Жанр: Журнал
Статьи и речи. письма разных лет. Собр.соч. Т. 28-30.
...етливым видом; все занавески на его окнах опущены, и он стоял в ряду
бесчувственных соседей, пыльный, душный, оцепеневший в своей невыплаканной
печали. Газеты молчат. Мне кажется, что на них было оказано немалое
давление, прежде чем они согласились не поднимать шума вокруг этой печальной
истории. Голдсуорт утверждает (голос у него при этом скрипучий, а количество
волос на голове намного превышает тот минимум, с которым он мог бы
справиться), что его, то есть покойника, "толкнуло на это не что иное, как
замужество мисс...". Возникал ли среди его пьяных видений смутный облик этой
малопривлекательной особы с оловянными глазами, известно одному только богу.
Фредерик Чепмен, судя по всему, считает, что Симпсон поступил весьма
неучтиво, "зная о предстоящей женитьбе брата" и не отложив своего
самоубийства до завтрашнего дня. Вот и все, что мне известно об этой
кошмарной истории.
Сегодня утром, по дороге с вокзала, я повстречал толпу любопытных,
возвращавшихся после казни Уолтуортского убийцы. Виселица - единственное
место, откуда может хлынуть подобный поток негодяев. Я без всяких
преувеличений считаю, что один только их вид способен довести человека до
дурноты.
В Тэвисток-хаусе сегодня идет уборка, после чего он поступит в
распоряжение нового владельца. Должен сказать, что этот последний ведет себя
во всех отношениях безупречно и что я не могу припомнить другого случая,
когда я вел бы денежные дела со столь разумным, приятным и сговорчивым
человеком.
В настоящее время я весь изукрашен одной из своих нелепейших, не
поддающихся никакому описанию простуд. Если бы Вам пришлось внезапно
перенестись с Мыса Горн на Веллингтон-стрит, то, обнаружив здесь некое
жалкое существо, скрюченное, со слезящимися глазами, шмыгающее распухшим и
красным носом, Вы едва ли узнали бы в нем некогда веселого и блистательного
и проч. и проч.
Все остальное здесь вполне благополучно. Отчеты о делах Вам посылает
Голдсуорт. Сегодня заходил Уилки, он на неделю едет в Глочестершир. В
редакции не повернуться от старых гардин и чехлов, привезенных из
Тэвисток-хауса; вечером сюда зайдет Джорджина, чтобы разобрать их и большую
часть подвергнуть изгнанию. Мэри в восторге от красот Дункельда, но
чувствует себя неважно. Адмирал* (Сиднем) завтра отправляется сдавать
экзамен. Если он сдаст его без отличия, то я уже ни в кого больше не буду
верить, и тогда берегитесь, как бы и Вам не утратить свое доброе имя. Вот,
право же, и все мои новости, если не считать того, что я разленился и что
Уилки будет здесь обедать в следующий вторник для того, чтобы потолковать со
мной о рождественском номере.
Передайте мой сердечный привет миссис Уилс и спросите ее, одобряет ли
она ношение шляп, на что она, разумеется, ответит утвердительно.
Вчера на лужайке в Гэдсхилле я сжег все письма и бумаги, скопившиеся у
меня за двадцать лет. От них повалил густой дым, словно от того джина, что
вылез из ларчика на морском берегу; и поскольку я начал это занятие при
чудесной погоде, а заканчивал под проливным дождем, у меня возникло
подозрение, что моя корреспонденция омрачила лик небесный.
Преданный Вам.
Засвидетельствуйте мое почтение мистеру и миссис Новелли. Только что
послал за "Глобусом" *. Никаких известий.
<> 110 <>
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ
Гэдсхилл,
6 октября 1860 г.
...То обстоятельство, что я пожертвовал "Большими надеждами", отразится
только на мне *. Положение "Круглого года" во всех отношениях достаточно
прочно, чтобы ему угрожала большая опасность. Падение нашего тиража
невелико, но мы уже достаточно увязли, публикуя повесть, лишенную всякой
жизненности, и нет никакой надежды, что сокращение подписки приостановится;
напротив, оно скорее увеличится. Если бы я взялся написать повесть на
двадцать выпусков, я бы лишил себя возможности в течение добрых двух лет
писать что-нибудь для "Круглого года", а это было бы чрезвычайно опасно. С
другой стороны, начиная печатать ее в журнале сейчас, я явлюсь именно в тот
момент, когда я больше всего нужен, и, если за мною последуют Рид * и Уилки,
наш курс весьма прекрасным и обнадеживающим образом определится на два-три
года...
<> 111 <>
Редакция журнала "Круглый год",
суббота, 6 октября 1860 г.
Дорогой Левер,
Должен сделать Вам одно деловое сообщение, которое, боюсь, едва ли
будет для Вас приятным. Лучшее, что я могу сказать с самого начала, это
следующее: оно неприятно мне лишь потому, что вынуждает меня писать это
письмо. Других неудобств или сожалений оно мне не доставляет.
Публикация "Поездки на один день" быстро и неуклонно приводит к падению
спроса на наш журнал. Я не могу положительно утверждать, что для читателей и
для публикации в журнале Ваша повесть слишком бесстрастна и логически
последовательна, но она не захватывает. Вследствие этого тираж падает, а
подписчики жалуются. Три или четыре недели подряд я ожидал, не появится ли
какой-нибудь признак одобрения. Самого малейшего признака было бы
достаточно. Но все отзывы имеют прямо противоположный смысл, и поэтому я
вынужден был задуматься над тем, что делать, и написать Вам.
Сделать можно только одно. Я начал книгу, которую хотел издать
двадцатью выпусками. Я должен оставить этот план, отказаться от прибыли
(поверьте, что это весьма серьезное соображение) и приспособить свою повесть
для "Круглого года". Она должна появиться на страницах журнала как можно
скорее, и, следовательно, публикация ее должна начаться в номере от 1
декабря. Таким образом, пока Ваша повесть не будет окончена, мы должны будем
печататься вместе.
В этом и состоит суть дела. Если допустить в течение слишком долгого
времени неуклонное падение тиража, то будет очень, очень, очень трудно
поднять его снова. Эти трудности нам не грозят, если я теперь же приму меры.
Однако без этого положение, несомненно, станет серьезным.
Умоляю Вас, поверьте, что это могло бы случиться с любым писателем. Я
шел на большой риск, оставляя Уилки Коллинза в одиночестве, когда он начал
свою повесть. Но он вызвал к ней необходимый интерес и добился большого
успеха. Трудности и разочарования, связанные с нашим делом, огромны, и
человек, который преодолевает их сегодня, завтра может пасть под их
бременем.
Если б только я мог повидаться с Вами и без стеснения высказать все, о
чем так тягостно писать, мне было бы гораздо легче выполнить эту задачу.
Если бы, сидя рядом с Вами у камина, я мог подробно разобрать особенности
этого случая и объяснить Вам, как мало в нем настоящих причин для
разочарования и обиды, я бы задумывался об этой трудной задаче не больше,
чем отправляясь на одну из своих обычных прогулок. Но я так ценю Вашу дружбу
и такого высокого мнения о Вашем великодушии и деликатности, что мне тяжело,
трудно, невыносимо писать это письмо! Более того, я несу его на своих
плечах, как бремя Христиана *, и не сниму до тех пор, пока не получу от Вас
бодрого ответа. И поэтому даже то обстоятельство, что я его уже написал, не
может служить облегчением.
Если бы я сейчас попытался отклониться от этой темы, я бы все равно
невольно вернулся к ней. Поэтому не буду пытаться и не добавлю больше ни
слова.
Поверьте, дорогой Левер, что я всегда остаюсь
Вашим искренним и верным другом...
<> 112 <>
Редакция журнала "Круглый год",
среда, 16 января 1861 г.
Уважаемый сэр!
Я с удовольствием встретился бы с Вами раньше, но я был нездоров,
находился под наблюдением врача и потому не мог располагать своим временем.
В начале будущего месяца я намереваюсь вместе с семьей приехать в город
на время лондонского сезона. В будущую среду в два часа я буду счастлив
видеть Вас в редакции, если Вы никуда не уедете.
Вашу книжечку об устрицах я прочитал с большим удовольствием; она
кажется мне чрезвычайно занятной. Главное возражение (с точки зрения нашего
журнала) против прилагаемой рукописи можно сформулировать следующим образом:
Она содержит слишком много рассуждений но поводу предмета и слишком
мало о самом предмете. Всякий знает, что такое "Коммивояжер", и нет никакой
необходимости это объяснять. Мы можем поместить серию очерков лишь в том
случае, если каждый из них представляет собой нечто законченное или почти
законченное. "Коммивояжер" не кажется мне привлекательным заголовком. Я
недавно закончил первую серию очерков, озаглавленную "Путешественник не по
торговым делам"; "Путешественник по торговым делам" тоже часто
использовался. Наконец, в "Домашнем чтении" продолжительное время (насколько
я помню, два или три года) публиковалась серия под названием "Странствующий
англичанин". Поэтому я боюсь, как бы Вы не пошли по тому же пути. Однако до
тех пор, пока я не просмотрю хотя бы один законченный очерк, я не берусь
ничего утверждать. Прошу прощения, но я должен добавить: я не верю и никогда
не верил, что кто-либо (в том числе и я сам) способен писать для публики в
спешке и без большого труда.
Мне доставило бы искреннее удовольствие получить любое письмо нашего
друга Хоукинса - независимо от того, каким числом оно датировано.
Остаюсь, дорогой сэр, искренне Ваш.
<> 113 <>
У. Ф. Де СЭРЖА
Редакция журнала "Круглый год",
пятница, 1 февраля 1861 г.
Дорогой Сэржа,
Вы, конечно, прочли в газетах о нашей суровой английской зиме. В
Гэдсхилле стоял такой ужасный мороз, что даже в нашей теплой столовой на
рождество было невыносимо холодно. В то утро в моем кабинете, долгое время
после того, как в камине жарко запылали дрова и уголь, термометр показывал
не знаю сколько градусов ниже нуля. Замерзла ванна, замерзли все трубы, и на
пять-шесть недель все обледенело. В спальне замерзла вода в кувшинах, и они
разлетелись вдребезги. Обледенел снег па крыше дома, и его с трудом удалось
счистить топорами. Обледенела моя борода, когда я выходил из дому, и я не
мог отодрать ее от галстука и сюртука, пока не оттаял у огня. Мои сыновья и
добрая половина офицеров, живущих в Чатаме, беспрепятственно проехали на
коньках до Грейвсенда - в пяти милях отсюда - ив течение месяца еще не раз
ездили туда. Наконец наступила оттепель, и все затрещало, закапало,
разбухло, размокло и расползлось. После этого нас постигло небольшое
бедствие по милости наших слуг: повар (в костюме для верховой езды) и конюх
(во фраке и с булавкой в галстуке), когда нас не было дома, оседлали наших с
Мэри лошадей и во весь опор носились по окрестностям. Когда же я вернулся
домой в прошлую субботу, то удивился, почему это у лошадей такой жалкий вид,
и, обеспокоенный, осмелился обратиться за разъяснением к вышеозначенному
конюху, который высказал мнение, что "им-де не след застаиваться". Сейчас мы
собираемся переехать в город до середины лета. Продав Тэвисток-хаус, чтобы
развязать себе руки, я снял прелестный меблированный дом на Ганновер-террас,
3, Риджент-нарк. Я выбрал это место, разумеется, ради дочери. У меня здесь
очень хорошая и светлая холостяцкая квартира, за которой смотрит старый
слуга, в своем роде незаменимый человек, мастер на все руки: и превосходный
столяр, и отличный повар, да к тому же он прослужил у меня двадцать три
года.
Сейчас в Англии самая большая сенсация - американские дела. Беру на
себя смелость утверждать, что вооруженная борьба продлится недолго и вскоре
уступит место какому-нибудь новому соглашению между Северными и Южными
штатами, но пока что манчестерские фабриканты испытывают все возрастающую
тревогу *.
Положение дел в Италии, пожалуй, не слишком обнадеживает. Испытывая
чувство естественной симпатии к угнетенному итальянскому народу и
естественное отвращение к папе и Бурбону (весь мир сыт по горло этими
пережитками), я согласен с Вами относительно Виктора-Эммануила, но боюсь,
что итальянцы на юге окончательно деградировали. Все же объединение Италии
будет иметь огромное значение для мира на земле и послужит камнем
преткновения на пути Луи Наполеона, которому это очень хорошо известно.
Поэтому надо отстаивать идею объединения, какой бы безнадежной она ни
казалась.
Мой старший сын, только что вернувшийся из Китая, был узнан Генри
Таунсхендом в Марселе и с триумфом доставлен последним на квартиру
Таунсхендов. Погода была отвратительная - снег, слякоть, и Марсель был, как
и всегда, просто невыносим. Мой сын не мог остановиться у Таунсхендов, так
как отправлялся дальше курьерским поездом. Вот что он рассказывает: "Я был у
них и видел, как он обедает. Он ел баранью ногу и был ужасно простужен". Вот
и все, что мне удалось из него вытянуть.
Дела с журналом идут превосходно, и "Большие надежды" имеют огромный
успех. Я взял своего третьего сына (крестника Джеффри) в редакцию. Если не
ошибаюсь, у него прирожденный вкус и способности к литературе, работа в
редакции ему по душе и будет для него полезна, тем более что он готовится
стать адвокатом *. Мне ведь предстоит показать Вам Лондон, и мы будем
обедать en garcon {По-холостяцки (франц.)} то здесь, то там, а я так и не
знаю, с чего нам начать. Не далее как вчера я вышел из дома в полдень и
решил прогуляться до парламента. День был такой солнечный и теплый, что,
когда я подошел к Вестминстеру, мне захотелось продолжить путь вдоль
Милбэнка, чтобы посмотреть на реку. Я прошел три мили по великолепной
широкой эспланаде; то и дело передо мной возникали огромные фабрики,
железнодорожные станции и еще бог знает какие сооружения, я проходил мимо
совершенно незнакомых мне красивых улиц, которые начинались у самой реки. В
те времена, когда я катался на лодке по Темзе, на этом берегу были одни
пустыри да овраги, то там, то здесь виднелся трактир, ветхая мельница,
фабричная труба. С тех пор я ни разу не был здесь и не видел, как менялся
облик этих мест, хотя я всегда считал, что знаю этот довольно большой город
не хуже любого лондонца...
<> 114 <>
Ганновер-террас, 3,
воскресенье, 12 мая 1861 г.
Дорогой Бульвер-Литтон,
Просмотренные Вами гранки я получил только вчера, и вчера же вечером
сел их читать. Прежде всего должен сказать Вам, что не мог от них оторваться
и вынужден был продолжать чтение в постели до тех пор, пока не впал в
какое-то весьма смутное состояние. Сегодня утром я снова принялся за гранки
и перечитал их с величайшим вниманием.
Я не скажу ни слова ни о красоте и силе Вашего произведения, ни об его
оригинальности и смелости, ни о поразительном мастерстве интриги. Ограничусь
лишь Вашими опасениями и вопросом о том, имеется ли для них достаточно
оснований.
По поводу опасений я, ни минуты не колеблясь, окажу, что они решительно
ни на чем не основаны. Здесь я ни в коей мере с Вами не согласен. Я уверен,
что те читатели, которые никогда не напрягали свой ум (а возможно, им нечего
было напрягать), стараясь раскрыть странные тайны нашего сознания, о
существовании коих мы более или менее догадываемся, воспримут Ваши чудеса
как своеобразное оружие из арсенала художественного творчества и склонятся
перед искусством, с каким это оружие было использовано. Даже на разумные
существа чудесное действует очень сильно, а ведь люди этого толка не
привыкли получать чудесное из таких умелых рук, как Ваши. Читателей более
впечатлительных повесть (я в том уверен) совершенно очарует. Читатели,
обладающие некоторой долей воображения, некоторой долей скептицизма, а также
некоторой долей знаний и образования, надеюсь, сочтут повесть полной
причудливых фантазий и любопытных теорий, найдут в ней неожиданные отклики
на свои собственные мысли и раздумья, увидят в ней чудеса, которые мастер
имеет право вызывать. В последнем замечании, думается мне, и состоит суть
дела. Если бы Вы были лишь учеником Чародея, а не самим Чародеем, эти
всесильные духи взяли бы над Вами верх, но раз Вы - Чародей, они не могут
этого сделать, и Вы заставляете их служить своим целям. *
В диалоге кое-где встречаются выражения, которые (опять-таки лишь из-за
Ваших страхов) было бы лучше убрать; кроме, того, мне кажется, что видение в
музее (слово "видение" я употребляю за неимением более удачного) следовало
бы сделать немного менее непонятным. Я бы не говорил этого, если бы тираж
журнала был ниже, чем тираж "Таймса", но, поскольку он, очевидно, на
несколько тысяч выше, я вынужден это сказать. Я также хотел бы предложить
поставить после заглавия два слова - "романтическая история". Это до
нелепости легкий способ преодолеть Ваш страх перед дураками, но, мне
кажется, способ этот будет весьма действенным.
Я думал над заглавием, и оно мне не нравится. Вот некоторые варианты,
которые пришли мне в голову:
Стальная шкатулка.
Пропавшая рукопись.
Замок Дерваль.
Вечная молодость.
Волшебство.
Доктор Фенвик.
Жизнь и смерть.
Четыре последних кажутся мне наилучшими. Против "Доктора Фенвика" можно
было бы возражать, так как уже был "Доктор Антопио" и, кроме того, имеется
книга Дюма, которая подкрепляет это возражение. "Фенвик" кажется мне
недостаточно броским. По-моему, более броское заглавие возьмет нашего
английского быка за рога и до некоторой степени успокоит Ваши страхи, ибо
возвестит о появлении повести с освещенной газовым светом мостовой
Брентфорд-роуд.
Заглавие - это первое, о чем нужно условиться, и чем скорее, тем лучше.
Уилсу уже пора передать свои объявления в типографию. Приготовления,
необходимые для этого в нашей стране, чрезвычайно сложны и требуют очень
много времени.
Для еженедельных выпусков деление повести на части нередко приходится
коренным образом менять, хотя впоследствии Вы, разумеется, можете разделить
книгу на главы, как сочтете нужным. Например, первую главу я бы кончил на
третьей гранке словами: "...и по жутким улицам, освещаемым жуткой луной, я
возвратился в свое уединенное жилище". Остаток Вашей первой главы можно было
бы сделать главою II, и этим закончить первую еженедельную порцию.
Мне кажется, что в силу необходимости и опыта я понаторел в этом деле
и, быть может, Вы не станете возражать, если я буду внимательно следить за Искренне Ваш.
<> 115 <>
Редакция журнала "Круглый год",
среда, 15 мая 1861 г.
Дорогой Бульвер-Литтон,
Сегодня - день, который я провожу в редакции. Поэтому я отвечаю на Ваше
письмо отсюда, немедленно пошлю за Вашей рукописью и здесь же ее прочитаю. Я
неплохо разбираюсь в почерках и так хороню изучил Ваш, что, надеюсь, чтение
не составит для меня большого труда.
Вашу первую просьбу я уже предвосхитил. Я сам прочитал гранки одной
женщине, которой я всецело доверяю (я нередко читал ей свои собственные
гранки) и чью интуицию и такт я высоко ценю. Она обнаружила величайший
интерес и не высказала никаких опасении.
Уилс - человек отнюдь не талантливый, и, поскольку его литературные
вкусы достаточно банальны, он может представлять большую часть наших
читателей. Более того, он уже имеет двенадцатилетний ежедневный опыт
совместной работы со мной. Он тоже очарован Вашей повестью и не мог от нее
оторваться. Он нисколько не боится за повесть и уверен, что она вызовет
сенсацию. Он сказал мне следующее: "Может быть, сэру Эдварду стоило бы
расширить повесть. Тогда он мог бы сильнее подчеркнуть сверхъестественные
мотивы, дополнив их некоторыми новыми штрихами психологии и обыденной
жизни". Вот и все.
Уилки Коллинз уже три года мой партнер по журналу, и я всецело ему
доверяю. Я не буду ему ничего говорить, а просто дам сегодня гранки, посажу
его перед собой и посмотрю, как он будет их читать, пока я буду читать Вашу
рукопись. Я зайду к Вам в четыре часа дня, если Вы до тех пор не сообщите
мне, что Вас не будет дома. Завтра я вернусь к своей собственной повести и
поэтому хотел бы видеть Вас сегодня.
Всегда искренне Ваш.
<> 116 <>
Редакция журнала "Круглый год",
среда вечером, 28 августа 1861 г.
Дорогой Морли,
За обедом я прочитал в "Таймсе" статью, или, вернее, стряпню продажного
писаки о Пяти портовых городах *.
Я просто не переношу отвратительных выражении вроде "обходительность
милорда покорила все сердца" или "он совершенно проникся духом своей
должности" и тому подобное. Независимо от моей твердой уверенности, что для
Англии очень вредно и опасно сотворить себе кумира из человека, заведомо
лишенного убеждений и совести *, я думаю, что литература существует для
более высоких целей. Меня тошнит при мысли, что человек, имеющий голову па
плечах, может выказать какой-либо интерес к тому, что этот лорд держится за
мертвые кости древней должности, которой давно пора бы сгнить. У меня нет
под рукой печатного экземпляра, но ради бога и ради всех нас вычеркните
Лорда Губернатора и замените его каким-нибудь другим термином, который не
отдавал бы так отвратительно придворным календарем.
Желаю Вам воздать должное своим собственным мужественным книгам, а нам
обоим в ближайшие дни приветствовать друг друга на Елисейских полях!
Я знаю, что в статье не говорится, зачем она написана. Тем большей
низостью с моей стороны было бы, если б я ее поместил.
Искренне Ваш.
<> 117 <>
Гостиница "Квинс-Хэд", Ньюкасл-на-Тайне,
среда вечером, 20 ноября 1861 г.
Дорогой Бульвер-Литтон,
Сегодня вечером я очень внимательно прочитал Э 19 и 20. У меня нет
никаких сомнений насчет нового материала - с точки зрения здравого смысла,
красоты и развития сюжета повести он, безусловно, представляет значительное
улучшение. Все эти разнообразные аспекты дадут новую и в то же время весьма
поучительною пишу для размышлений.
Я ничуть не сомневаюсь, что читатель вполне достоин всего, что будет
ему достойно представлено.
Однако, обращаясь к столь широкой публике, весьма желательно по
возможности избегать примечаний. Содержание их лучше включать в текст -
столь широкая публика неизбежно будет читать повесть небольшими частями, и
поэтому чрезвычайно важно, чтобы в них содержалось как можно больше
материала. Просто удивительно, до чего трудно заставить большинство людей
обращаться к примечаниям (которые они неизменно считают перерывами в тексте,
а отнюдь не его усилением или разъяснением).
Преданный Вам.
Правильна ли первая ссылка на книгу Аберкромби "Силы интеллекта"? Вы,
конечно, понимаете, что здесь я лишен возможности это проверить. Не кажется
ли Вам, что, цитируя Гибберта, следовало бы упомянуть заглавие его книги?
Если я не ошибаюсь, она называется "О философии привидений".
Я собираюсь вернуться домой дня за два до рождества. Если Вы хотите
написать мне раньше, все письма, адресованные в редакцию, будут немедленно
переправлены сюда. Однако могу сообщить Вам, что всю будущую неделю (со
вторника 26 ноября до понедельника 2 декабря включительно) я проведу в
гостинице "Ватерло" в Эдинбурге, а следующую неделю (со вторника 3 декабря
до субботы 7 включительно) - в гостинице Кэрика в Глазго.
<> 118 <>
Карлайл, среда, 11 декабря 1861 г.
Дорогой Уилс,
Я против стихотворения. В нем нет ничего хорошего, оно преисполнено
самодовольства и мрачно, а это противоречит духу рождественского номера.
Человека, называющего себя Поэтом с большой буквы, право же невозможно
терпеть в наше время - особенно, если он вовсе не таков.
N мне тоже не нравится. По той же причине, по какой мы включаем в
рождественский номер только рождественский материал, мы должны - если можно
- избегать его в обычном номере. Я делаю эту оговорку потому, что у Вас
может ничего не оказаться под рукой. Но это произведение мне не нравится, и
я предпочел бы поместить что-нибудь другое.
Едва ли можно оценить книгу мистера Спенса ниже, чем это сделал Морли.
Костелло очен
...Закладка в соц.сетях
