: четверостишие Бунина и тохарские параллели.
Несколько течений в лингвистике начала прошлого века (Бальи и Вандриеc, школа Фосслера и Шпитцер) правильно отмечали значимость аффективной стороны языка. Это направление не получило значительного развития. Между тем его выводы были бы важны не только для понимания многого в различении языков поколений (каждое следующее поколение вводит свои оценочные слова типа cool) и темпов изменений (особенно словаря), но и для уяснения уже затронутых в другой связи выше принципов организации целого текста, в частности, литературного.
      В русском фольклоре (а отчасти в архаизирующем разговорном и поэтическом стилях), как и в некоторых других близких славянских и балтийских (в частности, латышской) традициях, важнейшую роль играет прием последовательного образования уменьшительных форм существительных. Рассмотрим второе (последнее) четверостишие стихотворения Бунина "Синий ворон от падали алый": Синий ворон пьет глазки до донушка, Собирая по косточкам дань. Сторона ты моя, сторонушка, Вековая моя глухомань.
      В тексте 17 слов, из них 4 (набранные мой курсивом), то есть, немногим меньше четверти, - уменьшительные формы существительных. Из этих форм 2 стоят в особенно заметной рифменной позиции, последняя из них повторяет главное (ключевое) слово, сперва в обращении (к стране- "стороне") названное в обычной форме, а затем повторенное в уменьшительной форме (прием усилительного повтора), причем на это слово приходится и пауза - пропуск инерционного безударного слога, переводящий правильный анапест в дольник (для времени написания еще редкий). Стилистический эффект связан с трагическим несоответствием уменьшительных форм и чудовищности описываемого - глазки, их донушко, да и косточки относятся к падали, пожираемой вороном, а сторонушка, которую автор в двух последних строках дважды называет "своей", этой именно картиной описывается и характеризуется.
      О достаточно древних параллелях к таким фольклорным (по истокам) построениям в славянских традициях говорит тохарский Б поэтический текст "Джатакамалы" 352а 2389, где в 2 строках соединяются 4 подобные уменьшительные формы: kokalyiskam yakwaskam "повозочки (и) лошадки", sasuskam [p]aiyyiskam "сынков ноженьки" (все 4 формы образованы от слов индоевропейского происхождения и могли бы быть древними, хотя это не обязательно; подчеркнутые мной уменьшительные тохарские суффиксы типологически, а возможно и генетически сходны со славянскими).
      Из интересных общелингвистических вопросов, связанных с уменьшительностью, я обратил внимание на одну фонетическую особенность уменьшительных форм. Во многих языках аффиксы, выражающие это значение, содержат палатализованные или палатальные гласные. В языках, где (как во многих африканских) есть тоны, высокий или восходящий тон обычно характеризует уменьшительные формы. Там, где структура языка это позволяет, высокий тон сочетается с палатализованностью (например, в латышских диалектах, описанных Руте-Дравиня в ее книге об уменьшительных формах). С акустической точки зрения оба эти признака сходны. Можно думать, что ономатопоэтическое выражение уменьшительности высотой тона относится к числу универсальных свойств языка.
18. Парные слова с начальным губным носовым.
Одной из наиболее впечатляющих программ будущих возможных исследований связи звучания и значения в языке (особенно поэтическом) для меня остается глава к последней книге Романа Якобсона (написанной вместе с Линдой Во) о звуковом облике языка, к которой стоит эпиграф из Малларме. Из тех проблем, которые Якобсон наметил еще в первых своих работах (в частности, в книжке о Хлебникове), я довольно долго занимался одной. На протяжении многих лет я собирал материалы, касающиеся распространенных о многих языках парных сочетаний слов, где второе слово отличается от первого только начальным губным носовым m-, заменяющим любой первый согласный или добавляемый к следующему за ним гласному: тип русск.гогольмоголь. В многочисленных поездках по Кавказу я давно обратил внимание на то, что из разных языков кавказского ареала этот распространенный в них прием попадает в тот вариант русского языка, который был распространен на Кавказе. Он обычно используется в живой речи для образования оборотов с сильно выраженной эмоциональной (иногда негативной) или иронической окраской: сумки-мумки (в смысле: эти бесконечные сумки- от водителя такси); деньги-меньги. Он попадается и в анекдотах (напр., армянских), стилизующих русско-кавказский пиджин: культурмультур (где исходное слово взято из формы, которую в пиджине может получить слово культура). Фазиль Искандер, умело стилизующий русскую речь описываемых им краев, использовал и этот прием в сочетаниях вроде зелень-мелень. Первым из побывавших на Кавказе писателей эту местную языковую черту подметил Лев Толстой: в "Казаках" у него уже встречается хурда-мурда. В пародийной передаче речи "кавказцев" аналогичное хурд-мурд используется у Хлебникова в пародии на стихотворение О.Розановой рядом с чисто хлебниковским господь-мосподь90. В других местах у него появляются могатырь, можар, можарище. В некоторых своих сочинениях Хлебников нанизывает целые грозди таких пар: богу-могу,девы-мевы, руки-муки, косы-мосы, очи-мочи. В других случаях он не изобретает второе слово к уже существующему, а семантизирует разницу между двумя словами языка (верамера), которые можно представить как входящие в такую пару.
      Чем больше я расширял в пространстве и времени круг сопоставлений, тем более

заметными оказывались сходства далеко отстоящих друг от друга языков и культур. Некоторые языки, в частности, тюркские, где встречаются поры типа tabak-mabak, могли оказать влияние на соседние. Но число языков, где встречается этот прием, очень велико. В него входят арабский, персидский, курдский, осетинский, индонезийский, монгольские наряду с современными западно-европейскими языками. В некоторых языках (в том числе и древних) вместо носового смычного может использоваться неносовой или губной сонант, но функции его остаются теми же самыми.
19. Синэстезия: Хлебников, Рембо, Скрябин.
Цветовые соответствия фонемам языка меня начали занимать (а в каком-то смысле и мучить) достаточно рано, когда (начиная с 1944 г., т.е. с четырнадцати с лишним лет; для желающих исследовать биохимию психических процессов можно добавить: через год после гормональной зрелости) я стал систематически писать стихи и одновременно напряженно вчитываться и вслушиваться в стихи русских поэтов тех веков, которые теперь мы называем пушкинским и серебряным. У себя, но и у других поэтов (даже самых любимых), я делил стихи и строки по тем цветовым ассоциациям, которые они у меня вызывали. Занимаясь на первом курсе университета (двумя годами спустя) общей и русской фонетикой, я понял, что яркими красками для меня переливались сонанты, звонкие согласные, шипящие (но не свистящие), гласные заднего ряда (но иногда и закрытый гласный верхнего подъема переднего ряда, но не среднего; гласные воспринимались в зависимости от окружающих согласных), а остальные фонемы казались серыми и бесцветными. Это чувство с напряженностью определяло строение собственных стихов и отбор самых часто повторяемых строк других поэтов и на других языках, которыми я владел или занимался: мне кажется, что впервые я испытал это ощущение, прочитав в 1942 г. стихотворение Верлена La lune blanche Luit dans le bois, где почти все строки были ярко окрашены (пофранцузски я разговаривал с четырех лет). Эта овладевшая мной синэстетическая разборчивость продержалась лет шесть и только постепенно стала отступать.
      Занимаясь десятилетия спустя анализом стихов Хлебникова, я понял, что у него отчасти сходные синэстетические впечатления были дифференцированы по отдельным согласным фонемам. В комментариях к "Бобэоби" и к "Звукописи весны" Хлебников пояснял, что он имел в виду одно-однозначные соответствия фонемы и цвета: бкрасный, в- синий (о глазах, в других случаях- зеленый, эти два цвета во многих языках не различаются), п- черный, л- белый (слоновая кость), г- желтый, ззолотой. Женское лицо с ярко красными губами, синими глазами, общим обликом цвета слоновой кости, желтой золотой цепью на шее изображалось звукописью в стихах:
      Бобэoби пелись губы
      Вээoми пелись взоры
      Пиээо пелись брови
      Лиэээй пелся облик
      Гзи-гзи-гзэо пелась цепь... К несколько более позднему времени относится хлебниковский пейзаж, где можно по звукописи различить зелень дерева, темный ствол, цвет неба и черного грача:
      Вэозивея- зелень дерева
      Нижеоты- темный ствол
      Мамэами- это небо
      Пучь и чапи- черный грач Хлебников в прозаическом комментарии к этим стихам ссылается на предшествующий опыт французских поэтов. Он называет при этом Бодлера и Малларме, но не Рембо, у которого как раз и находится наиболее близкая параллель к его собственному эксперименту. Недавний разбор Леви-Строса91 подтвердил принадлежность сонета "Гласные" ко всему тому большому интеллектуальному и эстетическому движению, в которое входила и вагнеровская идея "общего целостного искусства", и открытие самим Леви-Стросом (для которого Вагнер - один из предшественников его структурной антропологии) музыкального взаимопроникновения разных кодов в мифологическом мышлении. В России к этому слиянию разных видов искусства тяготел Скрябин. Как Хлебников хотел найти однозначные соответствия фонемам, Скрябин устанавливал (в "Прометее" и потом в незаконченной "Мистерии" и частично сохранившемся "Предварительном действе" к ней) однозначные соответствия между цветами и тональностями.
      Как показали работы Н.Н.Николаенко, результаты работы которого по цветовым ассоциациям на материале односторонних электросудорожных шоков близки к тому, что выяснили сходные исследования группы Сперри на материале людей с расщепленным мозгом, функции называния цвета (левым полушарием) и его распознавания (главным образом правым полушарием) оказывается возможным четко разделить в эксперименте. На меня произвел сильное впечатление эпизод, когда мы вместе с Балоновым и Деглиным разговаривали после шока с больной, успешно до заболевания начинавшей заниматься изобразительным искусством. Я еще раньше думал о поражающей в письмах Ван Гога особой сосредоточенности на цвете и его названиях. В психиатрическом описании заболевания талантливой художницы, вошедшей в истории под ее именем (без фамилии) Алоиза, фиксируются ее рассуждения о роли красного цвета. Попав недавно в Лозанну, в поразительном музее "сырого" искусства я мог увидеть композиции Алоизы, выполненные строго в красном цвете. Психологические индивидуальные и общекультурные ассоциации цвета мы начали изучать в начале 1990-х годов с канадским психологом У.Шафриром. Набор цветов, фиксируемых в языковых названиях, установлен для всех известных науке языков. Он стандартен: если есть иерархически менее значимый цвет (напр., зеленый), то в языке заведомо есть более значимые цвета (желтый). Вероятна гипотеза о наличии соответствующих генов. Три основных цвета (черный-белыйкрасный) есть во всех языках мира; различия этих цветов используются во всех мифологиях и других символических системах. В этой области языковые универсалии устанавливаются вполне отчетливо. Но обнаруживаются и разительные отличия некоторых культур (как "синяя революция" в истории французского искусства и культуры) и творческих индивидуальностей.

20. Остаточная энтропия языка и сложность.
Начало второй половины XX-го века ознаменовалось несколькими крупными открытиями, которые обозначили новый этап в развитии науки в целом. Назову те из них, которые вошли в научный обиход на моих глазах в период моего научного становления и подтвердили важность дешифровочного подхода (который стал моделью всех крупных научных достижений): для меня самыми значительными были обнаружение в 1953 г. генетического кода92 (результат подготовивших работу Крика и Уотсона исследований, с самого начала, в поисковых работах Гамова, ориентировавшихся на лингвистическую модель), выявление реликтового излучения (подтвердившего надежность методов реконструкции исходного состояния в физике и космологии: между высказанным тем же Гамовым в 1948 г. предположением о возможности этого излучения и его открытием в 1965 г. прошло 17 лет), дешифровка в 1952 г.93 письменности майя Ю.В.Кнорозовым (основанная на его теории коммуникации, тем самым прошедшую проверку опытом) и в 1956 г. крито-микенской письменности Вентрисом и Чедвиком (которые убедительно показали значимость выявления формальных структур94). Но едва ли не самым поразительным для всего моего поколения было знакомство с теорией информации, которая дала возможность измерять то, что относится к духовной деятельности человека, необычайно раздвинув тем самым границы точного человеческого знания. Меня заинтересовала работа Шеннона о теоретико-информационном подходе к дешифровке (вскоре удалось вместе со Шрейдером и Пробстом приступить к реализации кнорозовского проекта дешифровки с частичной помощью компьютеров). Мне кроме того еще повезло в том отношении, что я в 1960 -1963 гг. принимал участие в тех занятиях А.Н. Колмогорова95 стихом и языком, которые привели к созданию его теоретикоинформационной модели стиха, а потом и к идее сложности.
      Энтропия языка по А.Н. Колмогорову складывается из чисто смысловой информации или информационной емкости (h1) и гибкости или остаточной энтропии (мера синонимии ?= h2): (1) H= h1 + h2 .
      Поскольку второе из этих слагаемых может быть получено из энтропии в целом путем вычитания другой составляющей - информационной емкости, в том же смысле можно говорить об остаточной энтропии: та энтропия, которая остается после выражения определенных мыслей, может быть затрачена на избранный метр, переносы, характер рифмовки и другие особенности художественной формы. Эти затраты энтропии на поэтическую форму могут быть точно подсчитаны. Если коэффициент ?, характеризующий ограничения, налагаемые стихотворной формой, и определяющий соответствующую свободу обращения поэта со словесным материалом, больше гибкости языка или остаточной энтропии ?: (2) ??"?? , то выражение заданной мысли в данной форме невозможно. Поэтому неравенство (3) ? "?? является необходимым условием для осмысленного поэтического творчества и стихотворного перевода.
      Энтропия языка в общем случае при комбинаторном подходе понимается Колмогоровым как "показатель разветвленности возможностей продолжения речи при данном словаре и данных правилах построения фраз"96; для русского языка в целом она была оценена сотрудниками Колмогорова как (4) H= 1,9 ( 0,1.
      Однако стилистические ограничения, характеризующие литературный жанр, снижают оценку энтропии, получаемой при угадывании последующих букв, до (5) Hlit= 1,1 ( 0,1. Для русского классического рифмованного ямба затраты остаточной энтропии по Колмогорову составляют (6) h2= 0, 4.
      В таком случае информационная емкость для этого жанра русского языка предположительно характеризуется как (7) h1= Hlit - h2= 1,1-0, 4= 0,7 .
      Эту последнюю величину можно также оценить экспериментально, сравнив между собой разные русские переводы одного и того же иностранного текста или разные русские словесные описания ситуации, изображенной на одной и той же картине, схеме или географической карте. Исследованием синонимии в последние десятилетия также занимались специалисты по лексической семантике, которые (иногда - как Анна Вержбицкая - прямо следуя за давней мыслью Лейбница) пробовали ввести набор основных семантических единиц. С их помощью можно описать более отвлеченную часть обиходного словаря языка и синонимические преобразования, его характеризующие. Можно надеяться, что развитие исследований синонимии естественного языка (в частности, русского, для которого в последнее время выполнены работы по синонимическому словарю, идущие в том же направлении) может привести и к оценке той остаточной энтропии, которая характеризует гибкость языка. При усложнении поэтической формы и соответственном повышении затрат на нее остаточной энтропии гибкость поэтического языка может быть увеличена путем более широкого употребления слов в метафорических значениях. Семантическая структура языка запрещает только смешение значений слов внутри одного конкретного семантического поля (например, названий музыкальных инструментов или растений и их частей), но в поэтическом языке любое слово одного семантического поля может быть использовано как метафорическое обозначение денотата слова другого семантического поля (Стволы извилисты иголы Как будто арфы и виолы у Мандельштама). Поэтому повышенная образность произведений с особенно изощренной поэтической формой (например, "Божественной комедии" и продолжающих ту же традицию терцин Пушкина и Блока) легко объясняется в соответствии с неравенством (3). С этой точки зрения для сравнительно-исторической поэтики значительный интерес может представить техника древнеисландских кеннингов, для которых в работах по реконструкции индоевропейской поэзии указаны прообразы в кеннингах общеиндоевропейских (отраженных уже у Гесиода и Гомера). Логическая структура кеннингов изучалась Ю.И. Маниным. Значительное повышение гибкости языка древнеисландских аллитеративных стихов, достигаемое благодаря систематическому использованию кеннингов, указывает на то, что при жесткости формальных ограничений, наложенных на стих, оказывалось необходимым повышение остаточной энтропии.
      Обе введенные Колмогоровым величины - чисто смысловая информация (h1) и

гибкость или остаточная энтропия (мера синонимии ?= h2) могут быть оценены количественно, что представляет собой значительный шаг вперед по пути создания эстетики как экспериментальной научной дисциплины, о чем мечтал еще Андрей Белый. Сама необходимость и возможность дать оценку каждой из этих двух величин в их взаимозависимости обусловлены двусторонним знаковым характером поэтического текста - наличием в нем плана содержания (семантики) и плана выражения, в письменном языке кодируемого буквенным письмом (отсюда расчеты количества информации, приходящегося на одну букву текста). Занятия этой областью стохастической семиотики подвели Колмогорова к выработке теории сложности, представляющей также крупный шаг в развитии тех аспектов математического знания, которые важны для науки в целом. В частности, им были предложены методы исследования уникального сообщения, не входящего в совокупность других сообщений, подобных данному, а стоящего вполне особняком (случай, особенно важный для истории художественной литературы и других видов искусства).
      Отчетливое понимание этой особенности словесного и других искусств привело Колмогорова к такому изложению основ теории информации, которое строится вне обращения к теории вероятностей. Вместе с тем понятия "энтропии" и "количества информации" оказываются применимыми к индивидуальным объектам, в частности, таким, которые являются произведениями художественной литературы или других видов искусства.
      Благодаря этому толкованию теории информации в контексте теории алгоритмов центральным становится понятие сложности программы P, по которой строится индивидуальное сообщение. Сложность определяется длиной этой программы.
      Современная математическая теория стиха, позволяющая приближенно оценить сложность программы построения cтихотворного текста, может быть одной из иллюстраций подобного подхода к индивидуальным сообщениям.
21. Замечания к проблеме методологии гуманитарных наук.
С самого начала моих размышлений о языке и языкознании (после того как я в 1947 г. прочитал Соссюра и Сепира), я стал думать о соотношении этой науки с более общим занятиями знаками (семиологией Соссюра, нынешней семиотикой, в "тартускомосковской" школе в 1960-е- 1980-е гг. составившей главный предмет наших обсуждений). Стало ясным, что язык как абстрактная система знаков входит в число объектов, изучаемых логической семиотикой и теми областями логики, которые составляют особую математическую дисциплину. В то время, когда в Праге вырабатывались перенятые нами четверть века спустя в студенческие и аспирантские годы принципы подхода к структурному описанию фонологической и грамматической систем языка, Венский кружок намечал более широкое понимание языка, вслед за Карнапом развитое Рейхенбахом в книге, где языковые категории рассмотрены с точки зрения математической логики. Мы пытались усвоить выводы из работ этих ученых, а потом и продолжить их занятия в тот период, когда я вместе с В.А.Успенским и П.С.Кузнецовым затеял университетский кружок по математической лингистике. В те годы (1957-1958) одним из главных семинаров, где мы учились вместе с такими логиками, как Д.А.Бочвар (в его институте, где он занимался химией), был посвящен тщательной проработке книги Карнапа о логическом синтаксисе языка 97. Одним из первых значимость этой линии исследований для языкознания оценил Ельмслев. В кругу связанных со мной молодых лингвистов, начинавших в первые годы после смерти Сталина свободные занятия наукой, прямым последователем Ельмслева и переводчиком его главного труда был умерший молодым исключительно одаренный Ю.К.Лекомцев. Первым из нас он основательно изучил некоторые разделы математики и пробовал применить их в лингвистических и семиотических занятиях98. Несомненной заслугой многих лингвистов (главным образом русских и американских), которые работали на перекрестке этих наук во второй половине XX-го века, было выяснение применимости ряда понятий математической логики к изучению естественного языка99. Предпринятый в нескольких течениях русской науки (математической лингвистики в том очень широком смысле, в каком она тогда у нас понималась) и американской порождающей грамматики и порождающей семантики опыт перенесения принципов построения формальной системы на естественный язык полезен не столько по непосредственным результатам (сказавшимся главным образом в прояснении многих вопросов синтаксической структуры), сколько как некоторая модель возможной будущей науки (пока еще никак не построенной). Обозначившееся в США противопоставление порождающей грамматики, увлекшейся формализмом и иногда внешней кажущейся математикообразностью рассуждений, и содержательно более богатой функциональной лингвистики как бы обозначило две дороги, которые непременно должны соединиться. Функциональная лингвистика научится более строгим и точным методам доказательств, а некоторые части наследия порождающей грамматики (которая как теория, претендовавшая на неоправданную фактами языка универсальность, скорее всего не найдет продолжения) соединится с фактами вновь описываемых языков.
      Связи языкознания, с одной стороны, и шенноновской теории информации и

колмогоровской теории сложности, с другой, представляют примеры того, как в будущем могут начать складываться отношения между научными дисциплинами. Вместо традиционно наследуемых и охраняемых условных границ между ними наступит время исследований по проблемам, а не по установленному условному размежеванию сфер занятий. Можно надеяться, что от принятой сейчас традиционной и весьма консервативной классификации знаний уже скоро останутся одни воспоминания.
      Следуя мыслям того же Колмогорова, которые он не раз излагал в переписке и разговорах, можно было бы разделить математику (и отдельные входящие в нее дисциплины), науки об общих идеях (примерами которых может быть информация и сложность), которые достаточно абстрактны, чтобы объединить несколько разных областей, но при этом лишены отвлеченности математики, и конкретные сферы исследования.
      Общие идеи по мере того, как их изложение становится более абстрактным, частично могут пересекаться с определенными разделами математики. Как не раз напоминал в своих публикациях на эту тему В.И.Арнольд, с математической точки зрения Рене Том занимался просто теорией особенностей, но сфера приложения теории катастроф (в том к числе и к языку, о чем у Тома есть специальная работа100) гораздо шире. Том хотел использовать язык топологии для прояснения семантики нескольких употребительных глаголов. Настаивая на том, что связи лингвистики и математики не лежат исключительно или главным образом в сфере числовых характеристик языка, Роман Якобсон отмечал, что одно из центральных понятий лингвистики в его понимании - инвариант - находит наиболее адекватное представление в топологии.
      Опять-таки возвращаясь к примеру Колмогорова, можно напомнить, что теория вероятности как математическая дисциплина входит в теорию меры101. Однако, например, применяя к изучению языка и речи (в том числе поэтической) вероятностные методы, мы мало думаем об основаниях теории вероятности, которые требуют знакомства с теорией меры. Можно надеяться, что наиболее плодотворным соприкосновением с математикой для лингвистики может оказаться именно поиск и выработка общих идей, объединяющих ее с другими науками. Кроме сказанного выше об информации убедительным примером может оказаться теория симметрии. Теория симметрии представляет собой приложение теории групп. В такой же мере, в какой по Янгу физика после Эйнштейна целиком строится на понятии симметрии, его аналог выдвигается на первый план и в синхронной и диахронической лингвистике. Здесь можно снова вспомнить Панини и его продолжателей, а возможно и тех их предшественников, деятельность которых хотел реконструировать Соссюр. Та строго симметричная картина форм и категорий санскрита, которой мы им обязаны, отчасти самим языком, но едва ли не в большей степени его первоописывателями была достроена исходя из того принципа, который после структуралистов мы называем системностью и наличием структуры. С этим связано высокое эстетическое совершенство системы Панини. Возможность осуществления не менее эстетически привлекательных построений в диахронической лингвистике, в частности, в "Мемуаре" Соссюра102 и в последующих теориях корня Бенвениста и Куриловича, в большой степени основывалась на использовании нескольких замечательных идей древнеиндийских грамматиков (классификация глагольных классов, разделение корней sez и aniz ). Последовательное применение симметрии для внутренней реконструкции составляет отличительную черту книги Гельба о реконструкции прото-аккадского. Особой эстетической стройностью отличается реконструкции праностратического, предложенные Илличем-Свитычем. Принципы симметрии лежат и в основе разных вариантов исследования аналогии в грамматических изменениях от младограмматиков до Куриловича. Основные достижения разных школ психофонетики и фонологии (в частности, якобсоновских двоичных различительных признаков) и тех геометрических представлений систем фонем, которые начал еще князь Трубецкой, также можно изложить как описание симметрических отношений. В работах по симметрии давно уже приводятся в качестве примеров такие семантические противопоставления, как "левый" и "правый"103. Мне думается, что именно на этом пути можно найти решение едва ли не самых сложных проблем семантического исследования. Переделывая (но быть может с б?льшим основанием) высказывание, касавшееся предельно общих вещей (мира в целом), я бы рискнул сказать, что лингвистику спасет красота (самого предмета исследований и того, как можно суметь его представить в наиболее адекватном описании).
      При рассмотрении того, как абстрактную систему знаков использует конкретный говорящий (и описывает конкретный лингвист), языкознание вступает в область, пограничную не только с психологией и философской прагматикой, но и с современной физикой, где на первый план выдвигается наблюдатель и соответственно вырастает роль субъективного начала. Антропный принцип, утверждающий потенциальную значимость будущего наблюдателя с самого начала той Вселенной, в которой мы живем, среди нескольких возможных следствий может иметь семиотические и лингвистические: предполагается наличие у наблюдателя средств сообщения о наблюдаемом и соответственно эволюция, направленная на то, чтобы их выработать. Хокинг формулирует следствия из слабой версии антропного принципа как обусловленную структурой Вселенной возможность задавания ее разумными обитателями и наблюдателями вопросов о ее устройстве104. Тем самым предполагается наличие у них и разума, и способов выражения и обсуждения мыслей, основанных на наблюдениях.
      Выявление закономерных повторов в развитии ("волн" или циклов) особенно важно

для прогнозирования будущего (по отношению к языку немногие опыты предвидения будущего, например, английского языка у Сепира и русского у Поливанова и Петерсона, при их успешности остаются единичными, как и единократным было участие крупных лингвистов - князя Трубецкого, Сепира, Есперсена - в планировании международного языка, который в глобальном мире не получает пока поддержки105).
      Науки о человеке изучают его поведение, в том числе и речевое, в пространствевремени макромира. Некоторые аспекты оказываются близкими социальной физике, выводы которой существенны, например, для описания сложения человеческих коллективов.
      Согласно замечательной мысли Соссюра, пока еще не получившей достаточно плодотворного развития, лингвистика и другие семиотические дисциплины, оперирующие, как и экономика, категорией ценности, именно поэтому должны строго разделять синхронный срез и диахронию. Но, как и по отношению к биологической и социальной эволюции человека, особую значимость (в том числе и для прогнозирования будущего) приобретает выявление в синхронном состоянии языка архаических черт, унаследованных от прошлого, в том числе и весьма отдаленного.

      Литература Абаев, В.И. Историко-этимологический словарь осетинского языка. Т.1. М.: изд. АН СССР. 1958. Балонов, Л.Я., Деглин, В.Л. Слух и речь доминантного и недоминантного полушарий. Л.: Наука: Лен. Отд.1976. Бару, А.В. Слуховые центры и опознание слуховых сигналов. Л.: Наука: Лен. Отд.1978. Бётлингк, О.Н., О языке якутов. Пер. с нем. В.И.Рассадина. Новосибирск: Наука, Сиб отд., 1989. Блумфилд, Л. Язык. М.:Прогресс. 1968. Вахтин, Н.Б., Языки народов Севера. Санкт-Петербург, 2001. Вейль, Г. Симметрия. М.: Мир, 1968. Вениаминов, И., Опыт грамматики алеутско-лисьевского языка. СПб., 1846. Винокур, Г.О. О языке художественной литературы. М.: Высшая Школа, 1991. Вригг Г.Х.фон, Логико-философские исследования. М.:Прогресс, 1986. Гамкрелидзе, Тамаз В., Иванов, Вяч. Вс., Индоевропейский язык и индоевропейцы. Реконструкция и историко-типологический анализ праязыка и протокультуры. Т.1-2, Тбилиси: изд. Тбилисского ун-та. 1984. Ельмслев, Л., Метод структурного анализа в лингвистике.- В кн.: История языкознания XIX-XX-го веков. Сост. А.А.Звегинцев. М.: Учпедгиз, 1965, с. 103109. (первоначально статья написана и напечатана по-русски: Acta Linguistica, Copenhague, vol. VI, fasc. 2-3, 1950-1951). Зализняк, А. А., О "Мемуаре" Ф.де Соссюра.- В кн.: Фердинанд де Соссюр. Труды по языкознанию. М.:Прогресс, 1977, с. 289-301. Иванов, А.И., Поливанов, Е.Д., Грамматика современного китайского языка. Труды Института востоковедения им. Нариманова. Т. XV. М., 1930. Поливанов 1991 Иванов, Вяч. Вс., Cлавянский, балтийский и раннебалканский глагол: индоевропейские истоки. М.:Наука, 1981. Иванов, Вяч. Вс., О возможности реконструкции литературы как совокупности текстов.- В кн.: Исследования по структуре текста. М.:Наука, 1987, с. 58-77. Иванов, Вяч. Вс., Из истории усвоения древнеиндийского грамматического наследия.- В кн. : Лингвистические традиции в странах Востока. М.: Ин-т востоковедения АН ССССР, 1988а, с. 77-79. Иванов, Вяч. Вс., Современные проблемы типологии (к новым работам по американским индейским языкам бассейна Амазонки).- Вопросы языкознания, № 1, 1988б, c. 118-131. Иванов, Вяч. Вс., Генеалогическая классификация языков; Моногенеза теория ; Языки мира. - В кн.: Лингвистическая энциклопедия.М.:Сов.энциклопедия, 1990 a; б; в, с. 93-98, 308-309, 609-613. Иванов, Вяч. Вс., Имя или глагол (вариации на тему статьи Г.О. Винокура "Глагол или имя?".- Исследования по лингвистике и поэтике. Памяти Григория Осиповича Винокура (1896-1947). Frankfurt am Main: Peter Lang/ Europaischer Verlag der Wissenschaften, 1997, SS. 37-46. Иванов, Вяч. Вс., Избранные труды по семиотике и истории культуры, тт. I- I I. М. : Языки русской культуры. 1998, с. 52-58; 2000. Иванов, Вяч. Вс., Хеттский язык. М.: УРСС, 2001 (2 изд.). Иохельсон, В.И., Алеутский язык в освещении грамматики Вениаминова.-Известия Российской Академии Наук, 1919, №№ 2, 4-7. Иохельсон, В.И., Унанганский (алеутский) язык.- В кн.: Языки и письменность Севера. Ред. Я.П. Алькор. Ч. I I I. Языки и письменность палеоазиатских народов. М.-Л. : Гос. Учебно- педагогическое изд., 1934, с. 129-148. Колмогоров, А.Н., Три подхода к определению понятия "количество информации".- Проблемы передачи информации. т.1, 1965, с.3-11 (переиздано в кн. Колмогоров, А.Н., 1987, с. 213-223). Колмогоров, А.Н.,Теория информации и теория алгоритмов. М.: Наука. 1987. Краузе, В., Тохарский язык. Пер. И.А. Мельчука- в кн.: Тохарские языки (под ред. В.В. Иванова). М. : изд. ин. лит-ры. 1959, с. 39-89. Лотман, Ю.М. (ред.) Текст и культура. Труды по знаковым системам- XVI (Ученые зависки Тартуского Гос. Ун-тф, вып. 635). Тарту: изд. Тартуск. Ун-та, 1983. Мейе, А., Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М.: Соцэкгиз, 1938 (репринт: М.: УРСС, 2001). Пауль,Г., Принципы истории языка.М.: изд. ин. лит-ры, 1960. Перцова, Н. Словарь неологизмов Велемира Хлебникова. Wiener Slawistischer Almanach, Sonderband 40. М. 1995. Поздняков, К.И., Сравнительная грамматика атлантических языков. М.: Наука, изд. фирма " Восточная литература", 1993. Поливанов, Е.Д., Словарь лингвистических и литературоведческих терминов (19351938).- в кн.: Поливанов, Е.Д. Введение в языкознание для востоковедных ВУЗ'ов. М.: Наука, гл. ред. вост. лит-ры, 1991( 2 изд.), с. 317-506. Поппер, К., Логика и рост научного знания.М.: Прогресс. 1983. Прайор, Ф.Н., Временная логика и непрерывность времени.- В кн.: Семантика модальных и интенсиональных логик. М.: Прогресс, 1981, с. 76-97. Расторгуева, В.С. Среднеперсидский язык. М.: Наука, гл. ред. вост. лит-ры, 1966. Расторгуева, В.С. Вопросы общей эволюции морфологического типа.-В кн.: Опыт историко-типологического исследования иранских языков. М.: Наука, 1975, с. 89224..

Расторгуева, В.С., Молчанова, Е.К. Среднеперсидский язык, Парфянский язык.- В кн.: Основы иранского языкознания. Среднеиранские языки. М.:Наука, 1981, с. 6232.
Сепир, Э., Избранные труды по языкознанию и культурологии. М.: изд. группа "Прогресс" "Универс", 1993. Старостин, С.А. Алтайская проблема и происхождение японского языка. М. : Наука, гл.ред. вост. лит-ры, 1991. Том, Р. Топология и лингвистика. Пер с фр. с пред. Ю.И.Манина.-Успехи математических наук. Т.XXX, вып.1ю 1975, с.199-221. Томасон, С.К., Семантический анализ временных логик.- В кн.: Семантика модальных и интенсиональных логик. М.: Прогресс, 1981, с.166-179. Уэст, М. Л., Индоевропейская метрика.- В кн.: Новое в зарубежной лингвистике.Вып. XXI. Новое в современной индоевропеистике. М.:Прогресс. 1988, с.474-506. Шеннон, К., Работы по теории информации и кибернетике. Пер. с англ. под ред. Р.Л.Добрушина и О.Б.Лупанова с предисловием А.Н.Колмогорова. М: Изд. Иностранная литература. 1963. Шухардт, Г., Личность автора в лингвистическом исследовании.-В кн.:Шухардт, Г. Избранные статьи по языкознанию. М.: изд. ин. лит-ры, 1950, с. 259-276. Якобсон, Р.О., Работы по поэтике. М.: Прогресс, 1987. Akiner, S.. Oriental Borrowings in the Language of Byelorussian Tatars.- Slavonic and East European Review, 1978, vol.56, N2, pp.224-240. Allen, James P. , Turner, E ., The Ethnic Quilt. Population Density in Southern California.. Northridge: California State University, 1997. Beeler, M. S., Chumash Numerals,- IN: Closs (ed.) 1996, pp. 109-129. Benveniste, E.(ed.), Vessantara Jataka Texte sogdien.Ed. E. Benveniste. Paris, 1946. Braun, A.R., Guillemin, A., Hosey, L., Varga, M., The Neural Organization of Discourse . An H2 15 O- PET Study of Narrative Production in English and American Sign Language.- Brain, vol. 124, № 10, October 2001, pp. 2028-2044. Brunner C. J., A Syntax of Western Middle Persian.Persian Studies Series, N 3. Delmar, New York: Caravan Books, 1977. M.P. Closs. Native American Number Systems, -IN: Closs (ed.) 1996, pp. 33-35. Closs, M.P. (ed.), Native American Mathematics. Austin: University of Texas Press, 1996 (paperback, 1 printing 1986). Edgerton, F. E.. . Buddhist Hybrid Sanskrit Grammar and Dictionary, vol.2. Dictionary. New Haven: Yale University Press, 1953. Cop, B., Indogermanisch-Anatolisch und Uralisch.- IN: E.Neu, W.Meid 1979, SS. 924.
Ehret, Chr., Reconstructing Proto-Afroasiatic. Vowels, Tone, Consonants, and Vocabulary. University of California Publications. Linguistics, vol. 126, Berkeley: University of California Press, 1995. Emmerick, R.E., Saka Grammatical Studies. London, 1968. Ethnologue: Languages of the World. Vol.1-2. 14ed.:SIL International, 2001 (http://www.etnologue.com). Fischetti, P.R., The Ethnic Cultures of America. Washington, D.C. / Waynesboro: Educational Extension Systems. 2000. Gotze, A. Die Pestgebete des Mursilis.- Kleinasiatische Forschungen, herausgbn. F.Sommer, H.Ehelolf. Weimar: Hermann Bohlaus Nachfolger, 1927, SS. 161-251. Gannon, P. J., Holloway, R.L., Broadfield, D.C., Braun, A.R., Asymmetry of the Chimpanzee Planum Temporale: Humanlike pattern of Wernicke's Brain Language Area Homolog.- Science, 279 (5348), 1998, pp.219-221. Greenberg, J.H., Indo-European and its closest Relatives. Vol.1. Grammar. Stanford: University Press, 2000. Hawking, S. The Universe in a Nutshell. New York: Bantam Books, 2001.
      Ivanov, Vyach. Indo-European *bhuH- in Luwian and the Prehistory of Past and Perfect.- IN: Proceedings of the Twelth Annual UCLA Indo-European Conference. Los Angeles, May 26-28, 2000.Journal of Indo-European Studies Monograph N 40. Washington DC: Institute for the Study of Man, 2001, pp. 80- 106. Jashke, H.A., A Tibetan-English Dictionary , Delhi 1987 reprint. Lapicz, C., Kitab tatarow litewsko-polskich (paleografia, grafia, jezyk). Torun:Uniwersytet Mikolaja Kopernika, 1986 Levelt, W.J.M. Speaking: from Intention to Articulation. Cambridge, MA: MIT Press. 1989. Levi-Strauss, С., Regarder, ecouter , lire. Paris: Plon.1993. Lewy, E. Kleine Schriften. Berlin: Akademie- Verlag, 1961. Lipski, J, M. Latin American Spanish. London and New York: Longman, 1998 (3rd impr.: 1 ed.1994). McCawley, J.D. The Syntactic Phenomena of English.Vol.1-2. Chicago: The University of Chicago, 1988. McCawley, W., The First Angelinos. The Gabrielino Indians of Los Angeles. Malki Museum Press/ Ballena Press Cooperative Publication, 1996. McKenzie, The Buddhist Sogdian Texts of The British Library.1976 Monod, J. Le hasard et la necessite. Paris: Seuil (англ.пер.: Change and Necessity. New York: A.F. Knopf, 1972). 1970. Neu, E., Einige Uberlegungen zu den hethitischen Kasusendungen.- IN: Neu, Meid 1979, SS. 177-196. Neu, E., Meid, W. (hrsgb.), Hethitisch und Indogermanisch (Innsbrucker Beitrage zur Sprachwissenschaft, hrsgb. W.Meid, Bd. 25). Innsbruck: Institut der Sprachwissenschaft der Universitat Innsbruck,1979. Parret, H. Reflexions saussuriennes sur le Temps et le Moi.- Cahiers Ferdinand de Saussure,. Revue suisse de linguistique generale, 49, 1995-1996. Geneve, 1997, pp. 85-122. Perlmutter, D.M. (ed.) Studies in Relational Grammar. 1.Chicago and London: University of Chicago Press, 1983. Pitt, L. and Pitt, D., Los Angeles A to Z. An Encyclopedia of the City and County. Berkeley/Los Angeles/London: University of California Press, 1997. Puhvel, J., Hittite Etymological Dictionary. Vol.1-2, 3,4, 5. Trends in Linguistics. Documentation 1. Berlin: Mouton Publishers.1984-2001. Rauscheker, J.P. and Biao Tian, Mechanisms and Streams for Processing of "what" and "where" in auditory cortex.- Proceedings of the National Academy of Sciences of USA, vol. 97, 2000, Issue 22, pp. 11800-11806. Riese, W. Baudelaire's Aphasia.- IN: Selected papers on the History of Aphasia. Neurolinguistics 7. Amsterdam and Lisse: Swets and Zeitlinger B.V., 1977, pp.2540.

Scott, S.K., Blank, C.C., Rosen, S., Wise, R. J.S., Identification of a Pathway for Intelligible Speech in the Left Temporal Zone.- Brain, vol. 123, December 2000, № 12, pp. 2400-2406. Seiler, H. Possession as an Operational Dimension of Language. Language Universals Series, vol.2. Tubingen: Gunter Narr Verlag, 1983. Sieg, E., Siegling, W. Tocharische Sprachreste.1. Leipzig, 1921. Silver, S. and Miller, W. R., American Indian Languages. Cultural and Social Contexts. Tucson: The University of Arisona Press, 1997. Sollors, W. (ed.), Multilingual America. Transnationalism, Ethnicity and the Languages of American Literature. New York and London: New York University Press, 1998. Spitzer, L. Stilstudien. ! Teil. Sprachstile; 2 Teil. Stilsprachen. Munchen: Max Hueber Verlag. 1961. Tyler, L.K., Russell, R. The Neural Representation of Nouns and Verbs: PET Studies.- Brain, vol.124, August 2001, № 8, pp. 1619-1634. Waldinger, R. and Bozorgmehr, M. (eds.). Ethnic Los Angeles New York: Russell Sage Foundation, 1996 Wallraff , B., What Global Language.- The Atlantic Monthly. 2000, № 11. (Digital ed. http://wwww:theatlantic.com/issues/2000/11/wallraff.htm). Wise, R.J.S., Greene, J., Buchel, C., Scott, S.K., Brain Regions involved in Articulation. -Lancet, 353 (9158), March 1999, pp. 1057-1061. Xianlin, J., Winter,W., Pinault, G.-J., Fragments of the Tocharian A Maitreyasamiti-Nataka of the Xinjijang Museum, China. Berlin: Mouton de Gruyter. 1998.
1 Как заметил Есперсен (в речи на Копенгагенском предвоенном съезде лингвистов), "цепь преемственности, соединяющая Панини и Трубецкого, непрерывна". Но пока еще нет хорошей истории научных методов в лингвистике, которая бы подкрепила эту мысль фактами. Одной из наиболее интересных глав могла бы стать посвященная российскому академику Бётлингку (cоавтору знаменитого полного и краткого многотомного санскритского словаря, по первому изданию которого мы все учились). Он не только сделал прекрасный для свого времени перевод санскритской грамматики Панини (до сих пор переиздающийся), но и приложил подобные строгие методы к описанию якутского языка (cр. Блумфилд 1968, с. 32). Это дало результаты, сказавшиеся и на развитии диахронической лингвистики. В частности, индоевропеисты (как Хирт) применили введенное в якутской грамматике Бётлингкa с соответствующими выводами исторического свойства (см. Бётлингк 1989, с. 238-239, 363-366) понятие "неопределенного падежа" (сasus indefinitus), характеризующегося отсутствием окончаний ("бессуффиксальный падеж", Поливанов 1991, с. 395, 403). Со ссылкой на Хирта эту идею по отношению.к древнехеттскому языку развил покойный видный хеттолог Ней (Neu 1979, SS. 182-185). Прямое влияние Панини заметно у создателей дескриптивной лингвистики, ср., напр., о Панини и Блумфилде: Иванов 1988а. Интересно перекрещивание воздействий Панини и порождающей грамматики у П.Кипарского. 2 Шухардт 1950. 3 Утверждение, например, о том, что английские фонемы произносятся со скоростью 10-12/cек (Levelt 1989), должно было бы сопровождаться пояснением, вычислено ли это теоретически или учитывает реальную возможную " упаковку" с их частично параллельным произнесением. О времени по поводу фонем см. интересные цитаты из рукописей Соссюра: Parret 1997, pp.94-114. 4 Иногда с исторической точки зрения в таком едином сочетании, как прагерманские *sk-,*st-, *sp-, где вторая смычная фонема не претерпела обычных изменений, отражена одна исходная фонема (в этом примере - ностратическая аффриката по Илличу-Свитычу), позднее расщепившаяся на две. 5 К числу многочисленных лингвистических достижений Бодуэна де Куртенэ, понастоящему оцененных только узким кругом таких его ближайших учеников, как Щерба и Поливанов, нужно отнести формализованную символическую запись фонетических и (мор)фонологических изменений, которая была им введена в книге "Опыт теории фонетических чередований", изданной в немецком и польском вариантах в конце позапрошлого века и наукой до сих пор как следует не воспринятой.
6 Поливанов 1991, с. 326. 7 Ср. Сепир 1993, с. 299. Представители Пражской и Московской школ фонологии (в частности, мой университетский учитель П.С.Кузнецов, у которого я слушал курс фонологии в 1947г., когда она в официальной печати объявлялась наукой запретной и порождением "белоэмигрантов- Трубецкого и Якобсона) обычно хвалили родоначальника второй из этих школ Н.Ф. Яковлева за то, что (в своих таблицах кабардино-черкесских фонем в начале 1920-х гг.) он переформулировал основные идеи Бодуэна вне психологических терминов. Хотя это помогло их усвоению лингвистами, само по себе такое переформулирование не решает вопроса о неизбежных психологических истоках фонологической интуиции говоряшего, которые как бы выносятся за скобку, а не декларируются, как в психофонетике Бодуэна и Поливанова (позднее примкнувшего к Пражской школе) и у Сепира. 8 См. из многочисленных пока дискуссионных работ, пробующих в свете (еще не всегда точно сфокусированных) методов неинвазивного наблюдения за нормой пересмотреть, уточнить и сузить понимание зоны Брока и других областей мозга, совместно участвующих в управлении речевыми движениями: Wise, Greene, Buchel, Scott 1999. 9 Gannon, Holloway, Broadfield, Braun 1998, p. 221-222, cр. там же о параллельных чертах в соответствующих частях мозга орангутана, что позволило бы отодвинуть возраст "предзоны Вернике" вспять до 13 миллионов лет. Наконец, обнаружение отчасти сходных (но не вполне идентичных) принципов организации восприятия акустических стимулов верхней височной долей у макаки резус в сопоставлении с человеком (Rauscheker, Biao Tian 2000) делает возможным проецировать истоки речевой зоны Вернике и близких к ней областей мозга на еще более ранний период использования первичных сигналов, многие фонетические признаки которых у макаки резус и других обезьян оказались подобными человеческим (см. там же; ср. Бару 1978). 10 Scott, Blank, Rosen, Scott 2000. 11 Ср. Иванов 1988.

12 См. YQ 1.30 1/2 (recto),8; факсимиле рукописи: Xianlin, Winter, Pinault 1998, p. 310. 13 Поздняков 1993, с. 309-362. Пользуюсь случаем высказать признательность К.И.Позднякову за увлекательное обсуждение проблемы субморфов в сентябре 2001-го г. на встрече в Европейском университете в Санкт-Петербурге. 14 Одна из первых попыток описания была сделана Богородицким в кратком варианте его сравнительной грамматики ариоевропейских языков, напечатанном в 1917 г., но уже предвещавшем ту переинтерпретацию индоевропейской падежной системы в духе последующих работ Якобсона, которую И.М.Тронский наметил в своей (недавно переизданной) характеристике общеиндоевропейского состояния. 15 Обзор флексий по диалектам: Гамкрелидзе, Иванов 1984, т. I, c. 379-382; группировка с выделением субморфов, хеттскими, тохарскими и индо-уральскими параллелями: Cop 1979. 16 Greenberg 2000, pp. 139-147; Cop 1979. 17 См. уже Бётлингк 1989, с. 28-29 (со ссылкой на основателя индоевропеистики Боппа); Гамкрелидзе, Иванов 1984, т. I, c. 267-319 (с дальнейшей библиографией). По Стертеванту с этим же "индо-хеттским" элементом связан отразившийся в древнехеттском начальный союз s(u)-, вводящий предложение. В нескольких группах афразиатских языков и в индоевропейских диалектах после отделения от них анатолийских языков к родственной афразийской и ностратической местоименной основе, превращавшейся в анафорическое местоимение 3-го лица, присоединились окончания женского и мужского рода : прасемитcк.- др.-египетск.- кушитск. *s-I "она", *s-u "он" (Ehret 1995, p. 155, N 209, p.487.1); санскрит. s-a "она" (готск. s-o), s-a "он" (готск.s-a).
18 Поливанов 1991, с. 368, 407. 19 Сокращение M.A. (= Master of Arts, приблизительно "магистр искусств") в его фонетическом чтении [emei] есть уже в сатирах Байрона. В древневосточных языках есть аббревиатуры, по семантике соответствующие современным (в частности, названия единиц измерения длины). В других случаях сокращаются часто повторяемые термины в ритуальной и сакральной сфере, как основные элементы хурритских названий печени жертвенного животного в гепатоскопических текстах, откуда они попадают и в их переводы или переложения, например, хеттские. 20 Ср. также скрипземшар (Перцова 1995, с.322) и ряд других комбинаций с полуаббревиатурой- полусложным словом земшар : предземшар с производными (там же. с. 294-295). В предсмертных стихах Маяковского Млечпуть - промежуточное образование между аббревиатурой (ср. Главсевморпуть) и словосложением. Это слово, как и сокращенная морфа Люб- в полуироническом (скомбинированном по образцу чужеземных географических названий) Грен- Лап- Люб-ландия в "Про это", представляет интерес еще и потому, что (по свидетельству, сообщенному мне В.И.Нейштадтом) Маяковский при обсуждении доклада о сложносокращенных словах на заседании Московского Лингвистического Кружка (членом которого он был) резко выступал против порчи языка, ими производимой: поэтому (за исключением немногих пародийных мест) сам он использовал и вводил только такие из них, которые не противоречат принципам русского словообразования, ср. также Винокур 1991, с. 358 и 340. 21 То, что быстрые замены словаря возможны и в так называемых примитивных языках, заметил Р.Диксон, отмечающий частые табуистические запреты всех слов, связанных с умершим человеком, в современных австралийских языках.
22 Соотношение этих двух (фонетической и функциональной) тенденций как причин движения от флексии к анализу несмотря на подробные обсуждения (в том числе и в нашей лингвистической литературе, особенно германистической) остается не вполне ясным. О циклическом характере развития см. ниже, в разделе о грамматикализации. 23 Возможностью все же соотнести древнеиндийский мифологический термин с греческим, критически оценивавшейся Мейе и другими языковедами, увлекался, как он мне рассказывал, покойный литературовед Голенишев-Кутузов (считавший лингвистику своей "скрипкой Энгра"), но его обширный труд на эту тему, принятый его мучителями за шифрованный, погиб в югославской охранке послевоенных лет, где его терзали за связь с Россией. 24 Внутреннее cандхи - a+u-"- o-на стыке частей сложного слова указывает на его цельнооформленность. 25 Ср. Перцова 1995, с.140, 309, 428, 444, там же, с. 243 сложение из основ прилагательных наго-тускло-бедренный. См. у Маяковского Эскадры верблюдокорабледраконьи (Винокур 1991, с. 363). 26 Lewy 1961, SS.96 (.4), 107(.3). 27 Иванов, Поливанов 1930, Поливанов 1991, с. 368-370. 28 Элементы такого рода, Шпейзером в его грамматике названные ассоциативами, встречаются и в хурритском, где, напр., частица прямой речи -an прямо соответсвует хеттск. wa(r), но все же нельзя еще решить, характеризовало ли это явление целый языковой союз древнеближневосточных языков независимо от их генетической принадлежности. 29 Гамкрелидзе, Иванов 1984, т. I. 30 Клитики и частицы составили одну из популярных тем описания в разных школах современной лингвистики, напр,, частицам в современном русском языке были посвящены два выпуска совместного исследования французских и русских ученых (в нем участвовала и Т.М.Николаева). Было бы важно использовать результаты этих работ в типологической характеристике места частиц и их комбинаций и степени и характера их включенности в синтаксические структуры в разных языках мира. 31 Cм. обсуждение возникающих в связи с этим проблем с точки зрения грамматики отношений: Perlmutter 1983. 32 Иванов 1988б. Сравнительно недавно напечатанный в Language статистический обзор использования имен и глаголов в разных языках мира проигрывает в своей достоверности оттого,что в нем совсем не учтены языки типа амазонских с принципиально иными количественными соотношениями. 33 Иохельсон 1934, с. 139, 141; 1919; Вениаминов 1846.

34 Seiler 1983. В частности, так объясняется в свете ностратических сравнений и типологических параллелей то индоевропейское (изначально объектное) спряжение, которое развилось в хеттское спряжение на -mi : Иванов 1981, с. 69-71; Ivanov 2001. 35 Иванов1997. Подтверждение этому взгляду на структуру ирокезских языков можно видеть и в цитируемых в этой статье самых первых записях иезуитов, относящихся к конструкциям этого типа. 36 Ср. идею "деградации сказуемого", превращающегося в определение, уже у Пауля 1960, с.165 и след. 37В ряде индейских языков Северной Америки есть тенденция регулярно заменять прилагательное относительной конструкцией с соответствующим глаголом. 38 Иванов 2001, ср. ak-ki-is-ki-it-ta-ri ku-e-da-as A.NA URU DIDLI HI.A "в городах, в которых умирается" (Гетце переводил "das Sterben herrscht", Gotze 1927, S. 249, Пухвель- "deaths keep ocurring", Puhvel 1984, p.21). 39 Ср. Spitzer 1961, I, SS.201-202, 209 ( полемика со взглядами Бругмана, в специальной работе занимавшегося ролью этого немецкого "нейтрального" местоимения, ср. также Пауль 1960, с.154-157). О подобных "ложных" или фиктивных местоименных субъектах (dummies) c точки зрения грамматики отношений cр. Perlmutter 1983, pp. 101-109. 40 Cм. анализ этих строк в особой статье Шпитцера, посвященной стилистической роли франц. il: Spitzer 1961, I, SS. 204-206. 41 Выражение , переводящее лат. terror antiquus, как и его латинский источник, было популярно у поэтов и художников русского символизма (Вяч.И.Иванов, Брюсов, Бакст).. 42 Иванов 1998, с. 52-58; 2000, с. 180-181. 43 Tyler, Russell 2001. 44 Поппер 1983. 45 Балонов, Деглин 1976. 46 Лотман (ред.) 1983. 47 Хотя квантор общности с нейролингвистической и логической точек зрения выделяется как важнейший элемент семантической структуры, диахроническая лингвистика свидетельствует об отсутствии у него единого древнего выражения в индоевропейском: балто-славянский термин (русск. весь), имеющий соответствие в индо-иранском, противостоит древнему философскому и мифологическому слову, общему для греческого (начиная с микенского pa-na-t-), тохарского (pont-) и южно-анатолийского, тогда как (при возможной связи северно-анатолийскогохеттск. hum-ant- с италийским- лат. omni-s "весь") германский (где словослучайно?- напоминает прасемитское и праафразийское слово, имеющее, правда, отсутствующий в германском согласный *k- в анлауте) и другие языки пользуются словами других корней.
48 Возможно, что при этом важен возраст, потому что многие (если не все) дети проходят период увлечения рифмоподобными связями, но у немногих они остаются главными и преобладают над смысловыми. Вместе с тем в некоторых жанрах (например, гаданиях и предсказаниях) замена смысловых связей чисто звуковыми кажется вполне обычной. 49 McKenzie 1976, pp.54-55, 108,167. 50 Sieg, Siegling 1921, 304-5. Слово оказалось существенным для пьесы "Представление о Встрече с Буддой Майтреей", недостававшие листы которой сравнительно недавно найдены и изданы: Xianlin, Winter, Pinault 1998. 51 H.A. Jashke 1987, p. 47. 52 Emmerick, 1968, p.106, ср. об этимологии J.Bailey 1967, p.264 (предложено сопоставление с осетин. aejjafyn/aejjaeft "догонять, застигать, настигать", ср.: Абаев 1958, I, с. 124-125). 53 Benveniste 1946, pp. 84-85; строки 1472, 1498, 1500, 1503. 54 См. выше об изнашивании морфем как факторе перехода от флексии к анализу. В языках с достаточно длинной обозримой предысторией и письменной историей циклы развития от синтеза (напр., в доисторическом китайском, где еще отражены прасино-тибетские падежи и каузативные морфы глагола) до анализа (в классическом китайском) и снова к синтезу (в двуморфных сложениях типа zen' -m(n' "люди=народ" в байхуа) повторяются в обратном порядке. Поэтому (вопреки Есперсену и Мещанинову) нет оснований предполагать всегда одно направление движения - от синтеза к анализу (или к агглютинации, по Трубецкому представляющей собой оптимальный тип морфологической организации языка). Но отмеченная Трубецким относительная редкость развитых систем склонения (типа северо-восточно-кавказских) могла бы указывать на то, что многие языки мы наблюдаем на этапе (витке цикла), когда склонение заменилось аналитическими формами (что и отмечал Есперсен, из-за ограниченности хронологических рамок, доступных для истории языка в его время, не принявший, однако, во внимание длительности всего периода, на котором можно обнаружить смену разных циклов). 55 Также уже и (в более редких случаях) в значении показателя косвенного объекта: Расторгуева 1966, с. 126-128; Расторгуева, Молчанова, 1981, с. 139-140, 229; Brunner 1977, pp. 148-155. О других современных западно-иранских языках: Расторгуева 1975, с. 191-194. 56 Мейе 1938, с. 355, 209. 57 Мейе1938, c. 208. В этом издании уже упомянуты соответствующие формы хеттского языка, но Мейе еще ничего не знал о древнехеттском. 58 Иванов 1981, с. 19-20 (библиография) 59 Ivanov 2001. Об афразийской реконструкции Ehret 1995, p.111, N97. 60 Старостин 1991. 61 Винокур 1991, с. 358.

62 Hawking 2001. И здесь, как и во многих других местах моего изложения, наиболее адекватные русские примеры можно привести из Хлебникова, который был всего свободнее в использовании ресурсов родного языка: в его научнофантастической прозе понимание будущего и (полуироническое) описание будущего искусства с помощью понятия "нет-единицы" (мнимого числа, ср. Иванов 1998) близко подходит к тем идеям, которые излагает Хокинг. Мнимыми числами как художественной метафорой пользовались в те же годы Замятин (под влиянием книги Флоренского о мнимых числах) и Музиль. 63 Hawking 2001, p. 63. В пределах одного этого предложения описываются две разные модели времени. 64 Hawking 2001, p. 94. 65Hawking 2001, p. 85. 66 McCawley 1988, II. 67 В диахронической перспективе открытое в нейролингвистике последних двух десятилетий приурочение обоих видов знаковых систем к левому (доминантному) полушарию можно пытаться истолковать и как след той глубокой древности, когда язык жестов (у антропоидов ставший основным средством общения) играл еще большую роль и у предков человека. 68 Braun, Guillemin, Hosey, Varga 2001. 69 Ethnologue 2001. 70 См. детали, статистические данные и критическое обсуждение с литературой проблемы: Вахтин 2001; Silver, Miller 1997. 71 По мере исчезновения реальных носителей айнского языка (как и некоторых других, оказывающихся в сходном положении) появляются псевдо-знатоки, знающие десятка два-три слов и несколько фраз, но выступающие с уроками по телевидению и создающие видимость существования языка. 72 См. статистические и другие данные:Wallraff 2000. 73 Когда я занимался хинди в аспирантуре, язык все еще считался одним с урду. Различия, связанные с религиозными, касаются главным образом письменности и лексики (содержащей много персидских и арабских заимствований в урду при значительной санскритизации в хинди).
74 Напр. "Китаб" Милкамановича, копированный в 1781г. и обнаруживающий сочетание белорусских элементов с польскими: Lapicz 1986. 75 Akiner 1978. 76 Программа "Языки Лос Анджелеса" разрабатывается мной в сотрудничестве с аспирантами, студентами и профессорами Университета Калифорнии в Лос Анджелесе на протяжении 1994-2001гг. 77 Lewy 1961, SS. 91-113. 78 Riese 1977. 79 Якобсон 1987. 80 Фон Вригг 1986, с. 515. 81 См. напр., Прайор 1981. Томасон 1981, фон Вригг 1986, с.31, 513-538 и др.
82 См. подробнее о сопоставлении биологической и языковой эволюции в теоретикоинформационных терминах: Monod 1970. Наиболее интересным вопросом сейчас представляется возможность сопоставления "молчащей" части генетического сообщения с аналогичными явлениями в словесном (устном и письменном) общении. 83Шеннон 1963.
84 См. табл.: Иванов 1990а, с. 94. 85 Зализняк 1977; Ельмслев 1965. 86 Уэст 1988; Якобсон 1987. 87 Иванов 1987. 88 Фон Вригг 1986, с.185-186. 89 Код Городской библиотеки Берлина THT 352; текст оригинала, написанного курсивным брахми, можно видеть на сайте TITUS. 3-е слово, образованное от основы, использующейся в им.-вин. п. мн.ч. как супплетивная форма в парадигме тох. B soy "сын", встречается и в "Аранеми-джатаке", Краузе 1959. с.86, 88 (прим.4); по Винтеру оно объясняется из старой редупликации. 90 Перцова 1995, с. 557. 91 Levi-Strauss 1993. 92 Еще задолго до этого интерес к генетике во мне пробудила книга Шрёдингера "Что такое жизнь с точки зрения физики", о которой мне подробно рассказывал М.Л.Левин; вскоре после выхода в свет русского издания мне дал его читать А.С.Есенин-Вольпин, с которым мы подробно тогда ее обсуждали. Кроме того, что мы могли тогда прочитать в научных журналах, ознакомлению с открытием Крика и Уотсона содействовали многочисленные доклады и лекции И.Е.Тамма и других физиков и математиков (А.А.Ляпунова), которые способствовали возрождению у нас генетики. Из старшего поколения генетиков мне довелось знать Тимофеева-Рессовского, Малиновского и Эфроимсона, из нового я был дружен с Кириллом Гринбергом и Виктором Гиндилисом. 93 Первые публикации Кнорозова и его главная книга были оценены только немногими специалистами, как Лаунсбери. Как потом признали, запоздалое принятие открытия Кнорозова (через 30 лет после того, как оно было сделано) объяснялось нездоровым климатом послевоенной истерии и взаимного недоверия. 94 Несколько ранее (примерно тогда же, когда Кобер открыла свои тройки, потом послужившие для построения решетки Вентриса) путем сходных методов к пониманию слоговых структур, фиксируемых в иероглифическом лувийском письме, подошел Гельб. Но окончательная дешифровка этого письма растянулась на несколько десятилетий - до 1973 г. (она явилась итогом работы не одного Гельба, но и еще полдюжины других ученых). Из других южно-анатолийских языков близок к окончательному этапу дешифровки карийский. За ранними шагами в этом направлении Шеворошкина я следил, часто общаясь с ним в те годы до его эмиграции. Из других дешифровочных работ я близко знакомился с продолжением работ Невского по тангутскому. Сам я занимался не столько дешифровкой, сколько сравнительной интерпретацией текстов на материале этрусского (дешифровкой которого, как и близкого к нему лемносского, я занимался в кружке для учеников математической школы в 1975-1976 гг.) и хаттского. 95 Колмогоров, высказавший некоторые идеи в этом направлении еще до выполненных во время второй мировой войны (но опубликованных в первые годы после нее) работ Шеннона (Шеннон 1963), которого он высоко ценил, читал лекцию о теории информации сперва на мехмате МГУ, а потом на сессии Академии Наук весной 1957 г. Он, как и его ученики (в особенности Р.Л.Добрушин, с которым я тогда дружил), интенсивно занимались теорией информации на протяжении всех этих лет, когда мы имели возможность узнавать от них о постоянно делавшихся новых открытиях. 96 Колмогоров 1965, с. 4; 1987, с. 214. 97 К тому времени, когда я игрой судьбы оказался рядом с Бар-Хиллелом в переполненном зале на открытии Международном Съезде Лингвистов в Осло в 1957г., я уже внимательно изучил совместную Карнапа и его работу о семантической информации, до настоящего времени сохраняющей значение как опыт построения такого мира ("описаний состояния"), через который можно оценить объем информации в замкнутых областях. Я достаточно рано ощутил особую близость к сделанному Карнапом и Рейхенбахом; потом близость оказалась буквальной - пространственной : по странной случайности я уже 10 лет как преподаю в том американском университете, который был их последним прибежищем, и в 1995 г. читал почетную "профессорскую лекцию" в серии, где в начале списка лекторов рядом с Шёнбергом (в аудиторном корпусе имени которого состоялась эта лекция) стоит имя Рейхенбаха. 98 В последних своих работах он пробовал понять, в чем должна состоять специфика сравнительно-исторического исследования применительно к изучавшимся им языкам Юго-Восточной и Южной Азии. Быть может теперь можно переформулировать задачу так: если принять, что часть этих языков прошла цикл, превративший их в односложные и одноморфемные, какими средствами можно воостановить предыдущие фазы этого цикла? 99 Одной из наиболее серьезных книг остается описание английского синтаксиса: McCawley 1988, где учтена и долгая традиция логико-лингвистических исследований начиная с Есперсена . Cр. выше о работах Цейтина и Падучевой.

100 Том 1975. 101 Хотя с такой же строгостью математический статус теории информации, возникшей (в том числе и в ранней статье Котельникова) из чисто инженерных проблем передачи по каналам связи, не определен, об алгебраическом переосмыслении теории информации говорил на конференциях ее создатель Шеннон, а Колмогоров в своих последних статьях искал ее логические основания на путях, близких к теории сложности (Колмогоров 1987). 102 Ельмслев 1965; Зализняк 1977. 103 Вейль 1968, с.52-53. 104 Hawking 2001, pp. 85, 98, 181, 196. 105 Число говорящих на эсперанто в мире исчисляется двумя миллионами, что составляет ничтожно малую часть населения Земли.
http://www.gordon.ru/konkurssite/texts/ivvs01.doc

Закладка в соц.сетях