Жанр: Журнал
Статьи и речи. письма разных лет. Собр.соч. Т. 28-30.
... духа? Может быть, да, но лишь отчасти. Признаться, я чувствую,
что скелет в моем домашнем шкафу * причиняет мне все больше и больше
беспокойства.
<> 42 <>
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ
Париж, 1856 г.
Недавно у меня был Б. и среди прочего рассказал мне об удивительном
приключении, которое произошло с ним три года назад менее чем в тысяче миль
от моей "собственности" в Гэдсхилле. Он жил тогда в дешевой гостинице и
однажды, когда он работал над этюдом, мимо в открытом экипаже проехал
какой-то господин с дамой. На следующий день Б. опять писал свой этюд, сидя
на том же месте, и тот же экипаж снова проехал мимо. А на третий день этот
господин остановил лошадей, подошел к нему и представился: любитель
искусств, проживает вон в том большом доме, быть может, известном В.; учился
в Оксфорде, девонширский сквайр, но по семейным причинам в своем поместье не
живет; будет рад, если Б. завтра у него отобедает. Б. принял это приглашение
и не замедлил обнаружить, что у его хозяина прекрасная библиотека. "Она к
вашим услугам, - сказал сквайр, которому Б. уже успел рассказать о себе и
своих занятиях. - Используйте ее и как автор, и как художник. А то ею никто
не пользуется". Он прогостил там _шесть месяцев_. Дама оказалась любовницей
сквайра, двадцатипятилетней красавицей, которая успела уже спиться. Сам
сквайр - пьяница и распутник, лишенный даже подобия совести, но при этом
образованнейший человек, полиглот и ученый богослов.
Эти шесть месяцев у него гостили еще двое сумасшедших. Один из них
хороню известен здесь в Париже: он всегда носит в грудном кармане пунцовый
шелковый чулок, в котором содержится зубная щетка и внушительная сумма в
звонкой монете. Другой - университетский приятель сквайра, промотавший свое
состояние. У него была неутолимая жажда, и по ночам он прокрадывался в
столовую и осушал содержимое всех графинов... Б. прожил там так долго
потому, что какое-то дьявольское любопытно подстрекало его посмотреть, чем
все это кончится... В доме сквайра не водилось ни чая, ни кофе, да и вода
там бывала редко. Признавались только три напитка: пиво, шампанское и
коньяк. Завтрак: баранья нога, шампанское, пиво и коньяк. Полдник: баранья
лопатка, шампанское, пиво и коньяк. Обед: всевозможные изысканные блюда
(годовой доход сквайра - семь тысяч фунтов), шампанское, пиво и коньяк. В
свое время сквайр женился на женщине легкого поведения, затем они разошлись,
но от этого брака родилась дочь. Назло отцу мать привила ей всевозможные
пороки. Эта тринадцатилетняя девочка раз в месяц приезжала домой из
пансиона. Пересыпает свою речь ругательствами и пьет без просыпу. Когда они
ездили кататься в двух открытых экипажах, пьяная любовница вес время
вываливалась из одного, а пьяная дочь - из другого. В конце концов пьяная
любовница совсем спалила спиртом свой желудок и начала умирать на диване. Ей
становилось все хуже, и она то бредила о чьем-то заведении, где когда-то
обитала, то вопила, что вырвет у кого-то сердце из груди. Наконец она умерла
на диване, и после похорон гости разъехались кто куда. Несколько месяцев
тому назад Б. встретил в Брайтоне человека с пунцовым шелковым чулком и
узнал, что сквайр умер "от разбитого сердца", а его университетский приятель
- от белой горячки, и дочь унаследовала все состояние. Б. сообщил мне всю
эту историю, которой я безусловно верю, без всяких прикрас - так же просто и
безыскусственно, как я рассказал ее Вам...
...Помните, некоторое время тому назад я говорил, как меня удивляет то,
что "Робинзон Крузо" - книга, пользующаяся огромной популярностью, - еще ни
у кого не вызвала ни смеха, ни слез. - Я только что перечитал ее, освежаясь
у источников английской мудрости, и берусь утверждать, что во всей мировой
литературе нет более разительного примера полного отсутствия даже намека на
чувство, чем описание смерти Пятницы. Бессердечность такая же, как в "Жиль
Блазе", но иного порядка и куда более страшная. Вторая часть вообще никуда
не годится. Некоторые места второй части "Дон-Кихота" даже лучше, чем
первая. Но вторая часть "Робинзона Крузо" не заслуживает ни одного доброго
слова хотя бы потому, что в ней выводится человек, чей характер ни на йоту
не изменился за тридцать лет пребывания на необитаемом острове, - более
вопиющий недостаток трудно придумать. А все женщины Дефо - супруга Робинзона
Крузо, например, - удивительно скучные особы мужского пола, наряженные в
юбки; вероятно, и сам он был на редкость сухим и неприятным субъектом - я
имею в виду Дефо, а не Робинзона. Гольдсмит (я только что вспомнил)
придерживался точно такого же мнения.
...Леди Франклин прислала мне все мемуары Ричардсона: мне кажется, я в
жизни не встречал ничего более благородного, чем та верная дружба и любовь,
которую Ричардсон питал к Франклину *. При мысли о ней сердце преисполняется
святой радостью...
<> 43 <>
Елисейские пола, Париж,
воскресенье утром, 27 апреля 1856 г.
Дорогой Уилс,
<> Д. Ч.* <>
Возвращаю корректуру 320-го номера и прилагаю к ней свою статью,
которую надо напечатать в самом начале.
Это даст Вам возможность избавить номер либо от "Булонского постоя",
либо от "Рассказа о Карманном архипелаге". Оба они очень слабы, а последний
к тому же - слишком расплывчат для того, чтобы быть напечатанным у нас.
Да и "Воскресенья мистера Дити" скучны до невероятности. В них ведь
просто-напросто ни о чем не говорится. И как всегда бывает с такой рыхлой и
6есцветной чертовщиной, автор берется рассуждать о важнейших вопросах, а
толку никакого, да и впечатления ни малейшего. Я скорее соглашусь пообедать
старой перчаткой, чем стану жевать этакую вываренную литературную телятину.
Статью об эпидемиях поместите как можно ближе к началу (там где обычно
печатаются стихи) - она не лишена остроты.
В составленном Вами оглавлении я встретил некое кабалистическое слово,
которое показалось мне похожим на "Прозвища". Статьи с таким названием я не
получал.
Что касается Гильдии, то положение, разумеется, прежде всего должно
быть обсуждено Форстером, Вами и мною. Затем (если мы уясним себе план
действий) надо будет созвать совещание.
Мои планы
заключаются в следующем. Наши снимаются с якоря, а работать, сидя в
самой гуще домашних неурядиц, я не в состоянии. Покинуть Тэвисток-хаус
раньше следующей субботы семейство Хогартов не намерено, у меня же нет
больше сил наблюдать их идиотизм. (Думаю, что созерцание Хогартов во время
завтрака нанесло уже немалый урон моему здоровью.) Поэтому я намерен во
вторник в восемь часов уехать с почтовым поездом в Дувр и остановиться там в
"Корабле" (где, надеюсь, я смогу работать в первой половине дня) и вернусь в
субботу утром. Из чего следует, что мой адрес: гостиница "Корабль", Дувр.
Прибуду туда я, очевидно, во вторник к обеду и, без всякого сомнения, тотчас
или очень скоро либо встречусь с Вами, либо получу Ваше письмо.
Всегда преданный.
Р. S. Только что получил Ваше письмо. Вы слишком близко приняли к
сердцу мое недовольство, вернее, Вы ошибочно сочли себя его причиной. Я
описал Вам номер так, как описал бы его самому себе. Не более того. Все его
недостатки меня глубоко огорчают, и это настроение сообщилось моему перу.
Мне вообще свойственно (хотя Вы, возможно, не обращали на это внимания)
выражать свои мысли резко.
Воспряньте духом, моя правая рука!
<> 44 <>
Тэвисток-хаус,
1856 г.
...Мне думается, нет смысла превращать "Историю одного самоистязания"
*, над которой я много работал, в письменное признание. Однако я полагаю,
что из нее удастся сделать самостоятельную главу - таким образом я смогу
избежать кавычек. Как по-вашему, не будет ли это более удачным? Я твердо
уверен, что Филдинг - да и Смоллетт тоже - прибегал к вставным новеллам
потому, что порой бывает совершенно невозможно ввести содержащуюся в такой
новелле идею в основной текст (которую тем не менее как-то ввести надо),
если только не исходить из предположения, что читатель наделен романтическим
воображением в той же мере, как и сам писатель. Мне казалось, что с мисс
УЭЙД мне удалось достигнуть чего-то нового: настолько связать вставную
новеллу с самим произведением, чтобы она стала неотделимой от основного
сюжета, чтобы кровь романа циркулировала по ним в равной степени. Но, судя
по Вашим словам, я могу предположить только, что мне это не совсем
удалось...
<> 45 <>
Вилла де Мулино, Булонь,
вечер субботы, 5 июля 1856 г.
Дорогой Лэндер,
Я так часто беседую с Вами в моих книгах и так редко пишу письма,
помимо тех, которые я должен писать и за которые сажусь без всякого
удовольствия, что мне даже страшно подумать о том, сколько времени прошло с
тех пор, как мы в последний раз обменялись письмами. Некогда я сегодня за
обедом болтал с Вашим тезкой *, я вдруг решил отправиться, как только мы
встанем из-за стола, к себе в комнату и написать: "Дорогой Лэндер, как Вы
поживаете?" - ради удовольствия получить ответ, написанный Вашей собственной
рукой. А что Вы мне пишете, и пишете часто, я знаю и так. Иначе чего ради
стал бы я читать "Экзаминер"?
Мы жили в Париже с мая по октябрь (я, собственно говоря, метался между
Парижем и Лондоном) и благодаря счастливой случайности узнал там, что Ваш
крестник совсем оглох. Я немедленно обратился к главному врачу тамошнего
приюта для глухонемых (одному из лучших специалистов в Европе), он продержал
мальчика в больнице целых три месяца и отнесся к нему с величайшей заботой и
вниманием. Теперь он совсем вылечился, блестяще сдал школьные экзамены,
вернулся домой с триумфом, привезя с собой награду, и "получил право" вскоре
после пасхи сдавать экзамены для Индии. Раз для него уже есть гам место, он,
вероятно, отправится туда, как только сдаст их, и причастится неведомой
жизни "в глубине страны" прежде, чем хорошенько сообразит, что живет, - а
это поистине высокая степень познания.
И там же, в Париже, я увиделся с Маргерит Пауэр * и маленькой Нелли;
они живут с матерью и хорошенькой сестрой в очень маленькой и чистой
квартирке и трудятся не покладая рук (как сказала мне Маргерит), чтобы
как-то прожить. Все, что я видел, преисполнило меня глубоким уважением к ним
и воскресило нежные воспоминания о Гор-хаусе. Они через месяц приедут к нам,
чтобы отдохнуть две-три недели в деревне. Мы много разговаривали о Гор-хаусе
и о связанных с ним счастливых часах; и я без всякого лицемерия могу
сообщить Вам, что ни о ком они не вспоминали с такой нежностью и любовью,
как о Вас. Маргерит все еще красива, хотя года два-три тому назад она болела
оспой и при дневном свете на ее лице заметны оспины. Бедняжка Нелли (самая
умная и наблюдательная из них) - очень милая и рассудительная женщина, но
неудачный брак наложил на ее лицо печать заботы, не идущей ее годам. Вскоре
должна приехать и Мэри Бойль,
Я только что писал Форстеру о том, каким замечательным доказательством
силы чистой правды является тот факт, что одна из самых популярных книг на
свете никого не заставила ни смеяться, ни плакать. Думаю, я не ошибусь,
сказав, что в "Робинзоне Крузо" нет ни одного места, которое вызывало бы
смех или слезы. В частности я считаю, что еще не было написано ничего
бесчувственнее (в прямом смысле этого слова) сцены смерти Пятницы. Я часто
перечитываю эту книгу, и чем больше я задумываюсь над упомянутым фактом, тем
больше меня удивляет, что "Робинзон" производит и на меня, и на всех такое
сильное впечатление и так восхищает нас.
Кэт и Джорджина шлют Вам самый нежный привет и одобрительно улыбаются,
глядя из соседней комнаты, как я пишу. Дорогой Лэндер, наверное, Вы видитесь
со многими из тех, кого любите, а другие часто Вам пишут; но мы, хранящие
молчание вдалеке, всегда Вас помним. И Вы не забывайте нас. Давайте хотя бы
обменяемся взаимным приветом.
Остаюсь, как всегда, Вашим почитателем и другом.
<> 46 <>
Вилла де Мулино, под Булонью, вечер субботы, 5 июля 1856 г.
Мой дорогой герцог,
Не могу удержаться, чтобы отсюда, где я коротаю за работой лето,
окруженный розовыми садами и морским воздухом, не написать Вам, какое
большое удовольствие доставило мне Ваше интересное письмо и как высоко я
ценю Вашу доброту и великодушие. Вся моя семья каждую минуту вспоминала Вас
во время Вашей болезни, и получить начертанное Вашей рукой чудесное и
убедительнейшее доказательство Вашего недавнего выздоровления - это такая
честь и радость, что я и сказать не могу!
Я счастлив, что Вам понравилась Флора. Мне как-то пришло в голову, что
у всех нас были свои Флоры (моя еще жива и толста на диво) * и что эту
полупечальную, полусмешную истину еще никто не высказал вслух. Удивительно
приятно обнаружить, что Флора знакома всем. И даже более того: кажется, есть
люди, которые считают, что я нанес им личное оскорбление и что их
собственные Флоры (бог знает кто они и где проживают) все до одной - Крошки
Доррит.
Нас всех очень огорчило, что Вы были больны, когда мы сыграли у меня
дома "Маяк" мистера Коллинза. Если бы Вы были здоровы, я обратился бы к Вам
со смиренной просьбой присутствовать на спектакле. А если бы Вы пришли, я
уверен, что Вы не удержались бы от слез - и я был бы в восторге. На
следующее рождество я надеюсь поставить дома еще одну новую пьесу, и если
мне удастся уговорить Вас посмотреть ее из самого удобного кресла и если мне
удастся расстроить Вас, я буду удовлетворен свыше всякой меры.
Разрешите развлечь Вас рассказом об остроумной развязке одной пьесы. Я
видел ее прошлой зимой в Париже, и она мне очень понравилась. Это была
старая пьеса, которую возобновил "Водевиль", - "Мемуары дьявола".
Превосходная композиция, очень интересный спектакль, к тому же чудесно
сыгранный. Сюжет таков: в руки некоего мсье Робэна попадают бумаги одного
скончавшегося нотариуса, и он обнаруживает среди них документы, из которых
явствует, что покойник незаконно лишил поместья некую баронессу и совершил
еще кое-какие подлости (в том числе доказал, что она не состояла в браке с
покойным бароном, и запятнал ее доброе имя). Все эти злодейства столь
отвратительны, что он переплетает пресловутые документы в книгу и называет
ее "Мемуары дьявола". Затем он отправляется в мрачный старый замок -
последнее прибежище баронессы, откуда она с дочерью должна уехать, потому
что и замок входит в отобранное имущество. Мсье Робэн сообщает матери, что
он может вернуть ей утраченное имущество и доброе имя, но в награду за это
требует руки ее дочери. Она отвечает: "Я не могу обручить мою дочь с
человеком, о котором ничего не знаю. Вы обещаете мне великое счастье, но
ваше условие для меня неприемлемо". Однако дочь, слышавшая весь их разговор,
выходит к ним и говорит: "Сделайте то, что, по вашим словам, вы можете
сделать, и я буду вашей женой". Затем начинается восхитительное разоблачение
всех лицемеров, составляющее основное содержание пьесы. Слуги в замке
принимают мсье Робэна за дьявола - отчасти потому, что он знает все потайные
ходы в замке (почерпнув сии сведения из бумаг нотариуса), а отчасти потому,
что он появляется в обличье дьявола, чтобы сильное поразить лицемеров. В
начале последнего действия он внезапно предстает перед молодой барышней, н
она вскрикивает от испуга, но затем, опомнившись и рассмеявшись, спрашивает:
"Но ведь на самом деле же вы не...?" - "О боже мой, конечно, нет, - отвечает
он, - и не имею к нему никакого о (ношения. Но здешние обитатели так
трусливы и глупы! Видите на столе эту коробочку? Вот я открываю ее. В ней
лежит колокольчик. Они тут верят, что стоит позвонить в колокольчик - и я
явлюсь. Какое невежество, не правда ли?" - "О да", -отвечает она. "Ну, -
говорит мсье Робэн, - если вам когда-нибудь очень захочется, чтобы я
появился, позвоните в колокольчик - хотя бы шутки ради. Обещаете?" Она
обещает, и действие идет своим чередом. Наконец ему удается вернуть
баронессе все ее имущество, и он вручает ей последний документ,
доказывающий, что она была замужем за бароном и возвращающий ей доброе имя.
Потом он говорит: "Сударыня, занимаясь этим делом, я понял радость творить
добро ради самого добра. Я навязал вам корыстные условия. Теперь я
освобождаю вас от вашего слова. Я сделал все, что обещал. Желаю вам и вашей
милой дочери всяческого счастья. Прощайте". Он кланяется и уходит. На сцене
полное удивление. В публике тоже. (Я в бешенстве.) Дочь собирается
расплакаться, но видит коробочку на столе, вспоминает про колокольчик и
звонит. Он вбегает и заключает ее в объятия. Тут мы все плачем от радости и
весело смеемся.
Описание получилось очень длинным, а Вы, быть может, знаете пьесу. Если
так, я попробую искупить мою вину с помощью Флоры в дальнейших выпусках.
Миссис Диккенс и ее сестра просят передать Вашей светлости их приветы и
поздравления по случаю Вашего выздоровления. Во время Вашей болезни я
несколько раз виделся с Пакстоном и получил от него самые ободряющие
сведения. Не знаю, сколько он будет весить (я имею в виду - на весах), но
начинаю подозревать, что Дэниел Лэмберт * приходится ему родственником.
Остаюсь вашей светлости покорный и благодарный слуга.
<> 47 <>
Вилла де Мулино, Булонь,
воскресенье, 13 июля 1856 г.
Дорогой Коллинз,
Мы все очень жалеем, что Вы не сможете приехать раньше второй половины
следующего месяца, но надеемся, что в таком случае Вы погостите у нас до
конца и мы уедем отсюда вместе около десятого октября. Я думаю (учитывая
развлечения и пр.), что этого времени будет достаточно, чтобы написать
пьесу. Дамы, будущие участницы спектакля, сгорают от нетерпения и жаждут,
чтобы Вы поскорее заперлись в беседке. Да, кстати, об этом сооружении - я
забыл упомянуть, что она много выиграла и стала гораздо более надежным
приютом уединения, после того как дверь устроили в другом месте. Она стала
удивительно уютной, а Гений Порядка произвел в доме некоторые улучшения (в
среднем по десять пенсов штука), которые, мы надеемся, Гений Беспорядка
оценит по достоинству.
Не могу Вам выразить, какого я высокого мнения об Энн Родуэй. Я снял из
заголовка слово "Отрывки", потому что многоголовая гидра могла усмотреть в
нем намек на незаконченность, на незавершенность всего произведения, а это
отпугнуло бы некоторых читателей. Я с огромным восхищением прочел первую
половину в редакции, а вторую читал в поезде, возвращаясь сюда, - я побывал
в Лондоне как раз после Вашего отъезда. Я вел себя в присутствии других
пассажиров совершенно недопустимо - так плакал, что даже Вы остались бы
довольны. Не говоря даже об истинной силе и красоте этой маленькой повести,
о восхитительной обрисовке характера девушки, ее внутреннего мира, она
написана с таким старанием и влюбленностью в работу, какие немногие сумели
бы оценить выше, чем их ценю я, и уж во всяком случае, нет человека, который
больше уважал бы их. По-моему, это превосходная вещь, которую не смог бы
написать никто другой, и я горжусь ею, как своей, - а это очень приятное
чувство.
О себе могу сообщить только, что я всецело занят "Крошкой Доррит". На
прошлой неделе я набросал план, наметил характеры и сюжет водевиля и послал
все это Марку, который болен лихорадкой. Фарс, мне кажется, должен
получиться очень смешным. Дело с кошками настолько потешно, что ему нельзя
воздать должное на таком крохотном листке, и я поведаю его vivo voce {Устно
(итал.).}, когда буду в Лондоне. Фленш так загордился с тех пор, как
подстрелил тигровую кошку Э 1 (она подбиралась к благородному Дику, сверля
его зелеными глазами), что, боюсь, мне придется расстаться с ним. Все
мальчики (в новых костюмчиках, надетых, чтобы идти в церковь) лежат сейчас
на животах за кустами, улюлюкают и вопят (завидев тигровую кошку Э 2):
"Фленш!", "Вот она!", "Вон она удирает!" и проч. Я не решаюсь высунуть
голову из окна, опасаясь получить пулю (просто настоящий coup d'etat
{Государственный переворот (франц.).}), а торговцы, приближаясь к дому,
жалобно кричат: "Ne tirer pas, Monsieur Flench, c'est moi - boulanger! Ne
tirer pas mon ami!" {Не стреляйте, мсье Фленш, это я - булочник. Не
стреляйте, друг мой!(франц.)}
Кроме того, я должен рассказать Вам тайную историю ограбления павильона
в Фолкстоне, которое вам придется описать.
При случае скажите Пиготу, что мы все будем очень рады, если он
соберется приехать погостить у нас неделю, когда Вы будете здесь.
Я надеюсь сообщить Вам немало планов нашей будущей работы, пока мы с
Вами будем коротать унылые дни здешней арктической зимы. Да сопутствует им
успех!
Сердечный привет от всех драматическому поэту дома нашего, а также
матушке и брату поэта.
Остаюсь ваш.
P. S. Если будет еще раз идти "Летучий голландец" *, прошу вас -
сходите посмотреть его. Уэбстер сказал мне, что это "милая штучка". Умоляю
вас - сходите посмотреть милую штучку.
<> 48 <>
Булонь,
четверг, 7 августа 1856 г.
Дорогой Уилс,
Я не испытываю ни малейшего желания помещать отчет об этих двух делах,
разбиравшихся в суде канцлера. Во-первых, я не хотел бы способствовать тому,
чтобы в чьем-либо сердце зародилось доверие к этому притону беззакония.
А во-вторых, по моему мнению, при пересказе полностью исчезает
подлинная философия этих фактов. Зло которое было исправлено в этих двух
частных случаях, могло совершиться главным образом потому, что все эти
подлые суды справедливости *, располагающие такими возможностями для
бесконечных затяжек и проволочек, развязывают руки всяким негодяям и
мошенникам. Если бы правосудие было дешевым, справедливым и быстрым,
подобные преступления встречались бы гораздо реже. Опыт доказывает, что
(из-за гнусной деятельности этих судов и всех мерзавцев, которых они
породили) человеку лучше терпеливо сносить величайшую несправедливость,
нежели отправиться в канцлерский суд - или позволить кому-нибудь другому
сделать это за него, - мечтая найти там защиту. Вот почему возможны такие
темные сделки.
И я не нахожу, чтобы решения этих дел служили к чести канцлерского суда
- скорее наоборот. Я не согласен также, будто мой долг - быть признательным
канцлерскому суду за то, что он вынес справедливые решения в двух таких
простеньких случаях. На моей совести нет никаких подобных обязательств но
отношению к суду канцлера.
Я очень спешу.
Искренне Ваш.
<> 49 <>
Вилла Де Мулино,
13 августа 1856 г.
Вчера утром в мою ванну попал гравий и так глубоко изрезал мне левую
руку у локтя, что пришлось посылать в город за хирургом, чтобы он сделал
перевязку. Это наводит меня на мысль о наших политиках-хирургах и о том, как
они умудрились все испортить после заключения мира. Впрочем, я всегда твердо
знал, что лорд Пальмерстон (принимая во внимание век, в котором он живет) -
пустейший шарлатан, какого только можно вообразить, тем более опасный, что
это видят далеко не все. Не прошло и трех месяцев после заключения мира, а
главные условия договора уже нарушены и весь мир смеется над нами! Я так же
не сомневаюсь в том, что в конце концов эти люди добьются того, чтобы нас
завоевали, как не сомневаюсь в том, что в один прекрасный день умру. Долгое
время нас ненавидели и боялись. И стать после этого посмешищем - очень и
очень опасно. Никто не может предугадать, как поведет себя английский народ,
когда он наконец пробудится и осознает происходящее (NB: все это гравий,
впившийся в мой мозг)...
<> 50 <>
Булонь,
15 августа 1856 г.
...Мне всегда становится очень весело при мысли о состоянии нашей
морали, когда какой-нибудь сладкоречивый господин говорит мне - или
кому-нибудь другому в моем присутствии, - что его поражает, почему герой
английских романов всегда неинтересен, слишком добродетелен, неестествен и
т. д. Мн
...Закладка в соц.сетях
