Жанр: Журнал
Алхан-юрт
...нтус, помоги снять рацию.
Вентус тоже очухался, оторвался ото дна. Вспучив гладь, он шумно закачался на
поверхности, а ночь водопадами струилась между палубными надстройками его
броника, реками стекала по ложбинам магазинов, путалась в леерах ресниц и,
сдавая позиции, уходила из зрачков, в которые возвращалась жизнь.
Ситников не пошевелился, остался в войне, слушая болото.
Вдвоём они сняли рацию.
Артём выпрямился во весь рост, прогнулся назад, покрутил торсом. Позвоночнику
сразу стало легко - четырнадцатикилограммовая тяжесть больше не давила горбом на
плечи, не резала ключицы. Артём расстегнул и бронежилет, стащил его через
голову, постелил на земле около балки внутренней стороной - тёплой и сухой -
вверх. Рядом положил свой броник Вентус. Получилась лежанка.
Они запрыгали, замахали руками, стали бегать на месте, смешно взбрыкивая ногами
в тяжёлых кирзачах. Сердце забилось сильнее, погнало погорячевшую кровь в ноги,
к замёрзшим пальцам. Стало теплее.
- Вот уж не думал, что в армии по собственной воле зарядку делать буду! -
усмехнулся Вентус.
- А, без толку, - махнул рукой Артём, - желудки пустые, калорий нет. Присядем -
через две минуты снова замёрзнем.
Согревшись, они быстренько, чтобы не мочить броники под дождём, уселись на
лежанку спина к спине. Замёрзшие задницы сквозь тонкие штанины почувствовали
исходящее от броников еле уловимое тепло, занежились.
Закурили в рукав, пряча бычок в глубине бушлата.
Тлеющее сияние попеременно выхватывало из темноты лица, освещало грязные пальцы,
сжимавшие окурок. Артём вспомнил, как однажды видел в ночник курящего человека.
Расстояние было большим, но каждая чёрточка на лице курившего просматривалась
отчётливо, как выведенная карандашом. За километр попасть можно.
До Алхан-Калы примерно столько же. Но они слишком замёрзли, а погреться больше
нечем, только едким вонючим дымом моршанской "Примы".
С тихим, придерживаемым рукой лязгом откинулась крышка люка на бэтэре. В ночи
прозвучал хрипловатый шёпот водилы:
- Эй, мужики, дайте закурить, а?
Артём усмехнулся. Война уходила на второй план, первое место занимал быт,
извечные солдатские проблемы: пожрать бы чего-нибудь, погреться и покурить.
Пустые желудки и холод брали верх над инстинктом самосохранения, и привидения в
пехотных бушлатах поднимались из окопов, начинали шевелиться, бродить, искать
жратву.
Если бы солдат был сыт, одет и умыт, он воевал бы в десять раз лучше, это точно.
Артём кинул на голос пачку. Водила зашарил по броне руками, нашёл её, взял
сигарету и кинул "Приму" обратно. Она не долетела, упала на траву. Артём потёр
её об штанину:
- Намокла, сука... А что, пехота, вы в ночник-то смотрите?
- А надо?
- Ох, бля... - сказал Ситников, - сейчас расстреляю придурков! - Он схватил
валявшуюся на земле гнилушку, не вставая, швырнул ею в водилу. - Не "надо", а
обязательно надо! У вас чего там, в бэтэре, гостиница, что ли? Сейчас быстро у
меня по позициям разбежитесь, ни одна обезьяна спать не ляжет! Пригрелись!
Водила нырнул в люк. Там зашевелились, послышались голоса. Через секунду башня с
тихим шелестом повернулась в сторону гор, поводила стволом, вглядываясь в ночь.
Застыла. Потом, создавая видимость усиленного наблюдения, зашелестела в другую
сторону.
Артём усмехнулся: наверняка через полчаса опять спать завалятся.
Луна, по самый подбородок укрытая толстым одеялом туч, нашла маленькую лазеечку,
выглянула краешком глаза. Ночной мрак посерел.
В животе заурчало. Артём глянул на небо, толкнул Вентуса:
- Ну чего, неплохо бы и перекусить, а? Пока хоть что-то видно. Товарищ капитан,
вы как насчёт ужина? Сегодня, похоже, войны не будет.
- Ешьте. - Ситников не обернулся.
Артём полез в карман броника, начал выгребать припасы. У него оказалось четыре
целых, всрез буханки, сухаря, банка килек в томатном соусе и пакетик изюма. У
Вентуса были только сухари, три штуки.
- Да, негусто. На двоих-то голодных мужиков. Эх, подогреть бы килек сейчас, хоть
горяченького похлебать. - Артём постучал себя по карманам. - Штык-нож есть?
Вентус тоже пошарил по карманам, отрицательно мотнул головой.
- Товарищ капитан, у вас штык-нож есть?
Ситников молча протянул им охотничий нож, хороший, нумерованный, с коротким
прочным лезвием. Рукоятка из дорогого дерева удобно ложилась в руку.
- Ого, товарищ капитан, откуда такой? Трофейный?
- В Москве перед отправкой купил.
- И сколько такой стоит?
- Восемьсот.
Артём взял нож, покидал его на ладони, воткнул в банку. Острое лезвие, как
бумагу, вспороло жесть, из рваной раны потёк жирный, вкусный даже на вид соус,
аппетитно запахло рыбой. Артём поставил банку на землю, достал ложку.
- Давай навались. Товарищ капитан, может, с нами?
- Ешьте, - всё также не оборачиваясь, монотонно ответил Ситников.
Ели не спеша. Война научила их правильно питаться, и они зачерпывали рыбу по
чуть-чуть, тщательно пережёвывали: если есть долго, можно обмануть голодный
желудок, создать иллюзию обилия пищи. Много маленьких кусочков сытнее, чем один
большой.
Уговорив банку, облизали ложки, выскребли остатки рыбы сухарями. Голода они не
утолили, но пустота в желудке немного уменьшилась.
- Ну что ж, всё хорошее когда-нибудь кончается, - философски заметил Артём. -
Давай закурим.
Закурить они не успели. В ближайших кустах снарядом лопнула раздавливаемая ногой
ветка, её треск ударил по напряжённым ушам, дёрнул за каждый нерв в теле.
Артём непроизвольно вздрогнул, моментально покрылся потливой жаркой испариной
страха: "Чехи!" Он кинулся на землю спиной, как сидел, схватил автомат,
переворачиваясь, сорвал предохранитель. Вентус успел перепрыгнуть через балку,
залёг рядом с Ситниковым...
Из кустов, цепляясь штанинами за колючки, матерясь и ломая ветки, шумно, как
медведь, вывалился Игорь, бормоча что-то про "чёртовы чеченские кусты, нерусь
колючую...".
Артём выматерился. Поднявшись с земли, начал отряхивать грязь с бушлата,
прилипшие к штанам мокрые пожухлые травинки.
Увидев его, Игорь обрадованно раскинул руки:
- Здорово, земеля! А чего здесь связь делает, какими путями? Ты же в штабе
должен быть.
- Да вот на охоту выехали. Дураков всяких отстреливаем, которые по кустам
шляются как попало.
- Это ты на меня, что ли, намекаешь? - Игорь подошёл, ткнул его кулаком в
плечо. - Ладно, не бузи, земеля, дай закурить лучше.
Игорь был один из немногих по-настоящему близких Артёму людей в батальоне,
земеля. Они познакомились ещё в Москве, перед отправкой в Чечню.
Тогда было раннее-раннее невыспавшееся зимнее утро. Под ногами хрустел снег,
резкий морозный воздух коробил лицо, а контраст ярких фонарных ламп и ночной
мглы резал опухшие после вчерашних проводов глаза.
Артём сошёл с подножки автобуса, огляделся - где-то здесь должен был быть
царицинский военкомат. На остановке стоял невысокий кривоногий мужик, пытался
прикурить, ладонями прикрывая огонёк зажигалки. Рыжее скуластое лицо с редкой
порослью выдавало в нём татарскую кровь.
Артём подошёл к нему, спросил дорогу. Тот усмехнулся: "В Чечню, что ли? Ну давай
знакомиться, земеля, - он протянул руку, - Игорь".
Потом, пока их на "газели" везли в подмосковную часть, Игорь всю дорогу без
умолку тараторил, рассказывая о своей жизни, то и дело доставал из внутреннего
кармана куртки фотографию дочери и поочерёдно показывал её то Артёму, то
водителю, то сопровождавшему их офицеру: "Смотри, майор, это моя дочка!" В
небольшой сумке, которая была у него с собой, помимо всевозможного солдатского
добра оказалось ещё и несколько чекушек, которые он, одну за одной, к всеобщей
радости извлекал на свет божий, постоянно приговаривая при этом: "Ну что,
пехота, выпьем?"
...Закурив, они расселись на брониках. Артём затянулся, сплюнул, потёр замёрзший
нос:
- Чечень проклятая. Замёрз как собака. Подморозило бы, что ли, и то посуше было
бы... А у меня под штанами только белуха да трусы. Подстёжку надевать - сдохнешь,
тяжёлая, сука, жуть. А штаны не могу никак найти... В ПТВ Вася предлагал, да я
стормозил чего-то... Надо было, конечно, сходить.
- Это ты замёрз? - Игорь задрал грязную штанину "комка", оголив синюшную,
покрытую гусиной кожей ногу. Под штаниной ничего не было. - Четыре часа в луже
пролежал, в одних штанах. Подстёжку я ещё в Гойтах выкинул. И белуху тоже. Там
вшей больше, чем ниток было. - Игорь пощупал материю, поморщился. - А чего эта
тряпка, дерьмо собачье, ни тепла не держит, ни воду. Сделали бы, что ли,
брезентовые "комки", ведь так и яйца отморозить можно. А, товарищ капитан?-
обратился он к Ситникову.
- Запросто.
- Жаль, костра не разведёшь, просушиться бы... Пожрать есть чего-нибудь?
- Нет. Была банка килек... Сам бы чего съел.
- Вот комбат, сука, засунул нас в эту жопу и забыл, полупидор. Хоть бы жратвы
прислал. В полку ужин чёрт-те когда был, могли бы и подвезти. Когда нас сменятто,
не знаешь?
- Да уже должны были сменить. А так... По-любому до утра оставаться.
Помолчали. Промозглая сырость сковывала движения, шевелиться не хотелось.
- Слыхал, говорят, Ельцин от власти отказался.
- Откуда знаешь?
- Говорят. - Игорь пожал плечами. - На Новый год вроде. По телевизору
показывали, он выступил, сказал, здоровье больше не позволяет.
- А, брехня. Быть этого не может. Чтобы такая сволочь просто так от трона
отказалась? Вор он и убийца. Карьерист, ради власти один раз империю развалил,
второй раз войну начал, в промежутке парламент танками давил, и вдруг просто
так, ни с того ни с сего на покой... Знаешь, - Артём резко повернулся к Игорю,
заговорил с ненавистью, - никогда не прощу ему первой войны. Ему, гаду, и Паше
Грачеву. Мне восемнадцать лет всего было, щенок, а они меня из-под мамкиной юбки
в месиво. Как щепку. И давай топить. Я барахтаюсь, выжить хочу, а они меня
пальцем обратно... Мать за два года моей армии из цветущей женщины превратилась в
старуху. - Артёма передёрнуло, возбуждение его усиливалось. - Сломали они мне
жизнь, понимаешь? Ты ещё не знаешь этого, но тебе тоже. Ты уже мёртвый, не будет
у тебя больше жизни. Кончилась она здесь, на этом болоте. Как я ждал этой войны!
С той, первой, я ведь так и не вернулся, пропал без вести в полях под АчхойМартаном.
Старый, Антоха, Малыш, Олег - никто из нас не вернулся. Любого
контрача возьми - почти всё здесь по второму разу. И не в деньгах дело.
Добровольцы... Сейчас мы добровольцы потому, что тогда они загнали нас сюда
силком. Не можем мы без человечины больше. Мы психи с тобой, понимаешь?
Неизлечимые. И ты теперь тоже. Только тут это незаметно, здесь все такие. А там
сразу видно... Нет, слишком дорогой у нас царь, тысячами жизней за трон свой
заплатил, чтобы вот так вот короной направо и налево швыряться.
- Ладно, ладно, успокойся, чего ты? Хрен с ним, с царём-то. Я вот что думаю -
может, война из-за этого кончится? Как считаешь?
Артём пожал плечами.
- Может, и кончится, чёрт его знает. Тебе-то что... - Ему вдруг стал неинтересен
этот разговор. Возбуждение прошло так же внезапно, как и накатило. - Мы за
секунду войны одну копейку получаем. День прожил - восемьсот пятьдесят рублей в
карман положил. Так что мне совершенно фиолетово, кончится - хорошо и не
кончится - тоже зашибись.
- Это да. Но понимаешь... Домой охота. Надоело всё... Зима эта паскудная. Замёрз я.
Ни разу, по-моему, ещё в тепле не спал... - Игорь сделал мечтательное лицо, возвёл
глаза к небу. - Да-а... Говорят, в Африке зимы не бывает. Брешут, поди. Я знаешь
чего, когда в Москву вернусь, первым делом... Нет, первым делом водки, конечно,
выпью, - Игорь усмехнулся, - а вот потом, после чекушечки, налью полную ванну
горячей воды и сутки вылезать не буду. Отопление, брат, великая благодать,
дарованная нам господом богом!
- Ага... Философ, блин.
- А ты?
- И я. Тут не захочешь, философом станешь.
- Нет, я говорю, чего ты сделаешь, когда домой приедешь?
- А, ты про это... Не знаю. Напьюсь на хрен.
- А потом?
- Опять напьюсь... - Артём посмотрел на него. - Не знаю я, Игорь. Понимаешь, всё
это так далеко, так нереально. Дом, пиво, женщины, мир. Нереально это. Реальна
только война и это болото. Я ж тебе говорю, мне здесь нравится. Мне здесь
интересно. Я здесь свободен. У меня здесь никаких обязательств, я здесь ни о ком
не забочусь и ни за кого не отвечаю - ни за мать, ни за жену, ни за кого. Только
за себя. Хочу - умру, хочу - выживу, хочу - вернусь, хочу - пропаду без вести.
Как хочу, так и живу. Или умираю. Такой свободы не будет больше никогда в жизни,
уж поверь мне, я уже возвращался с войны. Это сейчас домой хочется так, что мочи
нет, а там... Там будет только тоска. Мелочные они все там, такие неинтересные.
Думают, что живут, а жизни и не знают. Куклы...
Игорь с интересом смотрел на Артёма. Затем произнёс:
- Да... И этот человек называет меня философом. Ты слишком много думаешь о войне,
земеля. Бросай это занятие. Дуракам живётся много легче. Думать вообще вредно, а
здесь особенно. Свихнёшься. Хотя, ты это верно подметил, ты уже...
Он хлопнул Артёма по колену, поднялся.
- Ладно, пойду на позицию, - громким словом "позиция" Игорь называл свою ямку с
водой, - надо распределить фишку на ночь. Темно-то как, а?
- Вы растяжки поставили? - Ситников очнулся от созерцания болота, повернулся к
Игорю.
- Поставили.
- Где?
- Вот, по камышам, - Игорь показал рукой, - здесь сигналки поставили, а вот там,
где вода, эргэдэшек навешали. Хрен пройдут.
Я люблю тебя, война.
Люблю за то, что в тебе моя юность, моя жизнь, моя смерть, моя боль и страх мой.
За то, что ты меня научила, что самая паскудная жизнь в тысячу раз лучше смерти.
За то, что в тебе ещё были живы Игорь, Пашка, Замполит...
В восемнадцать лет я был кинут в тебя наивным щенком и был убит на тебе. И
воскрес уже столетним стариком, больным, с нарушенным иммунитетом, пустыми
глазами и выжженной душой.
Ты навсегда во мне.
Мы с тобой - одно целое. Это не я и ты, это - мы. Я вижу мир твоими глазами,
меряю людей твоими мерками. Для меня больше нет мира. Для меня теперь всегда
война.
И я больше не могу без тебя.
В первый раз ты меня выплюнула, живого, отпустила, но я не смог один, я вернулся
к тебе.
Когда-нибудь, лет через тридцать, когда русским можно будет ходить по этой земле
без оружия, я снова вернусь. Приду на то место, где ползал голодным в болоте,
где кормил вшей, и туда, дальше, где штурмовал Грозный, и потом на сопку, где
погибли мои подаренные войной братья, упаду на колени, поглажу пропитанную нашей
кровью тёплую плодородную южную почву и скажу... Что же я скажу?
Да ничего, кроме как:
- Да будь ты проклята, сука!
...Чёрная чеченская ночь непроглядным покрывалом застилала болото. Было тихо. Даже
собаки на элеваторе замолчали.
Артём с Вентусом лежали на брониках, спина к спине, согревали друг друга.
Холодный дождь не унимался. Сна не получалось. Под бушлат, с упрямством
пятилетнего ребёнка, лез и лез холод. Десять минут бредового провала в
беспамятство сменялись прыганьем и размахиванием руками.
Они очень устали. И хотя сейчас вряд ли было больше двенадцати, эта ночь уже
доконала их. Многочасовое лежание в промозглом болоте, без еды, без воды, без
тепла, без определённости, выжало из них последние силы. Ничего уже не хотелось,
точнее, им уже было всё равно - сидеть, лежать, шевелиться... Один чёрт, всё было
мокрое, холодное, паскудное, липло к телу, гнало в печёнки волны холода.
Из-за туч внезапно, без предупреждения, всем своим полным телом вышла луна.
Сразу стало светло.
Они взяли броники, переползли в тень куста, спугнув стайку дремавших на ветках
воробьёв.
Яркий лунный свет заливал долину. Вода отсвечивала резким серебром. Все предметы
приобрели чёткость. "Странная природа какая, - подумал Артём, - только что
чернота была, хоть глаза выкалывай, а луна вышла - и пожалуйста, в Алхан-Кале
номера домов прочитать можно".
Нет, это точно сон. Это болото, река, камыши... Всё так отчётливо, как бывает
только во сне. А он сам - мягкий, расплывчатый, нереальный... Он не должен быть
здесь. Он всю жизнь был в другом месте, всю жизнь он понятия не имел, что на
свете есть такая - Чечня. Он даже сейчас не уверен, что она есть, как не уверен
во Владивостоке, Таиланде и островах Фиджи... У него совсем другая жизнь, в
которой не стреляют, не убивают, где нет необходимости жить в болотах, есть
собачатину и сдыхать от холода. И такая жизнь у него должна быть всегда. Потому
что к Чечне он не имеет никакого отношения и ему глубоко по барабану эта Чечня.
Потому что её нет. Потому что тут живут совсем другие люди, они говорят на
другом языке, думают по-другому и по-другому дышат. И это логично. А он так же
логично должен думать и дышать у себя. В природе всё логично, всё закономерно,
всё, что ни делается, делается ради какого-то смысла, с какой-то целью. Зачем
ему тогда быть здесь? Смысл какой, ради какого закона? Что изменится у него
дома, в его нормальной жизни оттого, что он находится здесь?
На берег реки, в полукилометре от них, приглушённо урча во влажном воздухе
мотором, выползла БМП. Остановилась. С неё посыпались люди, разбежались по
бровке и исчезли, пропали в ночь, как и не было.
- Что за чёрт! - Артём стряхнул оцепенение, переглянулся с Вентусом, с
Ситниковым. - Кто это, товарищ капитан? Может, чехи?
- Хрен его знает... Ни черта не видно, бликует. - Ситников убрал бинокль. - Не
похоже вообще-то... Хотя могут быть и чехи. Дня два назад они у пятнашки как раз
бэху спёрли.
- Как?
- Да как... С граника вмазали, на трактор подцепили и уволокли в горы. Как раз
где-то здесь, вот в этих вот холмах.
Бэха мёртвым железом стояла на берегу. Гладкий, играющий под луной серебром
ствол поблёскивал на фоне чёрного корпуса. Движения никакого не было. Люди как
вымерли, пропали в этом болоте.
Иллюзию разрушил Ситников:
- Нет, это не чехи. Это пятнашка. Они здесь уже стояли. Просто позиции
сменили. - Он отвернулся от болота, включил на часах подсветку. - Ладно, второй
час уже. Пошли спать.
- Я здесь останусь, товарищ капитан, - Вентус кивнул на бэтэр, - там у парней
место ещё есть, к ним полезу.
Ситников кивнул, поднялся и пошёл к кустам, туда, где был пехотный бэтэр и куда
ушёл Игорь. Артём отправился следом.
Машина стояла на малюсенькой, чуть больше её периметра, опушке среди боярышника.
Вокруг суетилась пехота, которой оказалось неприятно много. "Блин, откуда их
столько? - удивился Артём. - Фишку не выставляли, что ли? ...И здесь поспать не
удастся".
Около распахнутого настежь бокового люка, выливавшего на полянку волны света,
облокотившись на броню, стоял Игорь, матерился на солдат, поднимая очередную
смену караула, фишки по-армейски:
- Давай, давай, бегом! Шаволитесь, как сонные мухи. Что, четыре часа уже и в
падлу отстоять? Быстрее, а то чехи свет заметят. Прикинь, пятнадцать минут этих
обмороков поднимаю, - обратился он к Артёму, - в следующий раз гранату кину,
влёт выскочат у меня! Вы чего, у нас спать будете?
- А где ж ещё? Что, по-твоему, пехота немытая в бэтэре нежиться будет, а
начштаба и его персональный радист всю ночь на бугорке мёрзнуть должны? И так
уже яйца звенят, отморозил всё на хрен. У вас в бэтэре тепло?
- Нет, мы движок не заводим. Его сейчас ночью да по воде - за пять километров
слышно будет. И соляры мало... Да ладно, нас тут много, надышим.
- А место есть?
- Найдём. У нас фишка сегодня больша-а-ая. - Он улыбнулся, пропустил вперёд
Артёма и полез в люк. - Решили ночь на трое ломать, с семи до семи по четыре
часа получится. Долго, зато выспаться можно. Устали люди... Под башню вон ложись,
на ящики.
В машину их набилось человек двенадцать. На десантный диван с одной стороны
накидали тряпья, получилась лежанка. Там разместилось четверо. Двое легли на
подвешенные над диваном носилки. Ситников согнал с командирского места
дремавшего там наводчика, заснул сидя. Рядом с ним захрапел водила. Кто-то лёг
позади них, в углублении для брезента. Наводчик переполз на свой стульчак,
примостился, положив голову на коробку КПВТ. Артём пролез мимо него под башню,
стукнулся лбом о коробку с лентами, затылком о пулемёт, бушлатом зацепился за
боковую турель, втиснулся в пространство между телом спящего пехотного взводного
и бронёй, продавил своим весом местечко, завозился на ящиках c патронами. Ящики
были навалены на попа, их острые углы резали тело сквозь бушлат, давили на
рёбра. Артём поворочался, выбрал себе опору на четыре точки - один угол под
плечо, один под задницу, один под колени и один под ступни, голову положил на
живот парня, спавшего на месте брезента, шапку надвинул на глаза, ремень
автомата намотал на руку.
Было ужасно неудобно. Нутро бэтэра тускло освещалось двумя лампочками, в
полумраке, куда ни глянь, везде были навалены спящие тела. "Вот уж действительно
гроб на колёсах, - подумал Артём, - братская могила. И придумают же технику. Тут
и одному-то не развернуться, не то что двенадцати рылам. Одна "муха" - и всем
конец, в такой тесноте никто не вылезет. Мне так точно отсюда не выбраться.
Самое поганое место: под башней, прямо в середине".
Артём закрыл глаза, сквозь дрёму подковырнул пехоту:
- Слышь, мужики, у вас фишка не заснёт?
- Не заснёт.
- А то случ-чего одна "муха" - и напишут маме, что служба у сына не сложилась.
- Сплюнь.
Артём поплевал три раза, постучал себя по лбу, зевнул и, пробормотав "не будить,
не кантовать, при пожаре выносить первым", отключился.
Проснулся он минут через двадцать. Отдавленное углом плечо невыносимо резало,
согнутые ноги сводило судорогой. Но самое поганое то, что ужасно болел мочевой
пузырь - на холоде организм, сохраняя тепло, выводил лишнюю влагу, и Артёму
нестерпимо хотелось отлить. Так было всегда, в Черноречье они даже сверяли по
этому делу часы - через каждые пятьдесят минут взвод, как один, просыпался и шёл
мочиться.
Артём глянул на пехоту в надежде, что хоть кто-то проснётся. Но никто не
шевелился, все спали.
"Не вылезти, - с тоской разглядывая груду застилающих дорогу тел, подумал
Артём, - придётся терпеть. Вот сука, только что мочился же... Видимо, похолодало".
Оставшаяся ночь прошла в бредовом полузабытьи. Он то на пять минут проваливался
в темноту без сна, то просыпался. Всё время в машине шло движение. Кто-то
приходил с фишки, кто-то вылезал, кто-то залезал, кто-то, проснувшись, курил,
кто-то подыскивал себе место. Вся эта кутерьма проходила мимо сознания Артёма,
не задерживаясь в нём. Просыпаясь, он сам тоже ворочался, менял положение. Тело
постоянно затекало на острых углах. Было холодно, мокрые вещи не высохли, его
трясло... И всё время мучительно хотелось по-малому.
Наконец, очнувшись в очередной раз, Артём понял, что терпеть этот сон он больше
не сможет. Надо как-то выбираться из ледяной машины - попрыгать, помочиться,
развести костёр, обсушиться. Он приподнялся на локтях, огляделся. Ситникова не
было, через приоткрытый командирский люк в машину проникал свет.
Артём, торопясь, перекатился через сиденье, откинул крышку и полез наружу, как
щенок, поскуливая от боли в мочевом пузыре. Быстро-быстро, боясь не успеть, он
спустился вниз и, облегчённо вздохнув, зажурчал под колесом.
- Мама дорогая, как хорошо-то... А-а-а... Как бога за яйца подержал...
Струйка, пару раз брызнув, иссякла. Артём удивлённо вскинул брови:
- И всё? Так хотелось, думал океан налью, а это всё? - Его вдруг озарило: -
Блядь! Сука! Я ж себе мочевой пузырь отморозил! - Артём повернулся вокруг своей
оси, ища справедливости. Мысль, что в его организме, раньше никогда не
подводившем, теперь нарушена какая-то функция, сильно задела его. Мочевой пузырь
- не бэтэр же, не починишь. Абзац. - Вот паскудство! Чехи, гады, сволочи! Ну,
суки, я вам это ещё припомню!
На улице уже рассвело, ранняя рассветная дымка стелилась по земле. Метрах в
десяти от машины, греясь около куцего костерка, сидела пехота, жгла снарядные
ящики: с дровами в степной Чечне напряжёнка. На огне стоял термосок, от которого
шёл ароматный пар.
Артём, всё ещё озлобленно матерясь, подошёл к костерку. Пехотный взводный, не
глядя на него, подвинулся на дощечке, приглашая присесть. Больше никто не
пошевелился, бессонная холодная ночь всех довела до апатии.
- Чего ругаешься-то? - спросил взводный.
- Мочевой пузырь отморозил.
- А-а... Бывает... - Взводный отломил от снарядного ящика одну дощечку, экономно
бросил её в костёр.
Артём присел рядом с ним, стянул сапоги, пододвинул их к огню. Мокрая кирза
запарила. Тепло от костра приятно согревало прозябшее насквозь тело. Артём
вытянул ноги, пошевелил пальцами, наслаждаясь теплом.
Термосок пыхнул в лицо ароматным парком. У Артёма закружилась голова, в животе
заурчало. Он вдруг вспомнил, что последний раз по-человечески ел вчера утром. От
этой мысли он почувствовал резкий голод.
Втянув воздух ноздрями, он картинно шмыгнул носом, придуриваясь, улыбнулся поклоунски:
- А чего, мужики... Как бы это подипломатичней спросить... Пожрать есть чего-нибудь?
Никто не ожил, не улыбнулся. Кто-то, упёршийся подбородком в колени, не поднимая
головы ответил:
- Настой из боярышника. Сейчас закипит.
- Всё?
- Всё.
- А-а... А вода откуда?
- Из болота.
- Она ж тухлая. Таблетку-то обеззараживающую хоть кинули?
- А толку? Её четыре часа выдерживать надо. С голоду сдохнешь.
Таблетками этими, которые им клали в сухпайки, они почти никогда не
пользовались. Так, когда было время и много воды. В основном воду пили сырую -
из канав, луж или местных речушек. И странное дело, никто не заболевал, хотя с
каждым глотком они втягивали в себя годовую норму болезнетворных микробов. Не до
этого было. Организм в экстремальной ситуации нацелен только на одно - выжить и
на всякие мелочи типа брюшного тифа просто не обращал внимания. Пустые желудки
перемывали кишечные палочки, как попкорн, высасывая из них всё до последней
калории.
Он мог спать зимой в мокрой одежде на камнях, за ночь примерзая к ним волосами,
и хоть бы кашлянул.
Болезни начнутся потом, дома. Выйдет страх ночными криками и бессонницей, спадёт
напряжение, и пол
...Закладка в соц.сетях
