Жанр: Журнал
Статьи и речи. письма разных лет. Собр.соч. Т. 28-30.
...о было еще одно,
возбужденное родителями несчастного ребенка, которого Шоу ранил в голову
перочинным ножиком, испачканным в чернилах, вследствие чего у мальчика
сделалась опухоль и он умер. Когда я ездил в те края, кругом лежал глубокий
снег. Подле школы стоит старая церковь, и в первой же могиле, о которую я
споткнулся в тот унылый зимний вечер, покоится прах мальчика, прожившего на
свете восемнадцать томительных лет и скончавшегося, как гласит надпись,
"преждевременно" (я думаю, сердце не выдержало - так, "преждевременно",
падает верблюд, когда на него навьючивают еще один, последний тюк) в этом
проклятом месте. Мне кажется, что тень этого мальчика тут же и навеяла мне
образ Смайка.
Я поехал под вымышленным именем, на всякий случай заручившись у одного
столичного адвоката письмом к его коллеге, проживающему в Йоркшире; в письме
говорилось, что некая вдова, приятельница адвоката, хочет поместить своих
мальчиков в йоркширскую школу в надежде таким образом разжалобить
жестокосердых родственников. Йоркширский стряпчий дал мне рекомендательные
письма в две-три школы, но в тот же вечер явился ко мне в гостиницу, где я
остановился, и, страшно конфузясь, с запинкой на каждом слове - это был
большеголовый, плосконосый малый с красной физиономией - сообщил мне,
проявив при этом неожиданную для человека с такой внешностью
чувствительность, что весь день его мучила совесть и что в эти печальные
места не следует отправлять сирот; затем, умоляя меня не выдавать его, он
сказал, что лучше определить их куда угодно - в конюхи, на побегушки или
просто бросить на произвол судьбы, - лишь бы не сюда! И это - стряпчий,
сытый, деловой человек, грубый йоркширец!
Миссис Диккенс и я будем рады видеть Вашего друга, о котором Вы пишете,
- это мы вдвоем обращаемся к вам обоим; что касается меня, я рассчитываю на
Вашу снисходительность и умоляю Вас простить мне эту длинную историю - ибо
Вы сами виноваты в том, что я принялся рассказывать ее Вам.
Преданный Вам.
<> 46 <>
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ
21 января 1839 г.
...Вы, вероятно, уже поняли из прежних моих слов, что у меня зреет
подобное намерение. Я знаю, что Вы не станете меня отговаривать. Иного
выхода нет. Я ничуть не выдумываю, когда говорю, что в настоящее время я
просто не могу писать эту повесть. Огромная прибыль, которую "Оливер"
доставил и продолжает доставлять издателям; жалкая, нищенская сумма, которую
я за него получил (меньше того, что сплошь да рядом выручают сочинители
романов, у которых покупателей от силы полторы тысячи); мысль об этом и
сознание, что мне предстоит такой же тяжелый рабский труд на тех же условиях
поденщика; сознание, что мои книги обогащают всех, кто с ними связан, кроме
меня самого, и что в самом зените своей славы и в расцвете сил я вынужден
барахтаться все в тех же цепях и тратить свою энергию понапрасну для того,
чтобы другие могли набить себе карманы, в то время как своей семье я с
трудом обеспечиваю образ жизни, мало-мальски приличествующий ее положению в
обществе, - все это удручает меня и лишает бодрости; зажатый в подобные
тиски, я не могу - не могу и не стану - начинать новую повесть; я должен
перевести дух; дождаться лета, провести какое-то время на свежем воздухе,
без забот, и тогда, может быть, я приду в более спокойное и подходящее
состояние. Словом, "Барнеби Раджу" придется обождать с полгода. Если бы не
Вы, я и вовсе его бросил. Ибо я торжественно заверяю Вас, что считаю себя
свободным - перед богом и людьми - от таких односторонних обязательств после
всего того, что я сделал для тех, кто связал меня ими. Сеть, которой меня
оплели, так мешает мне, так мучает и так ожесточает меня, что я только и
думаю о том, как бы - любой ценой, мне уже безразлично, какой! - ее порвать.
Но я не поддаюсь этому желанию. Единственное, чего я требую, - это чтобы мне
дали отсрочку, столь обычную в литературных соглашениях; и заявляю, что в
течение шести месяцев после окончания "Оливера" в "Альманахе" я отказываюсь
от каких бы то ни было обязательств, связанных с новой работой, и обещаю как
можно энергичней разделаться со старой...
<> 47 <>
ЛЭМЕНУ БЛЭНЧАРДУ *
Даути-стрит, 48, утро субботы 9 февраля <1839 г.>.
Дорогой Блэнчард!
Позвольте от души поблагодарить Вас за Ваш интерес к этому фабричному
делу и за Ваши хлопоты, а также за присылку письма мистера Колберна к Вам,
которое я возвращаю.
Этот господин совершенно прав, когда утверждает, что "Барнеби Радж" не
имеет никакого отношения ни к фабрикам, ни к неграм - будь они черными,
белыми или цветными. Это повесть о бунтах восьмидесятых годов прошлого века,
когда фабрик, столь пышно расцветших тридцать лет спустя, еще и в помине не
было; и в ней нет, да и быть не может, никаких намеков на хлопковых лордов,
хлопковых рабов или на что-либо еще, связанное с хлопком.
Что касается объявления, то это вопрос вкуса. А так как тут замешана
дама, то полагаю, вкус должен быть наипревосходнейшим. Но как бы то ни было,
меня это совершенно не трогает, и я, не вняв ни одному из сотен настойчивых
советов и требований написать мистеру Колберну, предоставляю ему мирно
следовать избранным им путем. Если миссис Троллоп даже и заблагорассудится
считать имя Тиклас Тиклби более звучным, чем Майкл Армстронг, это не
наградит меня бессонницей и не испортит мне аппетита.
Остаюсь, как всегда, искренне Ваш.
<> 48 <>
Лондон, Даути-стрит, 48,
пятница, 22 февраля 1839 г.
Сударыня!
В ответ на Ваше письмо от 15-го сего месяца прошу позволения сообщить
Вам, что, поскольку я ушел из альманаха Бентли и связан теперь лишь с одним
периодическим изданием, для которого сам и пишу, я не имею возможности
выполнить Вашу просьбу и принять предлагаемые Вами статьи.
Могу также добавить, что в ежемесячные журналы посылают большое
количество неподписанных оригинальных статей, и если какие-нибудь из них
отвечают вкусу издателя и целям его журнала, их нередко принимают. Я уверен,
что любой солидный литературный журнал заплатит за статьи. Тот журнал, в
котором я до недавнего времени выполнял обязанности редактора, всегда так
делал.
Ваш покорный слуга.
<> 49 <>
Даути-стрит,
воскресенье, апрель 1839 г.
Мой дорогой Макриди,
Я возьму, если угодно, три дюжины этого замечательного шампанского;
большое спасибо, что вспомнили обо мне.
Я бы не должен сожалеть о Вашем уходе *, и, однако, сожалею о нем,
искренне и от души, и за себя и за тысячи других, оставшихся без театра, -
во всяком случае, без Вашего театра. Я самым искренним образом убежден, что
мы на долгие, томительные годы лишились этого несравненного наслаждения.
Если позволительно подшучивать над собственным горем, то я хотел бы привести
слова портсмутского критика труппы Краммеля, который сказал: "Как тонкое
воплощение поэтической грезы и реализация человеческой интеллектуальности,
озаряющая своим золотистым светом мгновения, когда мы погружаемся в мечту, и
открывающая перед нашим духовным взором новый, волшебный мир, драма исчезла
с лица земли, исчезла бесследно". С тем странным, безотчетным чувством, в
силу которого человек на похоронах своего лучшего друга, чью смерть он
искренне оплакивает, может находить что-то комичное в красноносом, кривом
гробовщике, с каким-то кладбищенским остроумием отзываюсь и я на Ваше
сообщение! Впрочем, поразмыслив, я нахожу некоторое утешение в надежде, что
теперь, когда Вы освободились от столь тягостной работы, Вы можете
возвратиться к занятиям, которые Вам больше по душе, а свободное время
проводить в веселом и непринужденном общении с друзьями. В длинном списке
последних навряд ли найдется кто-либо, кто бы больше гордился этим званием и
испытывал бы большую благодарность за тот запас чарующих воспоминаний,
который Вы пополняли с его мальчишеских лет, чем, мой дорогой Макриди,
всегда преданный Вам.
<> 50 <>
ДЖОРДЖУ КЕТТБРМОЛУ *
Питершэм, Элм коттедж,
среда утром, 1839 г.
Мой дорогой Кеттермол,
Отчего "Певерил" * осужден валяться на пыльных полках в городе, в то
время как моя прекрасная кузина, а Ваша прекрасная супруга пребывает в
блаженном неведении его достоинств? Увы, он там, но долго так продолжаться
не будет, ибо я собираюсь в субботу наведаться домой, откуда привезу его и
тотчас отправлю к Вам.
Среди небольшого числа книг, которые я имею здесь, я думаю, что больше
всего Вам подошли бы присланные мне в саквояже: итальянские и немецкие
романисты (удобные тем, что их можно в любую минуту раскрыть и в любую -
отложить; а мне сдается, что Вы не будете сидеть за книгами подолгу), два
сборника Ли Ханта * (обладающие тем же достоинством), Гуд * (полностью),
"Легенда о Монтрозе" и "Кенилворт", которого я перечитал только что с еще
большим удовольствием, чем прежде, и которого по этой причине полагаю таким
же интересным для других. Гольдсмит, Свифт, Филдинг, Смоллетт и британские
эссеисты всегда у меня "под рукой", а следовательно, и у Вас.
Вы знаете все, что я хотел бы сказать Вам в связи со вчерашним
знаменательным событием; но Вы и представить себе не можете, что я хотел бы
сказать по поводу того, как прелестно выглядела и держалась Ваша "хозяюшка",
о которой я тут вчера вечером распространялся пространно и красноречиво.
Впрочем, я чувствую себя связанным в этом отношении, ибо сильно подозреваю,
что она читает это письмо, заглядывая через Ваше плечо (готов побиться об
заклад, что Вы уже раза три оборачивались, пока читали!), и поэтому скажу
только то, что я всегда от души, мой дорогой Кеттермол, предан вам обоим.
Мой слуга (а он и Ваш слуга, на все время, что Вы здесь) ожидает, не
будет ли от Вас каких-нибудь приказаний.
<> 51 <>
ФОРСТЕРУ
Питершэм,
июль 1830 г.
...Я бы не прочь начать с тридцать первого марта 1840 года новое
повременное издание, в котором весь материал печатался бы впервые и которое
бы выходило раз в неделю, причем цена за выпуск была бы три пенса, а
известное количество выпусков, собранное в книжку, продавалось бы отдельно в
регулярные промежутки времени. Чтобы дать Вам представление о характере
Задуманного мной издания, может быть, лучше всего просто назвать "Болтуна",
"Спектейтора" * и гольдсмитову "Пчелу" *; с той только разницей, что наше
издание должно быть общедоступней и в выборе тем, и в манере изложения.
Я думаю, что начать нужно, по примеру "Спектейтора", с какой-нибудь
шутливой истории, которая объяснила бы, каким образом возникло наше издание;
ввести читателя в небольшой клуб или просто представить горсточку персонажей
и затем развивать историю их жизни из выпуска в выпуск, постоянно вводя
новые персонажи; воскресить мистера Пиквика и Сэма Уэллера, причем последний
может с успехом время от времени делать какие-либо сообщения от своего
имени; помещать забавные очерки на злобу дня, высмеивающие все, достойное
осмеяния; откликаться на текущие события и внести как можно большее
разнообразие жанров - статьи, очерки, приключения, письма от вымышленных
корреспондентов и так далее.
В довершение к этому общему плану могу прибавить, что я постарался бы
открыть в журнале различные отделы, чтобы определенные темы, как прожилки в
мраморе, пронизывали его. Так, сюда можно было бы с успехом втиснуть очерки,
посвященные меблированным комнатам, о которых я уже давно подумываю и
поговариваю; мне также пришло в голову дать серию рассказов о Лондоне, где
бы встречались описания города, - таким, каким он был много лет назад, каков
сейчас и каким станет в далеком будущем; я бы назвал эту серию, скажем,
"Досуги Гога и Магога", построил бы ее наподобие "Тысячи и одной ночи",
заставив Гога и Магога в Гильдхолле рассказывать друг другу свои истории по
ночам и обрывать их на рассвете. В этой мысли, если ее развить как следует,
таятся почти неисчерпаемые возможности для шуток, веселья и занимательных
рассказов.
Еще я бы предложил начать, - с тем чтобы время от времени продолжать
ее, - сатирическую серию под видом перевода летописи какого-нибудь
варварского государства, с описанием судопроизводства в этой вымышленной
стране и отчетом о деяниях ее мудрецов. Назначение этой серии (которую я
представляю себе, как нечто среднее между "Путешествиями Гулливера" и
"Гражданином мира") * - взять под обстрел наших судей, деревенских и
городских, и не давать сим достойным мужам ни отдыха, ни сроку.
О количестве материала, который бы я писал сам в каждом выпуске, можно
будет договориться. Разумеется, я взял бы на себя известные обязательства.
Никто, кроме меня, не может развить именно эти идеи, но, конечно, мне нужна
будет помощь и понадобится еще материал и другого рода. Можно договориться
заранее о характере этого материала, но я оставляю за собой исключительное
право выбрать себе помощников и контролировать каждый выпуск без
постороннего вмешательства, - все равно как если б это были выпуски
"Пиквика" или "Никльби".
Чтобы придать новизну и занимательность этому предприятию, я согласен
был бы отправиться в любое, заранее определенное время (летом, например, или
осенью, когда уже накопится достаточно материала для последующих номеров, а
если нужно, то и раньше), либо в Ирландию, либо в Америку, и там написать
серию очерков о местах и людях, которые увижу, со всевозможными мифами,
легендами и преданиями края, в духе "Альгамбры" Вашингтона Ирвинга *. Я бы
хотел, чтобы одним из условий этой работы было появление этой серии в
будущем отдельной книгой, вместе с другими, дополняющими ее (если это будет
признано целесообразным); ту же оговорку я хотел бы сделать в отношении
серии Гога и Магога, как, впрочем, относительно всякой другой серии,
осуществленной мной.
Вот примерный набросок проекта, который я задумал. Я готов хоть сейчас
приступить к переговорам, разъяснить свою мысль, обдумать возможные
предложения и начать разрабатывать детали. Я ничего не говорю ни о новизне
подобной мысли в наше время, ни о ее шансах на успех. Конечно, я считаю, что
они велики, очень велики; на мой взгляд, эта идея таит в себе неисчерпаемые
возможности, иначе я не стремился бы связать себя такими обширными
обязательствами.
Я взялся бы за это предприятие на следующих условиях: я буду издателем
этого труда и буду получать долю прибыли. Сверх этого, за ту часть каждого
выпуска, которую я напишу сам, я буду получать соответствующее
вознаграждение. Немедленно по выходе номера в свет мои сотрудники,
участвующие в нем, получают по моей записке вознаграждение, размер которого
должен быть оговорен заранее. Или, если издателям угодно, я согласен
получать от них определенную сумму за весь выпуск целиком, с тем чтобы по
собственному усмотрению оплачивать работу моих сотрудников. Разумеется, я
потребовал бы, чтобы, как в этих платежах, так и вообще в расходах,
связанных со всем изданием, мне ни перед кем не приходилось бы отчитываться
и чтобы деньги, выплаченные мне таким образом, не принимались в расчет при
определении моей доли прибыли. Само собой разумеется, что путевые расходы,
если мне придется путешествовать, должны будут составлять особую статью.
Я хотел бы, чтобы наши друзья издатели хорошенько поразмыслили над всем
вышеизложенным и затем сообщили бы мне свои соображения...
<> 52 <>
Питершэм, Элм коттедж,
четверг, 25 июля 1839 г.
Сударыня,
Рассказов, которые Вы мне прислали, вполне достаточно, чтобы составить
небольшой томик и напечатать его, с тем чтобы Вы взяли на себя его
распространение. Я могу тотчас передать его в типографию, - но я бы
предложил Вам исключить рассказ о подушке для булавок, так как у читателей,
на мой взгляд, он особенного успеха иметь не будет, а для Ваших целей и без
него довольно материала.
Хорошо было бы рассказать побольше о личности самого Браунинга и о
девочках, к которым обращен его рассказ. Этот пробел я могу восполнить сам,
если Вам угодно. Для того чтобы детям все стало ясно, потребуется совсем
немного слов, и так как я пометил места, где следовало бы их ввести, мне,
быть может, легче их написать, чем Вам.
Я пишу Вам это письмо, чтобы сообщить, что Вашу рукопись получил, и
узнать, угодно ли Вам, чтобы Ваша фамилия, равно как и наименование Вашей
школы стояли на титульном листе (я полагаю, что угодно); а заодно мне
хотелось бы спросить Вас, не кажется ли Вам, что тот самый класс людей, чьим
мнением Вам следовало бы особенно дорожить, может оскорбиться - и не без
основания - кое-какими местами в Вашем рассказе?
Не получается ли, что повесть написана не столько в поучение детям,
сколько в осуждение родителей? Не думаете ли Вы, что, когда Вы говорите о
бабушке, Вы стоите на очень зыбкой почве? Ведь во многих семьях
взаимоотношения с бабушкой - больной вопрос, и, предлагая детям (а ведь дети
что ни прочтут, непременно применяют к себе) решать этот вопрос так
безоговорочно в пользу бабушки и против родителей, Вы поступаете не совсем
осмотрительно и рискуете потерять расположение публики. Конечно, Вам лучше
судить, но я знаю, что Вы не обидитесь, а, напротив, поблагодарите меня за
то, что я поделился с Вами некоторыми сомнениями, которые возникли у меня,
когда я читал Ваши рассказы.
Есть еще один вопрос, который всегда вызывает у меня чувство настолько
острое и сильное, что (не смея настаивать на том, чтобы Вы меняли что-нибудь
у себя, ибо это всего лишь мое личное мнение, и тут нельзя сказать с
определенностью, что один из нас прав, а другой не прав) я не могу обойти
его молчанием. Я решительнейшим образом возражаю против обращений к
Всевышнему по самым незначительным поводам; впрочем, многие превосходные
люди считают такие призывы необходимыми в воспитании детей - у меня же они
неизменно вызывают непреодолимое отвращение. На мой взгляд, чудовищно
преподносить детям источник бесконечной доброты и милосердия в виде
мстительного и грозного бога, готового обрушить на них страшную кару за
малейшие проступки, по существу неизбежные в их возрасте - а ведь это он сам
в великой мудрости своей предначертал им быть детьми, прежде чем они
сделаются мужчинами и женщинами! Я решительно возражаю против стремления
внушать страх смерти детям, еще не достигшим сознательного возраста, и
испытываю ужас перед суровыми догматами, которые им преподносят, - ведь у
них хватит разумения только на то, чтобы сообразить, что если бог в самом
деле так неумолим, как его изображают, то и родители их и большая часть
родственников и знакомых обречены на вечную погибель; и если бы мне
предложили выбирать из двух зол, я бы, не задумываясь, предпочел, чтобы мои
дети ни разу не раскрывали Библию или молитвенник, ни разу не вступили бы в
храм божий и усвоили бы основы веры, созерцая природу и всю доброту и
милосердие великого творца ее, нежели чтобы они восприняли религию в столь
суровом ее толковании.
Уверяю Вас, сударыня, что я вижу, сколько зла и горя порождается
ежедневно этим роковым заблуждением, и поэтому совесть моя не позволяет мне
молчать, и я всякий раз, при малейшем намеке на это заблуждение, вынужден
заявлять свой самый решительный протест.
Остаюсь, сударыня, преданный Вам.
<> 53 <>
ДЖОНУ ОВЕРСУ *
Бродстэрс,
27 сентября 1839 г.
Дорогой мистер Оверс!
Я не имею оснований возражать против того, чтобы Вы познакомили
издателя "Тейтс мэгезин" или "Блэк-вудс" с содержанием моего письма к Вам
относительно Ваших "Песен" или (если оно у Вас под рукой) с самим письмом.
Я бы ответил Вам раньше, но вот уже несколько месяцев я не в городе и
кочую с места на место, так что и Ваше письмо получил с опозданием; по той
же причине я до сих пор не возвратил Вам Вашей пьесы. К концу следующей
недели я вернусь в город и тогда отправлю ее Вам.
К сожалению, должен сказать, - я бы не говорил, если б не знал, что Вы
желаете от меня прямого ответа, и если б не чувствовал, что должен его дать,
- что о самой пьесе я не могу отозваться одобрительно. Работа Ваша весьма
похвальна и делает Вам честь, но не доставила бы ни карману Вашему, ни
репутации никаких выгод, если бы была напечатана - ставить же ее на сцене,
по-моему, не будут никогда.
Не говоря о том, что в стихах попадаются самые неожиданные инверсии
или, как говорится, телега впряжена впереди лошади и что у Вас встречаются
слова, не существующие в нашем языке, - не говоря о погрешностях, которые
можно бы легко устранить, порочен самый сюжет и характеры, - а это уже, на
мой взгляд, неисправимо. Отец - такой дурак, злодей - такой уж злодей,
героиня так невероятно доверчива, а обман так бесхитростно прозрачен, что
читатель никак не может сочувствовать Вашим персонажам в их беде. У Вас
почти нет действия, а так как характеры (кроме полного своего
неправдоподобия) ничем не примечательны, диалоги скоро приедаются и
утомляют. Я читал пьесу очень внимательно, да и не так уж давно, и, однако,
уже сейчас не могу припомнить, чтобы одно лицо отличалось от другого -
манерой ли речи или мыслями, которые оно высказывает. Есть, впрочем, два
исключения: девица и злодей; из них первая слишком добродетельна, а второй -
обычный злодей, говорящий многоточиями и междометиями, и постоянно сам себя
перебивающий.
Я чрезвычайно высоко ценю Ваши усилия и понимаю, какие трудности Вам
приходится преодолевать, и мне бы очень не хотелось, чтобы у Вас укоренилось
мнение, будто Вас затирают, будто Вы - жертва обстоятельств, будто достойный
труд - лишь оттого, что он принадлежит Вашему перу, - не может получить
признания. Я убежден, что если бы эта пьеса была написана Шериданом Ноулсом
* или сэром Эдвардом Бульвером *, ее все равно бы не поставили. Говорю с
полным убеждением, потому что знаю кое-что о жизни обоих этих джентльменов,
и мне известно несколько случаев, когда им пришлось выдержать дружескую
критику и осуждение. Вспомните, как трудно написать хорошую пьесу, как мало
людей преуспели в этом, сколько их потерпело крах, какая ничтожная горстка
пробует свои силы на этом поприще, а из тех, кто пробует, тоже ведь не
всякий решится представить свою попытку на суд людской!
Поразмыслите над всем этим! и тогда мои слова не покажутся Вам ни
обескураживающими, ни обидными - к тому же Вы не должны забывать, что я
высказываю всего лишь свое личное мнение и могу ошибаться не хуже любого
другого.
Искренне Ваш.
<> 54 <>
Даути-стрит,
пятница вечером, 25 октября 1839 г.
Мой дорогой Макриди,
Наконец-то я получил книгу, всю книгу и только книгу * (пока без
переплета, а это важная штука!), и направляю ее Вам с этим письмом! Красный
цвет выражает мой румянец стыда по поводу ее яркого одеяния; золотой обрез -
все блистательные комплименты, которых я Вам не произношу; а сама книга -
мое сердце на протяжении двадцати месяцев, которое принадлежало Вам весь
этот короткий срок по той причине, что оно принадлежит Вам всегда.
Я собирался было поблагодарить Вас в этом письме за Ваше участие к
Бернету * и рассказать, какие отвратительные кошмары меня преследуют каждую
ночь: то я ищу сиделку, которую никак невозможно разыскать, то обрываю
звонок у дверей врача, которого никак не добудиться, то еду в коляске, в
которую впряжена неподвижная лошадь, и колеса вертятся на месте. Но что
такое мои переживания по сравнению с Вашими! Три к... десяти, скажем, -
считая прошлые, настоящие и будущие.
Засвидетельствуйте, пожалуйста, мое уважение миссис и мисс Макриди и
верьте, мой дорогой Макриди, в постоянную преданность Вашего друга.
<> 55 <>
9 января 1840 г.
...Я приду к Вам обедать. Я собирался было провести вечер в полном
одиночестве и размышлении (как и вчера), но, пожалуй, мне лучше все же
вый
...Поділитися у соцмережах
