Жанр: Журнал
Алхан-юрт
...втомат, прицелился и коротко ударил по окну.
Затем ещё раз и ещё. Сразу же вслед за ним замолотил и Ситников, а потом
заговорила и вся пехота.
Сначала Артём стрелял прицельно, но руки после долгого бега тряслись, не могли
удержать автомат, ствол заваливался, пули ложились то ниже, то выше окна, и
Артём начал бить навскидку, длинными очередями, не целясь.
Спарка быстро закончилась. Артём отстегнул её, достал новый магазин, полный.
Этот оказался заряжён трассерами. Артём видел, как они влетали в тёмное окно и
там рикошетили внутри дома, отскакивая от чего-то твёрдого, стоявшего у
противоположной стены, искрами с жужжанием метались по тесной для них комнате.
Дом умирал под их огнём, дёргался, тучи пыли и сухой глины, выбиваемые из его
стен, водопадами сыпались к подножью, земля кипела вокруг фундамента,
взбрыкивала комьями травы.
Пехота всё больше распалялась.
Кто-то уже бил с колена, кто-то лупил по соседним домам. Ими овладело особое
опьяняющее чувство, какое бывает только в заведомо удачном бою, при явном
преимуществе. Чехи полоснули очередью и ушли. Страха нет, он проходит, и ты
чувствуешь свою силу, превосходство над врагом. Это опьяняет, порождает
возбуждение и весёлую холодную злобу, желание мстить за свою боязнь до
последнего, не думая, поливая направо и налево.
Ситников схватил "муху", встал на одно колено и выстрелил по окну. Граната
огненной точкой вошла в проём и сильно рванула в закрытом помещении, осветив дом
молнией вспышки. На улицу выбросило мусор, вывалил клуб серого дыма.
Выстрелом Артёма оглушило. Ситников, стреляя, неудачно развернул "муху", и струя
выхлопа ударила Артёма по уху. В голове зазвенело, ничего не стало слышно. Он
скатился с насыпи, зажав двумя пальцами нос, начал продувать уши, сглатывать.
Кто-то потряс его за плечо:
- Контузило? - Голос слышался еле-еле, хотя спрашивающий вроде бы кричал.
- Не, глушануло нёмного! Сейчас пройдёт, - заорал в ответ Артём. Его удивил
собственный голос - глухой, как в бочке, и слышимый не внутренним ухом, а
снаружи. Он снова продул уши, потряс головой. Звон немного поутих, но тугая,
мешающая соображать вата в мозгах осталась.
Рядом оказался комбат. Он лежал на насыпи и с остервенением бил по селу,
тщательно прицеливаясь и что-то приговаривая. Артём подполз к нему, лёг рядом,
попытался рассмотреть, в кого он там целится. Ничего не увидев, кроме всё тех же
пустых домов, стал стрелять в том же направлении.
Заметив Артёма, комбат оторвался от автомата, толкнул его локтем:
- Ну-ка, вызови мне броню.
- Что?
- Броню вызови, глупый хер!
Артём перевернулся на спину, включил рацию. Оба бэтэра ответили сразу:
- "Пионер", это "Броня 185", на приёме.
- "Пионер", я "182-й", приём.
- Товарищ майор, "Броня". - Артём протянул комбату наушники и ларингофон.
- "Броня", "Броня", это главный. - Комбат прижал один наушник к уху. - Значит,
так. Простреляете село. Первыми - дома перед нами. И чуть влево возьмите, вон
туда, где кирпичный особняк. - Комбат показал рукой на стоявший в отдалении дом,
как будто в бэтэрах его могли видеть. - Затем выдвигайтесь, прикроете нас
бронёй. Начинаем отходить. Всё, приступили!
Он вернул Артёму наушники, приказал:
- Передай по цепочке: начинаем отход. Короткими перебежками - один бежит,
остальные прикрывают. И Ситникова приведи ко мне.
Ситников лежал метрах в десяти правее. Артём пополз к нему, по дороге дёрнув
двоих солдат за штанины: "Отходим".
- Товарищ майор, к комбату! Отходим. - Затем, повернувшись к лежавшему рядом
пулемётчику, уткнувшемуся лицом в землю, проорал и ему: - Отходим! Перебежками
по одному! Передай по цепочке! Слышишь!
Пулемётчик поднял голову, посмотрел на него меланхолично и опять уткнулся в
землю. Его ПКМ молча стоял рядом, за всё это время он, видимо, ни разу не
выстрелил. "Заклинило башню у парня", - подумал Артём и затряс его:
- Эй, ты, чего не стреляешь, а? Слышишь меня? Чего не стреляешь, говорю? Ранило,
что ли?
Пулемётчик снова поднял голову, глянул на Артёма безразличными ко всему, пустыми
глазами. "Нет, не ранило, - понял Артём. Ему был знаком этот тупой, безразличный
взгляд. - Сломался, не выдержал болота". Такое бывает. Вроде только что
нормальный был парень, а смотришь - уже еле ноги передвигает, двигается как
сомнамбула, наклонив голову, будто нет сил держать её прямо, из носу свисает
сопля. Сломала такого война. И очень быстро - за день-два - человек опускается,
ничему не сопротивляется, апатично принимая всё, как есть. Его можно бить,
пинать, рвать пассатижами, отрезать пальцы - он всё равно не проснётся, не
ускорит темпа, ничего не скажет. Это лечится только сном, отдыхом и жрачкой.
Пулемётчик долго тормозил, потом выдал неуверенно:
- Патронов мало...
Артём вдруг почувствовал бешеную злобу.
- Твою мать, ты чего сюда, воевать приехал или хер в стакане болтать!
Очарованный! На хрен ты тут нужен со своим пулемётом! А? Патронов у него мало!
Солить их будешь, домой с собой повезёшь? Куда их ещё беречь-то, не видишь,
война началась, тормоз хренов! А ну дай сюда!
Перегнувшись через него, Артём схватил пулемёт, воткнул сошки в землю и одной
длинной очередью расстрелял по селу пол-ленты. Потом со злостью сунул ПКМ в
широкую, но вялую грудь:
- На, держи! Отходи! И хреначь давай вовсю, у тебя ж пулемёт, сила! Так и заткни
им глотки к чёртовой матери!
Пулемётчик молча взял у него ПКМ и, так и не стреляя, волоча пулемёт затвором по
земле, пополз к лесу. Артём совсем взбесился, хотел пнуть его по заднице, но
потом махнул рукой: полудурок.
Пехота на правом краю поляны зашевелилась. Одна за одной там стали подниматься
фигурки солдат, пробегали метров пять - семь и падали. За ними перебегали
другие.
Бэтэры ожили в кустах, взревели движками, выпустив в воздух клубы солярного
дыма, и вылезли на колею, остановившись между ними и селом. Башни их повернулись
в сторону домов, застыли на мгновенье, чуть подрагивая хоботами стволов,
вынюхивая противника. И, выждав секунду, оба КПВТ вдруг одновременно заговорили.
Артёму раньше никогда не приходилось видеть работу КПВТ вблизи. Эффект был
ошеломляющий. Могучий четырнадцатимиллиметровый грохот заглушил всё вокруг, уши
опять заложило. Звуковой удар был настолько сильным, что Артём почувствовал его
телом сквозь пластины броника. Снопы огня из стволов мерцанием озаряли поляну,
трассёра втыкались в дома, пробивали стены и рвались внутри, потрошили крыши,
валили деревья, начисто срезали кусты. На село мгновенно обрушилось такое
количество металла с невероятной кинетической энергией, что оно моментально было
убито, растерзано снарядами, разорвано в клочья.
Артёму опять стало не по себе, его вновь охватило то же чувство, что и при
обстреле Алхан-Калы саушками. Каждый раз, когда говорил крупный калибр, не
важно, свой или чужой, он чувствовал это морозное беспокойство внутри. Это не
страх, хотя и он бывает таким холодным. Это другое чувство, какое-то животное,
оставшееся в генетической памяти от предков. Так, наверное, в ужасе замирает
суслик, услышав рёв льва и почувствовав мощь его глотки по колебаниям почвы.
Ведь он тоже убивал или по крайней мере хотел убить тех людей, что стреляли в
него, но его убийство было другое, маленькое, подконтрольное ему. Смерть,
которую нёс он, не была уродливой - аккуратная дырочка в теле, и всё. Его смерть
была справедливой - она давала шанс спрятаться от пульки, укрыться от неё за
стеной, как он сам не раз укрывался от их пуль. Укрыться же от КПВТ было
невозможно, этот калибр доставал везде, пробивал стены насквозь и убивал, убивал
страшно, с рёвом, отрывая головы, выворачивая тела наизнанку, срывая мясо и
оставляя в бушлатах только кости.
Он не испытывал никакой жалости к чехам или угрызений совести. Мы враги. Их надо
убивать, вот и всё. Всеми доступными способами. И чем быстрее, чем технически
проще это сделать, тем лучше.
Просто...
У них ведь тоже есть КПВТ.
Пока бэтэры обрабатывали село, пехота перебегала в лес, группировалась там.
Артём с Ситниковым пропустили всех мимо себя, поднялись последними и, коротко
постреливая, побежали вслед за пехотой.
Одним рывком пробежав лес, они выскочили на опушку, за которой начинался коровий
выпас. Бэтэры уже были здесь. Отстрелявшись, они обогнули лесок и медленно
двигались по колее вдоль села, изредка давая по домам одну-две очереди. Пехота,
пригибаясь, перебегала за ними, шла, укрываясь бронёй.
На выходе из леска Артём нос к носу столкнулся с Игорем. Тот тоже задержался,
пропуская своё отделение. По своей привычке ткнув Артёма в плечо, Игорь
осклабился:
- Жив?
Артём улыбнулся в ответ:
- Жив. А ты?
- А чего мне! Жив... Ух, Ј, отоварились мы неплохо! - Игорь ещё не отошёл от боя,
был возбуждён, весел. - Наши машины за вами шли. Слышим, у вас пальба началась.
Мы - к вам. Тут ка-ак пошло - со всех сторон из автоматов. Думал, всех покрошит...
Суки, сзади они зашли, с тыла. А тут разведчик ещё этот ваш, как его, Антоха. Мы
его чуть не пристрелили - смотрим, из кустов кто-то выбегает и на броню к нам
лезет. Думали, чех...
- Чего с Антохой-то? Ранило?
- Да нет, его с машины ветвями сбросило... Блин, а далеко нам ещё бежать-то,
смотри. - Игорь смерил расстояние до поворота, где за сараем стоял комбатовский
бэтэр и кончалась зона видимости из той окраины села, где были чехи. - Пока по
лесу этому набегался, устал как собака. И на чёрта я броник надел!.. Ладно,
давай первым, я прикрою.- Пока они обменивались новостями, пехота отошла, и
Артём с Игорем остались вдвоём.
- Нет, давай сам отходи. Вон до той арматурины, я за тобой.
- Лады. - Игорь поправил броник, пригнулся и побежал к лежащему метрах в
пятнадцати от них то ли фрагменту башенного крана, то ли какому-то куску с
элеватора. Добежав, упал с разбегу, перевернулся головой к селу, взяв его на
прицел, махнул Артёму рукой.
Выходить из-за деревьев на открытое пространство было неприятно. В голове
промелькнула картинка - неслышно вылетающий из кустов прямо в них трассёр, и
твёрдая башня, и рикошет внутрь тела. Артём глянул на дома. Совсем рядом, с
такого расстояния из СВД в ухо попасть можно. Если шмальнут напоследок, убьют с
первой пули, не спрячешься.
Стараясь не думать об этом, он рванул из-за деревьев, помчался к Игорю.
Пехоту они догнали в два приёма, влились в очерёдность перебежек.
Артём перебегал уже с трудом. Каждый раз падать и подниматься было невыносимо,
ноги и руки дрожали, и он, проклиная неудобный броник, чёртову связь и эту
паскудную рацию, едри её в бога душу мать, после очередного рывка уже лишь
приседал на одно колено, тяжело дыша, с тоской примеривался к следующему броску,
и к следующему, и дальше, до поворота, где за сараем остался комбатовский бэтэр
и было ещё метров триста, не меньше.
Невероятно хотелось пить. Вода, которую он набрал ещё вчера в батальоне, вчера
же и закончилась. Ненужная фляжка теперь только мешала, стучала по бедру.
Пустая, она оказалась намного тяжелее полной.
Артём с трудом отгонял желание напиться из лужи. Целый день он, экономя тепло,
ничего не пил, а те запасы жидкости, что остались в организме, выжал из него
броник, выдавил по капле из каждой поры. Пот ручьями заливал глаза, во рту
пересохло, спину ломило так, что, казалось, уже ни в жизнь не разогнуться.
Ставшее насквозь мокрым бельё липло к телу, при каждом движении из-под ворота
пыхало влажным жаром. Неподъёмный автомат оттягивал руки. Сил совсем уже не
осталось, и вскоре Артём перестал даже приседать на колено, просто устало шёл,
пригнув голову.
Рядом так же тяжело тащился Игорь.
Пехота тоже уже не перебегала - брела. Все чертовски устали.
Они отходили по усеянному коровьими лепёшками полю, не обращая внимания на
оставшиеся за спиной дома, где всё ещё могли быть чехи, мечтая лишь поскорее
добраться до брони, лечь и вытянуть гудящие ноги.
Но растянуться на броне комбат не дал. Когда они дошли до поворота и уже полезли
по машинам, комбат, кроя их матюгами, приказал отходить дальше, до позиций
семёрки, до которых было ещё полкилометра и где Артём вчера разговаривал с
Василием. Вчера? Как давно это было, как долго тянется день... И никак не
закончится, зараза, и снова идти!
И они, прикрываясь бронёй, опять шли, лезли через канаву с грязной водой, в
которой вчера застревали бэтэры, поскальзывались на жидкой разъезженной глине,
падали и возились в грязи, уже не в состоянии подняться самостоятельно. И
поднимать других сил тоже уже не оставалось.
До первого окопа, где над бруствером торчали головы семёрки, с любопытством
разглядывающей их, выходящих из боя, оставалось всего метров пятнадцать, когда
Артём понял, что не сделает больше ни шагу. Разгоняя круги, цветным
калейдоскопом мелькавшие перед глазами, он рухнул на небольшую кочку, привалился
к ней спиной, выбрав место между двух коровьих лепёшек. Рядом упал Игорь. Пехота
также осыпалась на землю, чуть-чуть не доползя до брустверов.
Они сидели тяжело дыша, не в силах сказать ни слова, хватая ртом воздух. Но
жажда была сильнее усталости, и, облизав растрескавшиеся губы, Артём выдавил из
себя:
- Мужики... воды... пить...
Из окопа вытащили алюминиевый бидон - в таких в деревнях хранят молоко, -
поставили перед ними, протянули черпак. Артём откинул крышку, заглянул внутрь.
Вода была мутная, с водорослями, и, когда он опустил в бидон черпак, из-под
ряски выскользнули два малька, заметались в небольшом пространстве, ударяясь в
стенки, подняли со дна ил.
Артём глянул на солдат:
- Откуда вода?
- Да вон из речки набрали. - Конопатый сержант кивнул на почти стоячую речушку,
которая петляла по выпасу. Артём проследил её взглядом. Речушка вытекала из того
самого леска, откуда только что вышли и они. "Из болота, сто пудов. Надо было в
канаве напиться, не ждать", - подумал Артём и припал к черпаку.
Никогда в жизни он не пил ничего вкуснее этой тухлой болотной воды. Он пил её,
ледяную, огромными глотками, взахлёб, засасывая вместе с водорослями, изредка
отрываясь от черпака, чтобы отдышаться, и вновь припадая к нему. На зубах
хрустнул малёк. Артём не остановился, не в силах оторваться, проглотил и его,
живого.
Литровый черпак он выпил до дна. Вода моментально выступила пботом. Артём
рукавом вытер подбородок, отдышался и зачерпнул второй раз.
Напившись, он передал черпак по кругу, сам снова отвалился на бруствер, закурил
и наконец-то вытянул горящие ноги, ощущая в мышцах невероятную, но уже приятно
проходившую усталость. Туман и гул в ушах утихли, силы стали возвращаться к
нему, он оживал.
Оживала и пехота. Сорокалитровый бидон они уговорили за две минуты и теперь
рассаживались на земле, закуривали. Послышались разговоры.
К ним стала подтягиваться вылезшая из окопов семёрка, расспрашивать про бой. И
пехота разгусарилась, распустила перья, с небрежностью бывалого солдата начала
рассказывать им "про войну". Эта перестрелка, бывшая для многих из них первым
боем, прошла удачно, без потерь, и их, отдохнувших, уже переполняло ощущение,
что всё было не так уж и страшно, что война - это раз плюнуть и воевать всегда
будет так легко. Они стреляли, в них стреляли, пули по-настоящему свистели над
головами, и им есть о чём рассказать дома. Они чувствовали себя рейнджерами,
стопроцентными боевиками, прошедшими огонь и воду. Адреналин, выхлестнутый
страхом в гигантских количествах, забурлил в крови. Шапку - на затылок, автомат
- на плечо, плевки - мужественнее.
Артём с улыбкой смотрел на них - он и сам был таким же, - слушал их разговоры.
- А мы с комбатом бежим, смотрим, чех какой-то из дома на крыльцо вылез,
посмотреть, что происходит. Ну, комбат АКС свой вскинул - и по нёму. Тот - брык
на землю и пополз за дом шкериться. А комбат всё по нёму хреначит... Рожок,
наверно, выпустил. Рожа довольная, лыбится: "Хе, - говорит, - глупый хер".
- ...разведка это, пробовали пути, где из села уйти можно. Их было нёмного, вишь,
в бой не ввязывались, обстреляли - и в кусты. Это их тактика. Подползут, вмажут
из граника пару раз и уходят. Когда к пятнашке под Октябрьское на усиление
ездили, они так бэтэр сожгли.
- ...с бэтэра упал, а надо мной пули шасть-шасть по веткам. И низко так, сука,
прям над головой. Как начали хреначить! За кусты отполз, смотрю: наши на полянке
лежат...
На село уже никто не обращал внимания. Бой закончился, напоровшаяся на них
чеховская разведка, шуганув их, то ли ушла, то ли затаилась, но ничем себя не
выдавала. И они расслабились, разлеглись на мокрой холодной траве перед окопами,
не прячась в землю и не маскируясь, открыто собравшись в кучу, чего на войне
делать ни в коем случае нельзя.
За эту беспечность чехи их незамедлительно наказали.
Свист они услышали одновременно. Он начался в селе, нарастая, вонзился сквозь
усталость в мозг и кинул их на землю.
- Опять началось!
- Ложись! Мина!
- Не дадут уйти, суки!
Они попадали, расползлись по-за кочками. Усталость мгновенно ушла, тело вновь
пронзило жаром.
Первая мина разорвалась довольно далеко, на выпасе. Вслед за ней, пристрелочной,
из села вылетели ещё несколько штук, начали рваться всё ближе и ближе,
надвигаясь на них.
Артём упал неудачно. Он лежал на возвышении ничем не прикрытый - ловушка для
осколков, - и его отлично было видно со всех сторон.
Очередная мина тяжёлой дождевой каплей ударилась в землю, тряхнула почву. С неба
посыпались мелкие комочки мёрзлой глины. Один больно стукнул по затылку.
Артёму захотелось стать маленьким-маленьким, свернуться в клубок и раствориться
в земле, слиться с ней, чтобы никак не выделяться над её спасительной
поверхностью. Он даже представил, как это будет, - малюсенькая норка, в которую
не залетит ни осколок, ни пуля, а в норке, укрытый со всех сторон, сидит
малюсенький он и осторожно выглядывает наружу одним глазом. С каждым разрывом
ему хотелось быть в норке всё сильнее и сильнее, и, когда рвануло совсем рядом,
он, вздрогнув телом, уже поверил в эту норку и с крепко зажмуренными глазами,
боясь их открыть перед смертью, стал шарить рукой по траве, отыскивая вход.
Но входа не было. Тело его не слушалось, не хотело прятаться, стало огромным,
заполнило собой всю поляну, и промахнуться по нёму было невозможно.
Сейчас убьёт.
Зря он приехал в эту Чечню. Зря.
Господи Боже мой, мама дорогая, сделай так, чтобы он не был в этой Чечне! Сделай
так, чтобы этот следующий разрыв, его разрыв, оказался бы на пустом месте, а он
был бы дома! Ведь это же нелогично! Ведь ещё что-то можно исправить, как-то всё
можно решить! Давай договоримся! (С кем? С судьбой? Богом? Какая разница, что-то
там есть такое, и оно может!) Он будет дома делать всё, что угодно, никак не
гневить тебя - может, он недостаточно любил близких, причинил им много зла, и ты
разгневался на него за это (какой бред, при чём тут близкие? Нет, не бред, не
бред, не каркай, пускай поверит, а то ещё передумает!). Он обещает: он попросит
прощения у всех за причинённые им страдания, он будет любить всех подряд, а
деньги, которые заработает здесь, он отдаст в фонд чеченских детей-сирот,
пострадавших от этой войны! (Какие деньги, ведь его уже здесь нет. Правда,
Господи?) Клянусь, бля! Я отдам все деньги, только убери меня на хрен отсюда!!!
Летит!!! А-а-а!!!
Понимая, что это уже смерть, что ничего нельзя успеть за те короткие доли
секунды, ставшие совсем уж паскудно короткими, - мина долетит гораздо быстрее,
чем он даже успеет подумать, что нужно метнуться вон в ту ямку, где лежит Игорь
(успел, подумал), быстрее, чем он успеет закончить хоть одно движение пальцем -
ведь она уже летит, - Артём вскочил и с горловым воем, перемешав в нём и крик, и
страх, и в печёнку всех святых, выпучив глаза, ничего не видя, кроме ямки,
ринулся туда и, поскользнувшись на сырой траве и перебирая по земле руками и
ногами, влетел, скатился в ямку и замер в ожидании близкого разрыва, уткнувшись
лицом в коровью лепёшку...
Мина, сильно перелетев, разорвалась намного дальше остальных, на другом краю
выпаса.
Никто не двигался.
Затем потихоньку зашевелились, начали отряхиваться.
Артём вынул лицо из лепёшки, поводил вокруг ошалелыми глазами и, пробормотав
"пронесло", стал счищать дерьмо ладонью, стряхивая его с пальцев. Мысли ещё не
вернулись. В ушах стоял лишь свист мины, его мины, - короткий, резкий и
пронзительный, раз за разом вылетавший из села и попадавший прямо в него, и
Артём счищал свежую, жидкую ещё лепёшку со своего лица автоматически, даже не
чувствуя брезгливости, готовый в любую секунду снова спрятаться в дерьмо.
Рядом так же меланхолично отряхивался пехотный взводный. Стоя во весь рост, он
медленно, по одной, снимал со штанины травинки и кидал их на землю. Потом
задержал одну в руках, повертел её, разглядывая, и задумчиво произнёс:
- Вообще-то у меня сегодня день рождения...
Артём несколько секунд молча смотрел на взводного, а потом вдруг, сразу, без
предупреждения, заржал.
Сначала он смеялся тихонько, пытаясь остановиться, затем, уже не в силах
сдерживаться, всё сильнее и сильнее, всё громче. В его смехе появились
истерические нотки. Откинув голову назад, он перекатился на спину и, глядя в
затянутое низкими серыми тучами небо, раскинув руки, гоготал как безумный.
Страх, только что пережитый им под миномётным обстрелом, выходил из него смехом.
Обволакивающий, бессильный страх обстрела, не такой, как в бою, от тебя ничего
не зависит и ты никак не можешь спасти свою жизнь и никак не можешь защитить
себя, а просто лежишь, уткнувшись в землю, и молишься, чтоб пронесло...
Игорь уселся рядышком на корточки, закурил. Некоторое время он молча смотрел на
Артёма, потом толкнул его в плечо:
- Слышь, земеля... Ты чего? - В его голосе слышалась усталость, непрокашлянная
сухая хрипотца. Тоже испугался. Страх опустошает, вытягивает силы. Даже говорить
становится тяжело.
Артём не ответил. Смех прорывался сквозь него постоянным потоком, и он не мог
остановиться. Потом, немного отдышавшись, он заговорил с трудом, прерывая слова
хохотом:
- День рождения! Точно... Не бойся, земеля, я в порядке, башня на месте... Знаешь
чего, - он, похохатывая, опять стал вытирать лицо ладонью, размазывая по щекам
коровье дерьмо вперемешку со слезами, - просто я вспомнил. Сегодня пятое января...
Пятое... января... - Артём снова сломался смехом, который попёр из него второй
волной, захлебнулся.
- Ну и что? - Игорь смотрел на него уже с беспокойством.
- Да понимаешь, у моей Ольги сегодня день рождения, - Артём вроде отхохотался, -
понимаешь, сегодня пятое января, они там только что отпраздновали Новый год -
Новый год, кстати, был, с прошедшим тебя, - а сейчас сидят за праздничным
столом, все такие красивые, нарядные, и пьют вино, и закусывают вкусной едой,
галантные такие, и у них там сплошные праздники, и что такое обстрел, они не
знают... - Артёма озарило: - Етитские помидоры! Да у них там цветы! Понимаешь,
цветы! А у меня тут... морда в говне... Ой, мама, не могу... и ещё, знаешь... вша по
мудям ползёт... - Он опять заржал, отвалившись на спину и покачиваясь с боку на
бок.
Мысль о цветах поразила его. Ему совершенно отчётливо представилось, как его
Ольга в этот момент, именно сейчас вот, в эти вечерние секунды, сидит за
накрытым белой скатертью столом с бокалом хорошего сухого вина - она любит сухое
и не пьёт дешёвое, - в окружении огромных красивых букетов и, улыбаясь,
принимает поздравления. Комната залита ярким светом, и гости при галстуках,
радуются и танцуют. И рабочий день у них закончился - в том мире есть время
работать и время веселиться. Это только в этом мире всегда - время умирать..
Сидя в окопе, кажется, что воюет вся земля, что везде все убивают всех и горе
людское заползло в каждый уголок, докатившись и до его дома. Иначе и быть не
может.
А оказывается, ещё есть места, где дарят цветы.
И это было так странно. И так глупо. И так смешно. Ольга, Ольга! Что случилось в
жизни, что произошло с этим миром, что он должен быть сейчас здесь? Почему
вместо тебя он должен целовать автомат, а вместо твоих волос зарываться лицом в
дерьмо? Почему?
Ведь, наверное, они, вечно пьяные немытые контрачи, измазанные в коровьем
дерьме, - не самые худшие люди на этом свете.
На сто лет вперёд им прощены грехи за это болото.
Так почему же взамен они только это болото и получили?
Странно это всё как-то.
Любимая, пускай у тебя всё будет хорошо. Пускай в твоей жизни никогда не будет
того, что есть у меня. Пускай у тебя всегда будет праздник, и море цветов, и
вино, и смех. Хотя, я знаю, сейчас ты думаешь обо мне. И лицо твоё грустно.
Прости меня за это. Ты, самая светлая, достойна лучшего. Лишь бы у тебя всё было
хорошо.
А умирать на этом болоте предоставь мне.
Господи, какие же мы разные! Всего лишь два часа лёту нам с тобой друг до друга,
а такие две разные жизни у нас с тобой, двух таких одинаковых половинок! И как
тяжело будет нам соединять наши жизни вновь...
Игорь досмолил свой бычок, воткнул его в землю. Его лицо стало задумчивым, в
глазах проплыли нарядные платья, духи, вино и танцы... Потом он глянул на Артёма,
на его драный бушлат и грязную морду, и тоже засмеялся:
- Да, бля! Поздравляю! Отпраздновал...
Поесть в этот день так и не удалось. Как только они вернулись в батальон и
Артём, спрыгнув с брони, направился к своей палатке, он нос к носу столкнулся с
вынырнувшим навстречу взводным. Быстро поздоровавшись и спросив про бой,
взводный озадачил его по новой - ехать связистом с толстым лейтенантомпсихологом.
Психолог этот раньше служил вроде как в ремроте. А может, и в РМО штаны
просиживал, в общем, толку от него не было никакого, так - не пришей кобыле
хвост. Но потом, когда полк отправляли в Чечню, выяснилось, что в каждом
батальоне по штату должен быть свой психолог, чтобы любой солдат, у которого
башня клина схватит, мог прийти и пожаловаться ему на свою психическую
несовместимость с войной в частности и с армией в целом. Но настоящих
психологов, понятное дело, в войсках днём с огнём не сыщешь. И лечить солдат от
депрессии насобирали по батальон
...Закладка в соц.сетях
