Жанр: Журнал
Статьи и речи. письма разных лет. Собр.соч. Т. 28-30.
... Фернивалс-инн,
четверг вечером, апреля 1836 г.
Сэр,
Я собирался написать Вам, как я ценю все, что Вы сделали для нашего
общего друга мистера Пиквика и насколько результаты Вашей работы превзошли
все мои ожидания. Я счастлив, что могу поздравить Вас, наших издателей, и
самого себя с полнейшим успехом нашего предприятия.
А теперь у меня появилась еще одна причина беспокоить Вас. Вот в чем
дело. Судьба "Рассказа странствующего актера" * меня очень волнует, тем
более что многие из моих друзей-литераторов, суждению которых я привык
верить, считают, что этот рассказ произведет сильное впечатление. Я видел
Ваш эскиз к гравюре для этого рассказа. Рисунок мне кажется превосходным, но
все же он не совсем передает мою мысль; а мне так хочется достигнуть
возможного совершенства, что я решаюсь просить Вас сделать еще один рисунок.
Я буду чрезвычайно рад видеть Вас, а также новый эскиз, когда Вы его
закончите. С этой целью я пригласил Чепмена и Холла зайти ко мне вечером в
воскресенье (мой единственный свободный вечер!) выпить по стаканчику грога,
в надежде что и Вы присоединитесь к ним.
Попытаюсь объяснить, чего бы мне хотелось. Женщина, по-моему, должна
быть моложе, а "мрачный субъект" тем более, не говоря уже о том, что у Вас
он получился слишком несчастным. Вся гравюра была бы интереснее, если бы в
фигуре рассказчика ощущалось больше сочувствия и заботливого внимания к
больному, а сам больной, хоть он у меня изможденный, умирающий, не должен
производить отталкивающее впечатление. Обстановку Вы изобразили _превосходно_.
Я позволил себе представить свои замечания на Ваше рассмотрение в
полной уверенности, что Вы не истолкуете превратно чувство, которое движет
мною. Надеюсь, что Вы будете в состоянии посетить меня в воскресенье
вечером.
Искренне Ваш.
<> 13 <>
ДЖОНУ МАКРОУНУ
Фернивалс-инн, 15,
среда утром, 12 октября 1836 г.
Дорогой Макроун, что Крукшенк сумасшедший - я знаю давно, поэтому его
письмо меня не удивило нисколько. Если Вы продолжаете с ним общаться, то
очень меня обяжете, передав ему, что меня очень рассмешило его предложение
править мою рукопись и что, если бы она попала в его руки, я бы сохранил его
поправки, как "литературный курьез". Я самым решительным образом считаю, что
он может отправиться к черту; и поскольку книга эта до некоторой степени
моя, я положительно протестую против того, чтобы он к ней притрагивался.
Я не уверен, что она вообще нуждается в иллюстрациях, а если нуждается,
то мне кажется, что лучше бы их дать моему художнику по "Пиквику", ибо он
уже завоевал расположение публики благодаря вышеупомянутому бессмертному
джентльмену. Об этом следует еще подумать, и, конечно, Вам виднее.
Я убежден, что на то время, пока миссис Макроун лежит в своей комнате
наверху, Вам было бы полезно провести часок-другой у нас, и Кэтрин просит
передать, что она всей душой согласна со мной. Дайте знать, когда
соберетесь, чтобы я был дома и освободился от работы. На днях я повстречал
Холланда * на улице, и, так как он был явно рад видеть старого сотрудника, я
пригласил его сегодня к обеду. Не знаю, почтете ли Вы за честь или нет, но
во всяком случае надеюсь, что Вы примете наше приглашение встретиться с ним
за нашим столом. Берегите миссис Макроун. Зачем Вы позволили ей так рано
спускаться вниз к обеду? Кэтрин с нетерпением ожидает вестей о том, что ее
здоровье пошло на поправку. Надеюсь, что Вы пришлете нам сегодня
благоприятный бюллетень.
Преданный Вам...
<> 14 <>
Фернивалс-инн,
вторник вечером, 1 ноября 1836 г,
Господа, ваше любезное письмо доставило мне огромное удовлетворение, и
не столько оттого, что вы сообщаете в нем об успехе "Пиквика" и о связанных
с ним для меня выгодах (хотя они и велики), сколько из-за духа
доброжелательства, которым ваше сообщение пронизано, и лестных выражений, в
которые вы его облекли.
Я отлично сознаю, что у мистера Пиквика в последнее время наметилась
какая-то затяжная болезнь, симптомы которой продолжают грозно нарастать.
Смею вас заверить, что в болезни наступил кризис и что отныне она пойдет на
убыль. Не желая давать громкие обещания, я постараюсь доказать вам, на этой
же неделе, что настроен весьма серьезно. Умоляю вас не забывать двух
обстоятельств: первое, что у меня много других дел, и второе, что не каждый
день удается заставить свой дух взмыть на пиквикианскую высоту. И хотя,
благодарение богу, у меня забот не больше, чем у других, вы не поверите, как
часто со мной бывает такое, что я сяду, с тем чтобы начать следующий выпуск,
и вдруг чувствую полную свою несостоятельность, и тогда, вместо того чтобы
принуждать себя писать, я поступаю гораздо умнее: отхожу от стола и жду.
Незачем, я думаю, говорить, что я всей душой заинтересован в успехе своей
книги и горжусь ею. Если бы мне суждено было прожить еще сто лет и каждый
год написать по три романа, я ни одним из них не гордился бы так, как
горжусь "Пиквиком", ибо чувствую, что он сам пробил себе дорогу, и надеюсь,
- не стану скрывать! - что и много лет спустя, когда высохнут и рука моя, и
перья, которые она держала, "Пиквик" найдет себе место на пыльных полках,
рядом с творениями более достойными.
Впрочем, довольно о "Пиквике", поговорим о моем будущем. Я был бы
бесчувственным и тупым писакой, если бы у меня могла зародиться хотя бы
отдаленнейшая мысль расторгнуть нашу приятную и дружескую связь. Итак, я
настоящим назначаю и избираю Уильяма Холла и Эдварда Чепмена, проживающих в
доме Э 186 по Стрэнду, а также их наследников, душеприказчиков, управляющих
и правопреемников издателями всей моей продукции, покуда газеты не объявят о
моем последнем издании - в одном томе, в деревянном переплете, с медными
пластинками; и вместе с драгоценнейшим другом, который даст это объявление,
я надеюсь, что нескоро еще выйду в столь уникальном издании.
Я собирался в заключение сказать, как я ценю, как высоко я ценю ваше
безупречное отношение ко мне. Но так как я боюсь расчувствоваться, если дам
себе волю, то добавлю лишь, что остаюсь, господа, преданным вам Чарльзом
Диккенсом.
<> 15 <>
Фернивалс-инн, 15,
пятница утром, 18 ноября 1836 г.
Сэр,
Было бы чрезвычайно несправедливо с Вашей стороны усмотреть в том, что
третьего дня я не возвратился в редакцию, хотя бы малейшую долю неуважения.
Я оставил миссис Диккенс в лавке неподалеку, и так как я затратил на
ожидание в редакции и поход на Сесиль-стрит больше времени, нежели
рассчитывал, я побоялся дольше оставлять ее одну среди чужих. Я ведь знал,
что смогу удовлетворительным образом объяснить Вам причину, по которой я не
возвратился в редакцию (впрочем, я не думал, что Вы придадите этому
значение). А после этого я не являлся оттого, что был очень болен и
несколько дней не выходил из дому, и потом был вынужден все свое время, день
и ночь, посвятить наверстыванию того, что за это время упустил.
Позвольте заверить Вас со всей почтительностью, что Вы ошибаетесь,
полагая, будто я забыл о своем обязательстве снабжать Вас очерком
еженедельно. Я просто-напросто продолжал действовать так же, как и прежде,
когда писал свои очерки. У нас была такая же договоренность тогда, как и
теперь, но иногда я писал по два очерка в неделю, иногда ни одного,
сообразуясь как с собственными интересами, так и с интересами газеты. Мне
казалось, что "Кроникл" не пострадает, если я пропущу очередной выпуск, хотя
бы потому, что в это время шла ревизия судов. Надо полагать, что у газеты не
было недостатка в материале, ибо я помню случай, когда мой очерк пролежал в
редакции три дня, прежде чем к нему притронулись. Мне остается только
добавить, что с превеликим удовольствием верну Вам шесть гиней, и жалею
только о том, что не имею возможности возвратить при этом все гроши, которые
мне выплатила газета сверх моего репортерского жалованья, хотя я их более
чем заработал.
Я думал было просто уйти, без объяснений, а натянутый и резкий тон
Вашего предыдущего письма считать за одно из проявлений чувства, столь
естественного у хозяина, когда слуга извещает его о своем намерении покинуть
его и предложить свои услуги другому. Теперь, однако, скажу Вам в том же
духе откровенности и честности, в котором выражаете Вы свои чувства ко мне,
что я ожидал от издателей "Морнинг кроникл" письменного признания моих
заслуг. Теперь я уже могу сказать, что всякий раз, выполняя важные,
экстренные поручения газеты, я проделывал то, что до меня считалось
невозможным, а после меня вряд ли кто станет делать, и подчас в своем рвении
к интересам газеты рисковал собственным здоровьем и пренебрегал личными
удобствами.
Все время, что я работал в газете, всякое особенно трудное и
беспокойное задание обычно поручалось мне: в самый разгар зимы я с места в
карьер пускался в путешествие на сотни миль; после душной, многолюдной
комнаты садился в сырой дилижанс и писал в нем ночь напролет, несся во весь
опор и в любых, подчас самых неподходящих условиях записывал речи
чрезвычайной важности. Думал ли я, когда изо всех сил стремился выполнить
порученное мне задание и затмить другие газеты (что удавалось мне не раз), у
которых в распоряжении было вдвое больше средств, - думал ли я, что в
награду услышу лишь сожаление о том, что мне довелось две-три недели
насладиться отдыхом, да опасение, что к концу двухгодичной службы мне
переплатили шесть фунтов и шесть шиллингов! Впрочем, к большому моему
удовлетворению, мне стало известно, что всюду, в редакциях всех лондонских
газет, знают о моей деятельности, все мои коллеги одобряют ее и готовы о ней
поведать всему свету; таким образом, имея опору в уважении и расположении к
себе редакторов, а также репортеров, я в состоянии обойтись и без
благодарности _хозяев_, хоть и чувствую себя глубоко уязвленным их неожиданным
обращением со мной.
Смею Вас заверить, сэр, что, действуя таким образом, Вам вряд ли
удастся подвигнуть Ваших сотрудников на то, чтобы они делали что-либо сверх
своих прямых обязанностей, вряд ли удастся удержать у себя молодых людей,
которые, лишь только перед ними забрезжат другие возможности, поспешат
расстаться с этой тяжелой и неблагодарной профессией, и Вам вряд ли удастся
найти им подходящих преемников.
Остаюсь, любезный сэр, преданный Вам.
<> 16 <>
ДЖОНУ ПЕЙНУ КОЛЬЕРУ *
Пятница утром, 6 января 1837 г.
Дорогой Кольер,
Я очень обязан Вам за то, что Вы ради меня так хлопочете. Поверьте, ни
один человек не охвачен столь искренним желанием быть со всеми в добрых
отношениях, как я. И все же я не могу написать мистеру Истхопу и
поблагодарить его за внимание, ибо я не могу взять назад ни одного слова из
того письма, на которое он жалуется. Кстати, что за странная манера
жаловаться на письмо еще до того, как оно написано и даже задумано. Кроме
того, мне кажется, что единственным реальным основанием для его жалоб
является то обстоятельство, что перспектива вечно писать репортажи для
"Кроникл" не показалась мне самой заманчивой из всех возможных для меня
перспектив.
Я предупредил о своем уходе гораздо раньше, чем было необходимо, и этим
причинил себе денежный ущерб.
Я знал, что в течение некоторого времени мне неизбежно придется
оставаться без дела, но мне не хотелось извлекать для себя выгоду из
установленной владельцами системы, и потому я предупредил их сразу же. Я вел
себя с ними абсолютно честно и не считаю себя обязанным в чем-то
оправдываться или искупать какую-то свою вину.
Мне бы очень хотелось, чтобы Вы прочли то письмо, на которое жалуется
мистер Истхоп, и послание, предшествующее этому письму. Сейчас я прикован к
мистеру Пиквику и никуда не могу выйти, но во вторник утром я надеюсь быть
на свободе и попытаюсь застать Вас дома.
Могу добавить, что, когда я писал Вам по поводу "Альманаха" * Бентли, у
меня не было даже самого отдаленного намерения просить о какой-нибудь
рецензии, которая отклонялась бы от общепринятого образца; еще менее
намеревался я просить о любезности мистера Истхопа, зная, как трудно
добиться рецензии в газете, где полдюжины владельцев и агентов тянут каждый
в свою сторону, причем каждый из них старается за себя. Зная Вашу доброту и
дружеское расположение ко мне, я обратился к Вам с просьбой.
Примите, мой дорогой Кольер,
уверение в моей глубочайшей преданности.
<> 17 <>
УИЛЬЯМУ ДЖЕРДАНУ *
Фернивалс-инн,
суббота утром < январь 1837 г.>
Сэр,
Посылаю Вам корректуру "Джона Ричардсона" *, которую Вы, я надеюсь,
соблаговолите выправить и тотчас мне возвратить.
Из-за обилия материала мне пришлось ее немного пощипать, однако, я
надеюсь, Вы не сочтете, что я Вашу статью испортил. Подобную дружескую
услугу мне пришлось оказать самому себе, из-за чего в прошлом месяце я
оказался в весьма невыгодном положении.
Преданный Вам.
<> 18 <>
Даути-стрит, 48,
понедельник утром, 8 мая 1837 г.
Дорогой Зйнсворт, я должен сообщить Вам печальную весть о том, что
вчера днем у меня на руках скончалась сестра миссис Диккенс, та, с которой
Вы встречались у нас в доме и с которой вместе обедали в среду. Накануне она
была с нами в театре в наилучшем состоянии здоровья, но ночью ей неожиданно
стало плохо, и сейчас ее уже нет с нами. Она была нашим верным другом с
самого дня свадьбы, душой и украшением нашего дома. Поэтому Вы поймете,
дорогой Эйнсворт, как тяжело мы переживаем эту ужасную потерю.
С уважением.
<> 19 <>
ДЖОРДЖУ ТОМПСОНУ *
Даути-стрит, 48,
понедельник, 8 мая 1837 г.
Дорогой сэр, я должен сообщить Вам печальную и горестную весть о том,
что вчера в три часа дня умерла Мэри. Накануне вечером она была с нами в
театре, но ночью ей неожиданно стало плохо, и днем она скончалась у меня на
руках. Тело ее лежит у нас в доме, и миссис Хогарт, которая присутствовала
при ее смерти, все время находится без сознания.
Мы немедленно вызвали врачей, мы использовали все средства, которые
только могло предложить искусство врачей и подсказать наша собственная
тревога. Но наша дорогая девочка пала жертвой ужасного недуга. Врачи
считают, что в течение долгого времени у нее развивалась болезнь сердца.
Общее состояние ее здоровья и в особенности эта ужасная скоропостижная
смерть позволяют мне думать, что они правы.
Вы не можете себе представить, в какое горе повергло нас это страшное
событие. С самого дня нашей свадьбы она была душой нашего дома, внося в него
мир и радость. Я не хотел бы обидеть более близких родных и старых друзей,
но смерть этой девушки, чьей красотой и редкими душевными качествами
восхищались все, кто ее знал, - невозместимая потеря для нас, оставившая в
душе пустоту, которую ее друзьям никогда не удастся заполнить.
Искренне Ваш.
<> 20 <>
Хемпстед, Норт Энд, ферма Коллинз,
среда вечером, 17 мая 1837 г.
Дорогой Эйнсворт, меня так глубоко потрясла смерть девушки, которой
была отдана моя самая глубокая и нежная (после жены) привязанность, что мне,
конечно, пришлось отказаться от мысли закончить все, что я намечал на этот
месяц, и попытаться отдохнуть две недели. Чтобы сменить обстановку, я снял
маленький домик и приехал сюда подышать воздухом в тишине.
Надеюсь, здешняя дорога доходит почти до самого Вашего дома.
Пожалуйста, приезжайте к нам и проложите путь. Вы не представляете, как я
был бы рад видеть Вас именно сейчас. Я написал Вам наш адрес, и теперь слово
за Вами. Большой привет дамам.
Искренне Ваш.
<> 21 <>
ДЖОНУ ФОРСТЕРУ *
Кале, гостиница Риньоль,
2 июня 1837 г.
Вы не можете себе представить, дорогой Форстер, в каком состоянии мы
приехали сюда сегодня утром. Дамы чувствовали себя вполне сносно, но мне
было ужасно скверно. В тот миг, когда пароход наш собирался отчалить от
пристани Дувра, запыхавшийся посыльный вручил мне письмо от Вас и номер
"Экзаминера" *, который поистине спас меня от страшных приступов тошноты и
не дал мне погрузиться в бездну отчаяния, охватившего мою душу, когда у меня
"синь моря под ногами, лазурь над головой". Я всегда считал "...и всюду
тишина, куда б я ни поехал" Барри Корнуэла (иначе Проктера) * прекрасным
выражением уныния, навеваемого путешествием по морю. Я-то знаю, какая бывает
ни с чем не сравнимая тишина, когда мне приходится плыть на пароходе.
Но поговорим о серьезном. Как мне благодарить Вас за Вашу прекрасную
рецензию? Вы так глубоко и тонко понимаете все, что я хотел выразить, и для
меня это дороже самых громких, но отвлеченных похвал, которые мне когда-либо
расточались, - это все, что я могу Вам сказать. Вы знаете, как высоко я
всегда ценил Ваше мнение, ибо что, как не взаимная симпатия, положила начало
нашей дружбе, которую, я надеюсь, мы сохраним до самой смерти. Ваши рецензии
наполняют меня не только благодарностью, но и гордостью, так что смотрите не
вскружите мне голову.
Дальше мы поедем дилижансом и побываем в Генте, Брюсселе, Антверпене и
сотне других мест, чьи названия я забыл, а если бы и вспомнил, все равно не
смог бы написать без ошибок. Сегодня днем мы наняли ландо и поехали в парк,
где бывают танцы, - видели бы Вы, как старались танцующие, особенно женщины,
которые кажутся удивительно славными в своих коротких пышных юбках и
чепчиках.
Некий джентльмен в голубом сюртуке и шелковых перчатках взял нас под
свое покровительство, как только мы вышли из гостиницы. Он даже прошелся в
вальсе с какой-то чрезвычайно нарядной дамой, снисходительно показав нам,
как его следует танцевать по-настоящему, - танцевал он и вправду отлично.
Вернувшись в гостиницу, мы позвонили, чтобы принесли туфли, и тут оказалось,
что наш коридорный - тот самый джентльмен. Как все это похоже на Францию,
правда?
Думаю, что мы, с божьей помощью, вернемся домой в воскресенье или в
понедельник утром, и как только приедем, я постараюсь повидаться с Вами - по
крайней мере как только оправлюсь от морской болезни. А пока я кляну себя за
рассеянность, потому что забыл отправить свое письмо Бентли и потерял
черновики. Этой же почтой я отправляю ему другое письмо примерно того же
содержания.
Миссис Д. и Браун * шлют Вам сердечный привет.
Ваш искренний и верный (надеюсь, Вы никогда не усомнитесь в этом) друг.
[В это письмо была вложена следующая копия письма к Бентли]:
<> 22 <>
<2 июня 1837 г.>
Дорогой сэр, я написал Вам несколько строк утром в день нашего отъезда,
но в спешке и суете забыл его отправить. Пишу Вам отсюда снова, потому что
дело это чрезвычайно для меня важно и потому что я хочу, чтобы Вы имели
возможность всесторонне обдумать его, прежде чем дадите мне ответ. Вы не раз
говорили мне о своем самом искреннем желании достойно вознаградить меня,
когда речь шла о моем первом романе, и у меня нет никаких сомнений, что это
именно так. Нужно ли говорить, что, принимая во внимание события, которые
имели место после заключения нашего договора, изменение в моем положении, а
также растущую популярность моих произведений, вряд ли Вам или мне может
показаться возможным издавать эти последние на каких-либо иных условиях.
Прошу Вас обдумать все это и сообщить мне точно, на какой основе и на
каких условиях Вы предлагаете мне сотрудничать с Вами.
Вы чрезвычайно меня обяжете, если пришлете мне копию нашего договора *,
которой у меня никогда не было.
Я надеюсь вернуться к следующему воскресенью.
Примите и пр.
<> 23 <>
Даути-стрит, 48, пятница утром, июнь 1837 г.
Мой дорогой Форстер,
Я позволяю себе прислать Вам прилагаемые выпуски "Альманаха" просто
так, без всяких видов на печатный отзыв на них, - ни в прошлом, ни в
настоящем, ни в будущем, - но потому, что мне очень хочется, чтобы Вы
знакомились со всем, что я пишу, возможно скорее. Это может показаться
тщеславием, но, право же, здесь не то. Поверьте, мне доставляет огромное
наслаждение знать, что Вы продолжаете читать мои писания, и я просто не могу
выразить Вам, как велико для меня удовольствие слышать из Ваших уст, что
бедняга "Оливер" трогает Вас, - для меня это высшая похвала.
Искренне Ваш.
Жду Вас во вторник, не забудьте.
<> 24 <>
У. Г. УИЛСУ *
Даути-стрит, 48,
Мекленбург-сквер,
среда утром, июнь 1837 г.
Мистер Диккенс просит мистера У. Г. Уилса принять уверения в
совершенном к нему почтении и извинить за то, что присланный им очерк не был
возвращен ему тотчас же. Это произошло по чистой случайности. Мистер Диккенс
был бы рад принять его, если бы в нашей периодической печати за последние
годы не появилось так много заметок на эту тему (переводы и т. д.).
Любопытно, что перед ним в настоящую минуту лежат три статьи, присланные в
редакцию "Альманаха", авторы которых разделяют то самое заблуждение, о
котором пишет мистер Уилс.
Мистеру Диккенсу очень понравилась поэтичная сказка мистера Уилса, и он
предполагает поместить ее в июньском номере журнала. Что бы ни прислал
мистер Уилс для "Альманаха", мистер Диккенс будет счастлив уделить все свое
внимание его работам немедленно.
<> 25 <>
Даути-стрит, 48,
среда утром, июнь 1837 г.
Мистер Чарльз Диккенс свидетельствует свое почтение мистеру Синнету и
имеет честь уведомить его о том, что он обнаружил перевод "Голубого чуда",
чрезвычайно схожий с тем, который был прислан мистером Синнетом для
"Альманаха". Перевод этот появился около двух лет тому назад в дешевом
повременном издании, именуемом "Скиталец".
Само собой разумеется, мистер Диккенс уверен в том, что мистер Синнет
не был осведомлен о наличии другого перевода упомянутого выше произведения,
но так как в интересах редактируемого мистером Диккенсом издания в высшей
степени важно не допускать подобных ошибок, мистер Диккенс хотел бы знать,
может ли мистер Синнет поручиться в том, что присланное им "Новогоднее
приключение" еще не появлялось нигде в английском обличье.
<> 26 <>
Даути-стрит, Мекленбург-сквер,
пятница вечером, июнь 1837 г.
Мой дорогой Форстер,
Полчаса назад я узнал из достоверного источника (а именно от
переплетчика "Пиквика"), что Макроун намерен предпринять новое издание моих
"Очерков" в ежемесячных выпусках почти такого же размера и точно такого же
формата, что и "Записки Пиквикского клуба".
Мне нечего говорить Вам, что здесь - прямое ущемление моих интересов и
что я отнюдь не желаю, чтобы публика решила, будто я воспользовался успехом
Пиквика и навязываю ей свою старую работу в новом платье, чтобы набить себе
карман. Моей репутации, разумеется, тоже будет причинен ущерб - хотя бы
потому, что мое имя будет распубликовано по городу в связи с тремя разными
книгами одновременно *. Так как Вам известны обстоятельства, при которых я
был вынужден продать свое авторское право, и так как я знаю, что могу
рассчитывать на Вашу доброту, позвольте мне просить Вас зайти к Макроуну и
передать ему в самой энергичной и категорической форме мой протест. Я хотел
бы напомнить ему, сколько он уплатил за эти книги, сколько распродал их и
сколько выгоды он, н
...Поділитися у соцмережах
