Жанр: Журнал
Алхан-юрт
Аркадий Бабченко
Бабченко Аркадий Аркадьевич родился в 1977 году в Москве. Окончил Современный
гуманитарный университет. Журналист, в "Новом мире" печатается впервые.
До самого рассвета моросил мелкий противный дождь. Заложенное тяжёлыми серыми
тучами небо было низким, холодным, и поутру солдаты с отвращением выползали из
своих землянок.
...Артём в накинутом на плечи бушлате сидел перед раскрытой дверцей солдатской
печурки и бездумно ковырялся в ней шомполом. Сырые доски никак не хотели гореть,
едкий смолистый дым слоями расползался по промозглой палатке и оседал в лёгких
чёрной сажей. Мокрое, унылое утро ватой окутывало мысли, делать ничего не
хотелось, и Артём лишь лениво подливал в печурку солярки, надеясь, что дерево
всё-таки возьмётся и ему не придётся в полутьме на ощупь искать втоптанный в
ледяную жижу топор и колоть осклизлые щепки.
Слякоть стояла уже неделю. Холод, сырость, промозглая туманная влажность и
постоянная грязь действовали угнетающе, и они постепенно впали в апатию,
опустились, перестали следить за собой.
Грязь была везде. Разъезженная танками жирная чеченская глина, пудовыми комьями
налипая на сапоги, моментально растаскивалась по палатке, шлёпками валялась на
нарах, на одеялах, залезала под бушлаты, въедалась в кожу. Она налипала на
наушники радиостанций, забивала стволы автоматов, и очиститься от неё не было
никакой возможности - вымытые руки тут же становились липкими вновь, стоило
только за что-нибудь взяться. Отупевшие, покрытые глиняной коростой, они
старались делать меньше движений, и жизнь их загустела, замёрзла вместе с
природой, сосредоточившись лишь в тёплых бушлатах, в которые они кутались,
сохраняя тепло, и вылезти из своего маленького мирка помыться уже не хватало
силы.
...Печка начала разгораться. Рыжие мерцающие отсветы сменились постоянным белым
жаром, чугунка загудела, застреляла смолистыми угольками, горячее тепло поползло
волнами по палатке. Артём протянул к краснеющей боками печке синюшные
растрескавшиеся руки, глядя на игру огня, сжал-разжал пальцы, наслаждаясь
теплом.
Полог палатки откинулся, противно захлюпав волглым брезентом, и Артёма
передёрнуло от потёкшего по ногам холода. Зашедший остановился на пороге и,
оставив вход незавешенным, принялся очищать сапёрной лопаткой сапоги от глины.
Не поднимая головы, Артём зло бросил:
- В трамвае, что ли! Дверь закрой!
Полог зашуршал, задергиваясь, и в палатку вошёл взводный.
Было ему лет двадцать пять. Они с Артёмом почти ровесники, с разницей всего в
пару лет, но Артём чувствовал себя гораздо взрослее ребячливого, вечно по-детски
весёлого командира с огромными оттопыренными ушами, впервые попавшего на войну
месяц назад и не успевшего ещё хлебнуть лиха.
Взводный обладал двумя особенностями. Во-первых, что бы он ни делал, у него
никогда ничего не получалось или получалось не так, как надо. За это его
постоянно дрючили на батальонных совещаниях и иначе как Злодеем не называли.
Начштаба шутил, что Злодей один принёс полку убытку больше, чем все чехи, вместе
взятые. Что, кстати, было не так уж и далеко от истины.
А во-вторых, придя с совещания, он не мог не озадачить. Своим звонким детским
голосом, радуясь, как будто ему подарили леденец, Злодей скороговоркой нарезал
задачи недовольным огрызающимся солдатам и потом долго пинками выгонял их на
улицу, заставляя идти по линии на порыв, или закапывать провод, или ещё чтонибудь.
Мельком глянув на Артёма, он с ногами завалился на свой топчан и закурил.
Выпустив в потолок струйку дыма, звонко произнёс:
- Собирайся. Поедешь с начальником штаба в Алхан-Юрт. Чехи из Грозного
прорвались, человек шестьсот. Их в Алхан-Юрте вэвэшники зажали.
- Вэвэшники зажали, пускай они и добивают. - Артём, всё так же не поднимая
головы, продолжал ковыряться в печке.- Зачистки всё-таки их, внутренних войск,
работа. Мы-то тут при чём?
- А нами дыру затыкают. На болоте. Там пятнашка уже подошла, они правее стоять
будут, левее вэвэшники, а посередине никого, вот нас туда и кинули... - Взводный
посерьёзнел, задумался. - Рацию возьми, аккумуляторов запасных - два. Бронежилет
надень обязательно, а то комбат вздрючит. Там скинешь.
- Что-то серьёзное?
- Не знаю.
- Надолго поедем?
- Не знаю. Комбат сказал, вроде до вечера, там вас сменят.
Перед штабной палаткой уже стояли три бэтэра. На двух, с головами укрывшись от
дождя плащ-палатками, комками коробилась насупленная пехота. На головной машине
сидел начштаба Ситников. Свесив одну ногу в командирский люк, он кричал что-то
своему ординарцу, размахивая руками.
В его позе, в царившей вокруг штаба суёте Артём сразу почувствовал нервозность.
По мере приближения к штабным палаткам он и сам заметно ускорил шаг, засуетился,
подчиняясь общему ритму движений. На ходу снимая рацию, он подошёл к машине
Ситникова и потянулся рукой к поручню, собираясь залезть на броню:
- Что, едем уже, товарищ капитан?
- Сейчас, только Ивенкова дождёмся.
Оттого, что ситниковского ординарца ещё нет, Артём успокоился.
Лезть на броню не хотелось, и он остался внизу. Ожидая Ивенкова, стал обивать
сапоги о колесо, до последнего оттягивая момент, когда придётся снять перчатки,
схватиться рукой за мокрый железный поручень и попытаться вскарабкаться на
осклизлый бэтэр, холодный даже на вид.
Артём пару раз стукнул прикладом по броне:
- Эй, водила!
- ЧЈ? - Незнакомый чумазый механик-водитель высунулся из люка, недружелюбно
посмотрел на Артёма.
- Хвост через плечо. Дай под задницу чего-нибудь, а то броня мокрая.
Водила нырнул в люк, завозился там. Через минуту оттуда вылетела грязная
засаленная подушка, шлёпнулась на броню и скатилась под ноги Артёму в жирную
разъезженную грязь. Он выматерился. Двумя пальцами брезгливо поднял подушку и
попробовал вытереть её о борт. Глина на подушке размазалась. Артём снова
выругался и закинул её обратно на машину.
Из палатки галопом выскочил Ивенков, выпучив глаза и волоча в каждой руке по
"шмелю" и по две "мухи". Артём скинул перчатку, быстро залез на бэтэр, принял у
Ивенкова "шмели", "мухи", рацию, протянул ему руку, и они, спиной к спине,
плюхнувшись на грязную подушку, уселись на броне.
- Поехали! - сказал Ситников, и водила, дёрнув бэтэр, повёл его по направлению к
Алхан-Юрту.
Дождь усилился. Бэтэр, натужно ревя двигателем, полз по метровой разъезженной
колее. Грязь из-под колёс килограммовыми комьями фонтанировала в низкое небо,
шлёпалась на броню, летела за шиворот, в лицо. Больше всего грязи попадало на
шедшую впритык за ними машину девятки, и Артём заулыбался, глядя, как пехота
материт дурака водителя. Потом водиле настучали по шапке, и он отстал.
Артём отвернулся, увидел валявшуюся на броне каску, вылил скопившуюся в ней
дождевую воду и надел: хоть шапка чистой останется.
Ивенков толкнул его локтем в спину:
- Артём! Слышь, Артём!
- Чего?
- Закурить есть?
- Есть. Сейчас, подожди.
Он полез в нагрудный карман бронежилета, долго искал курево и спички среди
сухарей, сухого спирта, патронов и ещё бог знает чего. Наконец достал помятую
пачку "Примы", вынул две сигареты, одну протянул Ивенкову. Повернувшись друг к
другу и прикрывая огонёк ладонями, прикурили.
Сигарета в мокрых руках быстро размякла, стала пропускать воздух. Артём сплюнул
скопившийся на губах табак, прикрылся каской и поглубже залез в воротник
бушлата. Ремень автомата он намотал на руку, стоящую на броне станцию прижал
ногой. Один наушник, слушая эфир, надел на левое ухо, второй задвинул на
макушку. В эфире ничего не было. Артём пару раз вызвал "Пионера", потом "Броню",
но никто не ответил, и он выключил станцию, чтобы не сажать аккумуляторы.
Медленно уплывавшее назад серое чеченское поле, обложенное со всех сторон тучами
и туманом и не имевшее ни начала, ни конца, навевало тоску. Дождь мелкой
изморосью плевался в лицо, стекал по каске и капал за воротник; снизу, из-под
колёс бэтэра, в лицо летела жирная грязь.
Артём уже был насквозь мокрый и грязный. Сырые, не державшие тепла перчатки
противно липли к рукам, короблый воротник натирал кожу на щеках, броня резала
спину.
Бред какой-то, идиотский сон. Что он здесь делает? Что он, москвич, русский
двадцатитрехлетний парень с высшим юридическим образованием, делает в этом чужом
нерусском поле, за тысячу километров от своего дома, на чужой земле, в чужом
климате, под чужим дождём? Зачем ему этот контракт? Зачем ему этот автомат, эта
рация, эта война, эта грязь вместо тёплой чистой постели, аккуратной Москвы и
нормальной, снежной, белой красивой зимы? Это что, сон?
Нет, его здесь нет, по всем нормальным логическим законам его здесь нет и быть
не должно. Здесь же всё нерусское, другое, ему тут просто нечего делать! Какая,
к богу в рай, Чечня, где это вообще? Это сон, бред собачий. Или сном была
Москва, а он всю жизнь, с самого рождения вот так вот и трясся на броне,
привычно упёршись ногой в поручень и намотав на руку ремень автомата?
Интересно, как быстро он привык ездить на броне. Поначалу, забравшись первый раз
на бэтэр, он ужаснулся: как на нём ездить, ведь удержаться совершенно
невозможно! Он хватался за все поручни, цеплялся за все выступы, и всё равно его
кидало по броне, как носок по стиральной машине. Но уже через неделю его тело
приноровилось, само стало находить оптимальные позы, и он мог сидеть в любом
месте бэтэра, хоть на стволе пушки КПВТ, почти ни за что не держась и никогда не
падая.
Вот и сейчас бэтэр швыряет из стороны в сторону по ямам и лужам, а они с
Ивенковым, удобно полулёжа, покуривают, расслабленно свесив одну ногу, и в ус не
дуют. Дождь только, зараза, достал, и грязь эта...
Артём позвал Ивенкова. Тот повернулся, глянул вопросительно. Артём заорал ему на
ухо:
- Слышь, Вентус, скажи, куда мы едем? Ты ж в штабе постоянно тусуешься, знаешь
всё.
- Под Алхан-Юрт.
- Это я знаю. А чего там? Чего Ситников-то говорит?
- Чехи там. Басаев. Из Грозного по руслу реки ушли, человек шестьсот, в АлханЮрте
на вэвэшников наткнулись. Их там сейчас зажали.
- Тьфу ты, чёрт, это-то я понял! Мы чего, Алхан-Юрт брать будем?
- А чёрт его знает. Вроде нет пока, в засаду едем. Их вэвэшники брать будут,
надавят с той стороны, а они должны на нас выйти. Тут мы их и расколбасим.
- Что, одним взводом?
- За нами ещё минометка идёт, потом там наша пехота уже стоит, девятка или
семёрка, не помню.
- Да, неслабое движение. Похоже, серьёзная война там будет.
- Похоже.
...Поле наконец кончилось. Колея, последний раз извернувшись своим змеиным телом,
выкинула их на трассу.
Бэтэр чихнул, дёрнулся и, загудев движком, стал набирать обороты. Шины скинули с
себя налипшие пуды глины, зашумели по асфальту. Грязевой фонтан прекратился.
Артём достал сухарь, разломил его напополам, протянул Вентусу.
Под колёсами бежала федеральная трасса "Кавказ". Та самая, про которую он так
часто слышал в новостях. Это название - федеральная трасса "Кавказ" - раньше
всегда завораживало его. Звучит. Что-то в нём было такое величественное, как
Государь Всея Руси. Не просто царь, а Государь. Не просто дорога, а -
Федеральная Трасса. Теперь он ездил по ней сам, и ничего федерального или
великого в ней не было - обычная провинциальная трехполоска, давно неубираемая и
неремонтируемая, разбитая воронками и заваленная мусором и ветками, жалкая, как
и всё здесь, в Чечне.
Слева замелькали разбитые дома Алхан-Юрта. На одном из них, полуразрушенном
белом коттедже с минаретовскими башенками по углам, зелёной краской, с ошибкой
была выведена метровая надпись: "Рузкие - свиньи". Снизу, такими же метровыми
буквами, приписка углём: "Хаттаб чмо". Артём стукнул Вентуса в бок, показал на
надпись. Заулыбались.
Бэтэр скинул скорость, вновь свернул на просёлок и, пробравшись через огромную
лужу, остановился около стоявшей на её берегу бытовки, огороженной мешками с
песком. Из трубы, торчавшей из забитого фанерой окошка, шёл ленивый домашний
дымок, рядом со входом, на вкопанном в землю коле, висел рукомойник. Около кухни
толпились солдаты.
Ситников окрикнул солдат, спросил, где ротный. Те показали на бытовку.
Спустившись с машины, начштаба приказал ждать его здесь, а сам вошёл в вагончик.
Артём встал, размялся, посмотрел на толпу около кухни, выискивая знакомые лица.
Никого не узнал и тоже пошёл к бытовке - покурить, потрепаться, узнать последние
новости.
Около рукомойника, поблёскивая белым телом, с полотенцем через плечо стоял
Василий-пэтэвэшник, попинывал пустые бачки из-под воды, валявшиеся в грязи. Лицо
его было уныло.
Артём подошёл к нему, поздоровались, приобнялись.
- Ну чего, Вася, рассказывай, как жизнь молодая.
- Да хреново. Каждый божий день обстреливают, снайпер, падла, засел где-то в
лесочке и шмаляет почём зря. А последние два дня вообще башки не высунешь и с
автоматов, и с подствольников - из всего лупят, только что вот, полчаса назад, с
граников накрыли, всего грязью испачкали, козлы. - Василий обтёр голову
ладонями, показал испачканные глиной пальцы. - Во, видал. На голове хоть
картошку сажай. Козлы! И воды нет... - Вася обернулся в сторону кухни, поискал там
кого-то, снова пнул пустой бачок. - Где этот Петруша чёртов, я его маму барал!
Когда он воду принесёт?
Артём улыбнулся. Голый белый Вася с тёмным, продублённым чеченскими ветрами
лицом и руками, словно в перчатки упрятанными в несмываемую грязь, выглядел
смешно.
- Ладно, не ругайся. А ты чего, в пехоте, что ли, теперь?
- Да нет, нас семёрке на усиление придали, мы вон там стоим. - Василий кивнул на
стоящий в пятидесяти метрах недостроенный особняк, где из заложенных кирпичом
стен торчали ПТУРы противотанкового взвода, ПТВ.
- Ого, не хреново устроились! Мишка с тобой?
- Да ладно, не хреново! Крыши нет, пола нет, одни стены. Мы там палатку внутри
поставили, окна кирпичом забили, но всё равно холодно, от кирпича холод идёт. И
обстрелы задолбали уже... Не, Мишки нет, он в ремроте, у него редуктор полетел. А
ты чего здесь, ты же во в связи вроде?
- Ага, "во в связи", - передразнил его Артём, - нерусь тамбовская. Я с
Ситниковым. - Артём кивнул на бэтэры.
- А чего вы здесь?
- На мародёрку. Говорят, у вас тут мародёрка классная. Особняки, кожаные диваны,
абрикосовое варенье. - Он ухмыльнулся.
- Чего, серьёзно? Вот гады, нам не разрешают ни хрена, комбат тут приезжал,
поймал двоих - зеркало тащили, так вздрючил их дай бог! Это за зеркало-то! А
бриться как? А самому кожаный диван подавай! Вот сволота!
- Ваших поймал?
- Нет, с пехоты, чумоходы какие-то. Да чего они там набрали-то, зеркало, пару
стульев да одеяла. Тут и брать-то уже нечего, всё разграблено давно. Даже жратвы
никакой не осталось.
- А куда вы ходите-то?
- Вон туда, по трассе левее. Там вэвэшники стоят, вот они живут! Там дома
поцелее, только недавно разбили, вот там набрать можно чего. А чего ты хотел-то?
- Да одеял, может, пару взял бы. И штаны какие-нибудь, под "комок" поддеть.
- У меня есть, пошли дам.
- Нет, сейчас не могу. Мы с Ситниковым, - Артём опять кивнул на бэтэры, - на
болото едем, к вам на подкрепление.
- Зачем?
- А ты что, не в курсе, что ли? Ну ты, блин, даёшь, пехота! У вас тут война
вовсю началась, чехи в Алхан-Юрте, шестьсот человек, а ты не знаешь ничего!
Басаев из Грозного ушёл. Их сейчас окружают - пятнашка и вэвэшники - и на нас
выдавливать будут. А мы на болоте дырку затыкаем.
- Чего, серьёзно?
- Нет, шучу! Мы просто так гуляем.
Из бытовки вышли Ситников с Коробком, командиром седьмой роты, пожали друг другу
руки, и Ситников пошёл к машинам. Артём тоже заторопился:
- Ну ладно, Вася, всё, я поехал. Про одеяла, а главное - про штаны не забудь, я
к тебе, может, заскочу, если удастся.
Пехотные машины, завязнув в канаве, поотстали, и они не стали их ждать, ушли
вперёд.
Их бэтэр выехал на поляну. С трёх сторон, с тыла и по бокам, её окружал сырой
сумрачный лес, подступавший метров на шестьдесят - семьдесят. В глубине леса над
деревьями возвышались конструкции то ли элеватора, то ли нефтеперерабатывающего
завода, огромными сюрреалистическими чудовищами вырисовывающиеся на фоне
облачного неба. В их металлических внутренностях гулял ветер, завывал утробно,
низко и страшно, как выли ищущие мертвечину псы в Грозном, гремел железом.
С четвёртой стороны подпирало заросшее густым камышом болото.
Машина вползла на небольшой пригорок около самой бровки болотца и, качнувшись на
тормозах, остановилась. Ситников, пробормотав "всё, приехали", прозвучавшее как
"всё, пи...ц", спрыгнул с брони и, пригнувшись, побежал вдоль болотца к ближайшему
скоплению кустов боярышника, росшего здесь в изобилии. Спешно нацепив рацию,
Артём присел под колесом, прикрывая его. Вентус соскочил по другую сторону,
перебрался под корму, прикрыл тыл.
Добежав до кустов, Ситников повернулся к ним, махнул рукой. Артём поправил
рацию, посмотрел на Вентуса: "Я пошёл, прикрой" - и также пригнувшись побежал к
начштаба.
Ситников стоял на одном колене, укрывшись за кустами, выставив автомат в сторону
болота. Артём шлёпнулся с разбега на мокрый мох, затих рядом с ним,
прислушиваясь, огляделся.
Сразу за кустами начиналась заболоченная равнина реки и тянулась примерно с
километр, до самой Алхан-Калы - верхней части Алхан-Юрта, расположившейся прямо
перед ними на высоком обрыве. Слева, метрах в трехстах, виднелась окраина АлханЮрта,
перед ней, в изгибе реки, - пойма. За левый фланг можно не беспокоиться,
здесь всё чисто, местность просматривается хорошо. Справа же и впереди были
высокие, в рост человека, камышовые заросли, уходившие в болото метров на двести
- триста, за ними, до самых гор, - пойма километра на два-три.
И - тишина. Никакой ожидаемой войны, ничего. И никого. Тихо, как у негра под
мышкой.
Артёма охватило беспокойство. "Паскудное место какое, - подумал он. - Спереди
камыши, справа камыши, сзади - лес. В Алхан-Кале уже чехи. В низине, наверное,
тоже. В лесу - этот элеватор чёртов. Там собраться, как два пальца облизать,
хоть все шестьсот человек спрячь - не найдёшь... Опиздюлят нас тут с нашими тремя
машинами, как пить дать".
За спиной, словно в подтверждение его слов, послышалось гуденье двигателя.
Стараясь не шуметь, Артём тихонечко перевернулся на спину, вскинул автомат на
звук. Ситников не пошевелился, продолжая всё также разглядывать болото в
бинокль.
Движок то замолкал, то ревел на подъёмах. Расстояние до него варьировалось
вместе с громкостью - то ближе, то дальше. Артём ждал, изредка поглядывая на
начштаба, который всё так же не шевелясь смотрел в бинокль на болото.
"Красуется передо мной, что ли, смелость свою показывает? Или и вправду
обезбашенный и ему всё по барабану - и его жизнь, и моя, и Вентуса? Есть такие
люди. Как медведи, нюхнув разок человечины, будут убивать до конца. С виду вроде
нормальный, а как до дела доходит, про всё забывает, лишь бы ещё раз окунуться в
бойню. Не ест, не спит, никого не ждёт, не видит ничего. Только войну. Солдаты
из них отличные, а вот командиры - говно. И сам в пекло полезет, и нас за собой
потащит, не соразмеряя свой опыт с чужим. Опасные люди. Выживают, а солдат своих
кладут. А про них потом в газетах пишут - герой, один из полка остался..."
Из лесу показались пехотные бэтэры, сползли в лощинку, стали разворачиваться на
бугорок. Артём расслабился, опустил автомат, позвал Ситникова:
- Товарищ майор, пехота подошла.
Тот наконец оторвался от бинокля, обернулся. Артём попробовал уловить выражение
его лица, красивого и породистого, угадать, что он думает об этом болоте, как их
дела - хреново или жить можно, но Ситников был непробиваем.
"Зачем мы здесь? - подумал Артём. - Суки, неужели нельзя объяснить, что мы тут
будем делать? Не солдаты, а пушечное мясо, кинули гнить в болото - и лежи дохни,
ни о чём не спрашивая... Ведь ни разу ещё за всю войну задачи по-человечески никто
не ставил. Послали - и иди. Твоё дело подыхать и не вякать".
- Доложи комбату: прибыли на место, рассредоточиваемся на позициях. - Бросив эту
короткую фразу, Ситников взял автомат и, пригнувшись, побежал навстречу бэтэрам.
Сбежав с бугорка, выпрямился во весь рост, замахал руками.
Машины остановились. С них гроздьями посыпалась пехота, разбежалась по ямам и
канавкам. Напряжённо и страшно по опушке разлетелось: "К бою!"
Артём нацепил наушники, стал вызывать:
- "Пионер", "Пионер", я "Покер", приём!
Долгое время никто не отвечал. Затем в наушнике раздалось: "На приёме".
Металлический голос, искажённый расстоянием и болотной влажностью, показался
Артёму знакомым.
- Саббит, ты?
- Я.
- Ты чего там, уснул, что ли? Попробуй мне только уснуть, задница с ушами,
вернусь - наваляю. Передай главному: прибыли на место, рассредоточиваемся на
позициях. Как понял меня, приём?
- Понял тебя, понял. Передать главному: прибыли на место, рассредоточиваетесь на
позициях, приём.
- Да, и ещё, Саббит, узнай там, когда нас сменят, приём.
- Понял тебя. Это сам "Покер" спрашивает, приём?
- Нет, это я спрашиваю. Всё, конец связи.
Сдвинув наушники на макушку, Артём полежал немного, ожидая, когда пройдёт
шипение в ушах.
Вокруг было тихо. Ему вдруг показалось, что он один на этой поляне. Пехота,
рассосавшись по кустам и ямкам, пропала в болоте, замерла, не выдавая себя ни
единым движением. Мёртвые бэтэры не шевелясь стояли в низине, от них тоже не
исходило ни звука. От напряжённой сжатой тишины ощущение опасности удесятерилось
- сейчас, ещё секунду, и начнётся: из элеватора, из болота, из камышей -
отовсюду полетят трассёра, гранаты, воздух разорвёт грохотом и взрывами, не
успеешь крикнуть, спрятаться...
Артёму стало страшно. Сердце застучало сильнее, в висках зашумело. "Суки... Где
чехи, где мы, где кто? Почему ни хрена не сказали? Зачем нас сюда кинули, что
делать-то?" Выматерившись, он взвалил рацию на плечо, поднялся и побежал вслед
за Ситниковым к бэтэрам, туда, где были люди.
Спустившись в лощинку, он огляделся. У бэтэров никого не было. Артём подошёл к
ближайшей машине, постучал прикладом по броне:
- Эй, на бэтэре, где начштаба?
Из пропахшего солярой стального нутра высунулась голова мехвода, завращала
белками, светящимися на чёрном, темнее, чем у негра, лице, никогда, наверно, не
отмывающемся от грязи, масла и соляры. Блеснули зубы:
- Ушёл с нашим взводным позиции выбирать.
- А пехота где?
- Вон вдоль трубы, по канавке залегла.
- А вы где станете?
- Не знаем, пока здесь сказали.
- А куда он пошёл, в какую сторону?
- Да вон к кустам вроде.
Артём пошёл по указанному водителем направлению, поднялся на бугорок, присел,
оглянулся. Ситников с пехотным взводным стояли в кустах, осматривались. Артём
подошёл к ним.
- Значит, так, Саша, ты меня понял, взвод рассредоточиваешь на бугре в сторону
болота. - Ситников провёл рукой по бровке, показывая, где должна быть пехота. -
Одно отделение с пулемётом кладёшь вдоль трубы, прикрывать тыл, машину поставишь
там же, сразу за нами, в лощине. Второй бэтэр - на левом склоне бугра, сектор
обстрела - от Алхан-Юрта и до Алхан-Калы. Моя машина будет здесь, сектор
обстрела - от Алхан-Калы до пятнашки. Пароль на сегодня - "девять". И всем
окопаться!
- Понял. - Взводный кивнул головой.
- Всё, действуй. - Ситников повернулся к Артёму: - Ты со мной. Пошли посмотрим,
что здесь.
Они лазили по опушке ещё часа полтора, выбирали позиции, приглядывались,
прислушивались, присматривались. Артём устал. Он пропотел под бушлатом, и капли
пота, смешиваясь с дождевыми, холодили разгорячённое ходьбой тело, бежали
ручейками между лопаток.
Когда совсем стемнело, они вернулись на бугорок к своему бэтэру, залегли около
непонятно откуда взявшейся здесь бетонной балки, рядом с которой уже
расположился Ивенков, затихли, ожидая дальнейшего развития событий.
Дождь усилился. Они лежали около балки не шевелясь, вслушивались в темноту.
Южные ночи черны, и зрение бесполезно. Ночью надо полагаться только на слух,
только он, улавливая звуки, помогает расслабиться, говоря, что всё вокруг
спокойно. Или же, наоборот, тело вдруг напрягается, дыхание замирает, прижатое
стиснутыми зубами, рука тихонечко тянется к автомату, неслышно ложится на него,
голова медленно, толкаемая одними глазами, поворачивается в сторону нечаянного
звука, стараясь не скрябать затылком по воротнику, не шуметь, не мешать своим
ушам оценивать обстановку...
Тишина... Лишь на элеваторе завывают собаки да по камышам шуршат утки, крякают,
напрашиваясь на шампур. И больше ничего. Всё спокойно. Чехи, если они и есть в
низинке, ничем себя не выдают, тоже выжидая.
Минуты растянулись в года. Тишина и ночь окутали их, и время, не измеряемое
сигаретами, потеряло своё значение.
Умерло всё. Чуть живы были только они, впавшие от холода в оцепенение. Как
затонувшие подводные лодки, они легли на песчаный шельф сознания, глухо ткнулись
под водой друг в друга и замерли, остыли, сбившись в кучу, сохраняя тепло. И ни
одной жизни вокруг, ни одной души - только они, мёртвые...
Лежать становилось всё тяжелее. Затёкшие мышцы начало ломить, выворачивать в
суставах. Холодный дождь пробрал до костей, тело остыло, и их начал бить озноб.
Ноги невероятно замёрзли, ступни в промокших сапогах задубели, стали чужими. Но
ни постучать, ни потоптаться на месте - ночь и холод сковали движения, давили на
грудь...
Так прошло четыре часа.
Артём зашевелился. Он попробовал снять свой АК с предохранителя, но это ему не
удалось - окоченевшие пальцы не чувствовали маленького "флажка", срывались.
Вокруг было всё так же тихо.
Ему вдруг стало наплевать на войну. Слишком долго он ждал её, лёжа на земле под
зимним дождём. Слишком долго он находился в напряжении, и слишком долго ничего
не происходило. Ресурс организма иссяк, и его охватило безразличие. Захотелось
пойти куда-нибудь погреться - в бэтэр, к костру, в село или к чехам, куда
угодно, лишь бы было тепло и сухо.
"Вот так и вырезают блокпосты", - подумал Артём и приподнялся на одно колено,
пробив километры ледяной ночи. Лежать дальше он уже не мог.
- Да дерись оно всё конём! Слышь, Ве
...Закладка в соц.сетях
