Жанр: Журнал
Алхан-юрт
...езет из него война наружу чирьями, вечной простудой, депрессией
и временной импотенцией, полгода будет ещё отхаркиваться солярной копотью от
"летучих мышей".
Термосок закипел, забулькал. Петрович, сорокалетний контрактник, руководивший
варкой, подцепил его веточкой, обжигаясь, поставил на землю и той же веточкой
помешал настой.
- Готово. Давайте котлы.
Протянули котелки. Петрович разлил в них мутную, пахучую жидкость. Термосок
быстро опустел. Петрович отдал его сидящему рядом солдатику:
- Иди зачерпни ещё воды. И боярышника принеси.
Котлов было мало, и их пустили по кругу. Когда подошла его очередь, Артём сжал
ладонями горячий закопчённый котелок, вдохнул опьяняющий аромат тёплой пищи и,
поняв, что если сейчас же не насытит чем-нибудь желудок, то умрёт на месте,
глотнул.
Горячее варево теплом прокатилось по пищеводу, тяжело провалилось в живот. И тут
же Артёма замутило - для голодного желудка настой оказался чересчур крепким.
- Фу, дрянь-то какая, - он отодвинул котелок, недоверчиво глянул на него, - а
пахнет приятно... - Он понюхал, глотнул ещё раз. Нет, на пустой желудок это пить
нельзя, вырвет. Слишком жёсткое пойло.
После горячего есть захотелось совершенно нестерпимо. Артём поднялся:
- Пойду пройдусь. Может, у кого ещё пожрать чего осталось.
Он спустился с бугорка, подошёл к трубе. Около трубы никого не было, пехота
разбрелась по бугорку, сбилась в кучки вокруг костров, грелась. Брошенный
пулемёт одиноко пялился в небо. Артём огляделся.
Слева из кустов поднимался ещё один дымок. На берегу болота сидели пулемётчик и
его второй номер, вроде знакомый. Покосились на Артёма, негостеприимно
отвернулись - он явно был лишним. На углях стоял котелок, источавший всё тот же
аромат боярышника.
- Здорово, мужики. Чего варите?
- Боярышник.
- Вода из болота?
- Угу.
- Понятно. А больше пожрать нет ничего?
- Нет. - Пулемётчик вытащил из-за голенища грязную ложку с присохшими к ней
кусочками то ли каши, то ли глины, помешал в котелке, давая понять, что разговор
закончен.
Артём потоптался ещё немного, потом снова поднялся на бугорок.
День начинался ясный. Показалось солнце, осветило долину. В Алхан-Кале
засверкали оставшимися стёклами дома, болотце под весёлыми солнечными лучами
приобрело живописный вид, заблестело водой. В низине запестрела пожухлая зелень.
Артём остановился на опушке, разглядывая низину, село. "Хорошо, - подумал он, -
красиво. А ведь где-то там чехи. Где-то там война, смерть. Притаилась, сука,
спряталась под солнцем. Ждёт. Нас ждёт. Выжидает, когда мы расслабимся, а потом
прыгнет. Ей без нас плохо, без крови нашей, без наших жизней. Насыщается она
нами... Блядь, как жрать-то хочется".
Глядя на эту красоту, он вдруг вспомнил, что когда-то, ещё на той войне, видел
человека, идущего через поле. Человек шёл один, без оружия, сам по себе. Это
было нелепо - они никогда не ходили по одному, только группами и лучше под
прикрытием брони. А уж тем более через поле, где под ногами было битком набито
всякой взрывающейся дряни.
Артём смотрел на него и ждал: вот сейчас ещё один шаг - и взрыв, смерть, увечье,
боль, страх. Он замер, не отрывая глаз смотрел на шагающую фигуру, боясь
пропустить момент взрыва, человеческого страдания. Помочь тому человеку он не
мог бы при всём желании, но и равнодушно отвернуться тоже не мог. Ему оставалось
только смотреть и ждать смерти.
Он так и не дождался - бэтэр повернул за угол, и идущий скрылся из виду.
Потом, уже в мирной жизни - и через год, и через два, - эта картина ему
неоднократно снилась: как посреди войны человек шагает куда-то по своим делам.
Одинокая фигурка в минном поле. И странное дело, эта картина всегда представала
перед ним в чёрном цвете. Тогда было лето, солнце заливало зелёную землю с яркоголубого
неба, мир был полон красок, жизни, света, пения птиц, запахов леса и
травы. Но он ничего этого не запомнил: ни сочной зелёной травы, ни синего неба,
ни белого солнца - только чёрная фигурка на чёрном поле в чёрной Чечне. И чёрное
ожидание - сейчас подорвётся...
"Интересно, запомню ли я эти краски?- подумал Артём. - Или в памяти опять
останется только холод, грязь и пустота в желудке?" Ему вдруг стало тоскливо.
Тоскливо от этого красивого дня, который он проведёт, подыхая с голодухи в
вонючем болоте.
Под солнечными лучами в камышах проснулись утки, закрякали, завозились в воде.
"Подстрелить бы одну, вот был бы завтрак. Комбат, сука, - ни обеда, ни ужина, ни
завтрака. Вот уж точно - завтрак на обед, обед на ужин, а ужин нам на хрен не
нужен".
На бугорок вышел Ситников, постоял немного, щурясь на солнце, разглядывая из-под
ладони село. Потом отломил ветку боярышника, стряхнул с неё воду. Вместе с
каплями на землю грузно упали несколько тяжёлых крупных мороженых ягод,
гроздьями висевших на ветке. Ситников задумчиво посмотрел на них, затем не
торопясь стал обрывать по одной и закидывать в рот.
Артём подошёл к нему, тоже сорвал с куста одну ягоду, прижал губами. Терпкий,
сладковатый сок мороженого боярышника наполнил рот. Это было гораздо вкуснее
мутного варева. Артём сглотнул. Ягода одиноко, ему даже показалось - гулко,
упала в пустой желудок. Он совершенно отчётливо почувствовал её, одну в пустом
желудке, холодную, невероятно вкусную, сочную, съедобную. Артём сорвал вторую,
третью, потом закинул автомат на плечо и стал хватать их гроздьями, не обращая
внимания на холодные ветки с острыми длинными колючками, ломая кусты, видя
только эти ягоды...
Через некоторое время к ним присоединился кто-то из пехоты. Сначала один, потом
другой. Потом весь взвод потихоньку перетёк от костерка к кустам, растянулся
цепочкой вдоль пригорка.
Они паслись, как лоси, губами срывая с веток ягоды, фыркая и отгоняя оводов. Они
больше не были солдатами, они забыли про войну, автоматы их валялись на земле,
им очень хотелось есть, и они рвали губами эти холодные вкусные ягоды, переходя
от одного пастбища к другому, оставляя после себя пустые обглоданные ветки,
чувствуя, как после мёртвой ночи в их тела вливается жизнь, как теплеет и
ускоряется кровь в жилах.
Зубы почернели, язык щипало от кислоты, но они рвали и рвали боярышник, глотая
ягоды целиком, не пережёвывая, боясь, что не успеют съесть всё, - всё равно
этого мало, не насытишься, что-то им помешает.
Они паслись долго, пока не обглодали всё. Потом, усталые, вновь собрались возле
костерка, закурили, молча переваривая эту малокалорийную пищу.
Над головой, шурша в воздухе крыльями, пролетела утка. Низко, метрах в десяти.
Артём сорвал автомат, хотел выстрелить, но запутался в ремне. Пока копался, утка
улетела.
- Зараза! Упустил! Сука!
- Не мучайся, всё равно не попал бы. - Петрович разгладил усы, хитровато
прищурился. На его лице появилось выражение рассказывающего байки охотника. - Я
вчера тоже стрелял. Вот так вот летели, низко-низко, даже ещё ниже, чем эта. -
Петрович показал рукой, как летели утки. - Весь магазин выпустил. Один чёрт, не
попал. Они на вид-то жирные, а бьёшь-бьёшь - всё в перья. Вот если бы дробью,
тогда да.
- Да, утку сейчас неплохо бы, конечно. Сутки уже здесь. Без еды, без воды... Когда
ж нас сменят-то? - Игорь вопросительно глянул на Артёма. - Со штабом
разговаривал? Чего комбат говорит?
- Ничего не говорит. Может, к вечеру и сменят. Хотя вряд ли. Скорее завтра с
утра.
- Угу... Значит, ещё сутки здесь... Хоть бы воды прислал, что ли.
В воздухе опять зашелестело. В первую секунду Артём дёрнул автомат: "утка!", но
потом понял, что ошибся. Над головой, высоко в небе, прошуршал снаряд крупного
калибра, ушёл в сторону Алхан-Калы. Все механически повернули головы ему вслед,
замолчали. Секунду-другую была тишина, потом стоявший первым на откосе белый
домик вспучился, надулся изнутри и исчез в огромном взрыве, разлетелся в
стороны, кувыркаясь в воздухе потолочными перекрытиями. Чуть позже докатился и
звук разрыва, рокотом прошёлся по болоту, а через секунду из-за леса, оттуда,
где был полк, донёсся и запоздалый выстрел.
- Ого! Прямое попадание.
- Саушки... Здоровые, блин. Один снаряд - и дома нету...
- Ну, началось, теперь нас точно не сменят...
Вслед за пристрелочным в Алхан-Кале один за одним стали рваться снаряды.
Обстрел был сильный. Сзади, из-за леса, и справа, откуда-то с гор, били саушки.
Там же, в горах, взвыл "Град", его залп накрыл Алхан-Калу сразу, ковром. Слева
от бугорка, где-то совсем рядом с ними, заговорила миномётная батарея. Хлопки её
"васильков" выделялись из общей канонады, почва каждый раз отдавала толчком в
ноги.
Алхан-Кала исчезла. Её разметало разрывами, разбросало по обрыву, стёрло с
земли. На месте села тучами клубилась пыль, взлетали и падали крыши, доски,
стены...
Воздух задрожал, физически ощутимо раздираемый металлом. Железа было так много,
что пространство сгустилось, каждый пролетавший в селе осколок, двигая по одной
молекуле кислород, оставлял тёплый след на лице. Разрывы и выстрелы смешались в
один сплошной гул, тяжёлой густотой наполнив эфир, вдавив головы в плечи.
Они стояли, молча смотрели на обстрел. Десяток солдат посреди болота, а в
километре от них гуляла смерть... В такие минуты, когда дома, кувыркаясь в тоннах
поднятой на воздух земли, разлетаются в щепки, оставляя после себя воронки
размером с небольшое озерцо, а почва на три километра вокруг дрожит от
двухпудовых снарядов, - в такие минуты особенно остро чувствуется слабость
человеческого тела, мягкость костей, плоти, их незащищённость перед металлом.
Бог ты мой, ведь весь этот ад не для того, чтобы расколоть напополам Землю, это
всего лишь для того, чтобы убить людей! Оказывается, я так слаб, я ничего не
могу противопоставить этой лавине, с лёгкостью разметавшей вдребезги целое село!
Меня так легко убить! Эта мысль парализует, лишает дара речи...
- Сейчас повалят из села, пидоры...
Они очухались, повскакивали с мест, разбежались по позициям. Над болотцем опять
протяжно и страшно разнеслось: "К бою!" Артём бросился к бэтэру, схватил рацию,
побежал к Ситникову. Взвод!
Начштаба он нашёл около вчерашней балки. Тот лежал, опершись на неё локтями,
разглядывал Алхан-Калу в бинокль. Рядом покуривал Вентус. Оба были напряжены, но
не нервничали. Ситников не обернулся, сказал только:
- Вызови комбата.
Артём вызвал "Пионера". Ответил опять Саббит.
- "Пионер" на приёме. Передаю трубку главному.
Трубку взял комбат.
- "Покер", это главный. Значит, так. Остаётесь на месте. Смотрите в оба. Если
чехи пойдут на вас, будете огонь корректировать. Ближе к вечеру буду. Как понял,
приём?
- Понял тебя, понял. - Артём снял наушники. Ситников выжидающе смотрел на
него. - Остаёмся здесь, смотрим чехов.
Обстрел продолжался ещё около часа, затем постепенно утих. Теперь саушки били по
одной, одинокие снаряды через каждые минуту-две ложились в селе. Пыль осела, из
густых клубов проступили домики. Артём удивился - целый час такое молотилово
стояло, он ожидал увидеть пустыню в воронках, а село оказалось практически
целым. Во всяком случае, на первый взгляд. Явные разрушения были только на
правой окраине - здесь Алхан-Калу потрепало сильно. Видимо, лишь этот район и
обстреливали. Похоже, что Басаев со своими чехами там. Прямо напротив них. Если
пойдёт, им встречать.
Они затаились, слились в ямках с землёй, сровнялись с ней, разглядывая село по
стволу автомата, пошевеливались, устраивались поудобней к бою, заранее намечая
ориентиры, легли надолго, замолчали, не выдавая себя ни звуком, затихли, ожидая
чехов.
Комбат приехал, когда уже опускались сумерки, вторые для них на этом болоте. Его
бэтэр и три машины семёрки шумно влетели на бугорок, остановились не маскируясь.
Комбат сидел на головной броне, как Монблан возвышаясь над ними в своих ямках, в
обычной для него позе ферзя - рука упирается в колено, локоть на отводе, тело
чуть подано вперёд. Орлиный взгляд. Эффектный "натовский" броник. Не запачканный
землёй камуфляж. Орёл-мужчина.
- О, приехал наконец. Ты глянь на него! Ферзь, блин. Как на параде, только
оркестра не хватает. Чтоб не только в Алхан-Кале, но и по всей Ичкерии чехи
знали - комбат прибыл... Глупый Хер!
Комбата в батальоне не любили. Солдат он скотинил, разговаривал с ними
высокомерно или при помощи кулаков, считая их за пушечное мясо, алкашню и
дебилов. "Глупый хер" было его любимым выражением. По-другому он к своей пехоте
никогда не обращался. "Эй, ты! Глупый хер! А ну бегом сюда!" И в грызло - на!
Солдаты отвечали комбату взаимностью, и эта кличка, Глупый Хер, намертво
прилипла к нему.
Семёрка стала разворачиваться на бугорке, занимать позиции. Комбат коротко
поговорил о чём-то с Ситниковым, повернулся и пошёл к пехоте, его квадратная
приземистая фигура исчезла в кустах. Начштаба направился к своей машине.
Артём с Вентусом поднялись, подождали его. Не останавливаясь, он прошёл мимо,
кинул на ходу:
- Всё, собирайтесь, домой едем, нас меняют. - Он начал снимать с машины
"шмели". - Забирайте всё, эта броня здесь останется, поедем на комбатовской.
Они перетащили барахло на комбатовский бэтэр. Там уже сидели двое разведчиков,
сопровождавшие комбата во всех его поездках, - Денис и Антоха. Комбатовское
высокомерие, как чахотка, передалось и им, и они не помогли закинуть "шмели" на
броню, не подали руки. Лишь, покуривая, скучали в ожидании босса, разглядывали
болото.
Комбат подошёл через несколько минут, запрыгнул на бэтэр, свесил ноги в
командирский люк:
- Поехали.
Бэтэр тронулся, сполз с бугорка. За ним, ломая кусты, с позиций стали выходить
машины девятки, разворачиваться на колею, домой. На их места становилась
семёрка.
Комбат не стал дожидаться пехоту:
- Обороты, обороты! Газу прибавь.
Машина пошла быстрее. Почувствовался ветер. Артёма сразу проняла дрожь - слишком
холодно было все эти сутки, слишком сырым был бушлат и слишком пустым желудок.
Но настроение приподнятое. Наконец-то они уезжают с этого проклятущего болота,
наконец-то они едут домой! И хоть домом у них была жидкая, вечно грязная
землянка, зато там есть печка, там стоит батальон, там можно не ждать всю ночь
удара в спину из чужого леса. Там можно расслабиться, просушить сапоги и поесть
полупустой, недоваренной, несолёной горячей вкуснейшей сечки. Там можно будет
наконец-то скинуть броник и разогнуть спину. Там можно спать на нарах! Не на
земле под дождём, не в ледяном бэтэре, а на нарах в спальнике! Это же такое
блаженство! Это надо прочувствовать своей шкурой, своим отмороженным мочевым
пузырём и отдавленными о броню плечами. Там обжито, уже вторую неделю они стояли
на одном месте и сумели наладить свой маленький быт. Вторую неделю в покое, как
это много, нереально много для солдата...
Их бэтэр прошёл сквозь лесок, обогнул огромную лужу, посреди которой, как
остров, торчал ушедший в жижу по самую кабину трактор.
Артём сидел, привалившись спиной к башне, вытянув ноги на силовую, бездумно
провожал взглядом уходящее в прошлое болото. За спиной, на башне, устроился
Вентус. Голенище его сапога тёрло Артёму шею, но он не отодвинулся - теперь это
мелочи, они едут домой.
Он ни о чём не думал. В последнее время у него выработалась эта способность - ни
о чём не думать.
Он заметил это случайно, как-то глянув в глаза солдат, трясущихся на броне. Его
поразил тогда их взгляд - ни на чём не фокусирующийся, не вылавливающий из
окружающей среды отдельные предметы, пропускающий всё через себя не
профильтровывая. Абсолютно пустой. И в то же время невероятно наполненный - всё
истины мира читаются в солдатских глазах, направленных внутрь себя, им всё
понятно, всё ясно и всё так глубоко по барабану, что от этого становится
страшно. Хочется растрясти, растолкать: "Мужик, проснись, очухайся!" Мазнёт по
лицу зрачками, не фиксируя, не останавливая взгляда, не скажет ни слова и вновь
отвернётся, обнимая автомат, находясь вечно в режиме ожидания, всё видя, слыша,
но не анализируя, включаясь, только на взрыв или снайперский выстрел.
Мёртвые глаза философа, они не смотрят, они просто открыты, и из них наружу
льётся истина.
Выползли окраинные дома Алхан-Юрта. Их бугорок, на котором они прожили один из
своих нескончаемых дней войны, теперь остался левее и сзади.
Чёрт, какими всё-таки длинными могут быть сутки! Всего лишь одни сутки, может,
чуть больше, провели они на этом болоте, а эти сутки заслонили собой половину
жизни, такими они были долгими, нестерпимо нескончаемыми. И вспомнить, что было
раньше, в той, мирной, жизни, теперь было сложно - та жизнь заплыла, затёрлась
этим болотом, которое по всё тому же непонятному логическому закону вдруг стало
очень важным, настолько важным, что, кажется, все самые значимые события
произошли здесь, на этом болоте, где он провёл половину жизни, растянув минуты в
года, забив этими минутами память, заслонив ими всё неважное, несущественное,
что было до того, позабыв ту жизнь и потеряв интерес к ней.
...Из леска, укрывающего бугорок, вылетел трассёр, неслышно прочертил красным
пунктиром невысоко над ними и пропал в лесу. Все, задрав головы, проводили его
взглядами, потом переглянулись, соображая, что это значит.
- Пехота, что ли, дурака валяет?
- Полудурки, не настрелялись ещё.
Точка выстрела была примерно в том месте, где должна стоять одна из машин
семёрки. "По воронам со скуки лупят", - решил Артём. Сложив ладони рупором, он
заорал в сторону леска:
- Эй, пехота! Хорош пулять, своих раните!
Тотчас из леска вылетел второй трассёр, гораздо ниже, прицельно просвистел над
самыми головами.
Они моментально попадали на броню. Движение было инстинктивным - дёрнуться,
пригнуться, мозг сработал чуть позже.
- Блядь, по нас!
- Чехи! Чехи!
- Снайпер, сука, вон в лесочке!
Тело до самого мозжечка тут же окатывает жаром. Холод, трясший все эти сутки,
моментально уходит, пробивает пботом, становится жарко и влажно, как в бане.
Страх!
Автомат с плеча! Быстрей! Денис завалился на ноги, прижал к броне, сползти ниже
невозможно. Под спиной твёрдая башня. Лопатки чувствуют её твёрдость - пуля
пробьёт грудину, ударится о башню и отрикошетит внутрь тела, разворотит лёгкие,
сердце, раздерёт их об осколки рёбер. Но Денису тоже некуда сползать, его голова
и плечи прикрывают Артёма до подбородка.
Предохранитель, предохранитель, зараза!
Денис уже бьёт из своей СВД по леску. Бьёт наугад, неприцельно, его трассёра
уходят гораздо выше того места, откуда стрелял снайпер. За пару секунд он
выпускает весь магазин, вхолостую жмёт на спусковой крючок. Потом до него
доходит, он поворачивается, протягивает руку:
- Автомат, автомат дайте! У водилы возьмите! У меня в магазине всего десять
патронов!
Стрелять, стрелять, надо стрелять! Наконец удаётся сдёрнуть предохранитель.
Первая очередь - как оргазм, вместе с выстрелами стон облегчения. Туда, туда,
вон там он, сука! Ниже бери. Бэтэр скачет, дёргает... Ещё очередь! Сейчас Денису
башку снесу, надо поднять ствол!
- Денис, пригни голову!
Автомат трясётся над самым ухом Дениса, пламя от выстрелов, кажется, лижет ему
затылок, пули пролетают в сантиметре-двух от его головы. Снесу, снесу ему башку!
Справа над ухом грохочет автомат Вентуса, горячие гильзы сыпятся на голову,
скачут по плечам. Тела навалены друг на друга, распластаны по броне, все лупят
без разбору, не различая, с одной мыслью: задавить его свинцом, забить, заткнуть
его, гада, убить первым, первым, иначе убьёт меня, сука!
- Что? Что случилось? Что?
Артём оборачивается, видит за спиной полуприлегшего на броню комбата.
- Товарищ майор! Чехи! Снайпер! Вон там! На ладонь правее от трактора, как раз
где мы стояли! Там наши остались!
Но комбат вопреки ожиданиям не разворачивает машину:
- Обороты, етитская сила, обороты! Давай в кусты!
Водила резко дёргает руль влево, даёт газу. Бэтэр одним скачком прыгает в кусты,
Артём успевает спрятаться за башню, сверху на него валится Вентус. Твёрдые ветви
бьют по машине, срывают привязанный к борту ящик с песком, хлещут по спине, по
рукам, прикрывшим голову, сдирают с пальцев кожу. А из леска всё вылетают и
вылетают трассёра, проходят над бронёй, справа, слева, глухо стучат по деревьям,
шлёпают по веткам, царапают машину. Антоха ойкает, сворачивается калачиком и
падает с борта вниз, куда-то под колёса.
- Товарищ майор! Товарищ майор! - Артём тыкает комбата стволом в бок. - Одного
потеряли!
- Кого?
- Антоху, разведчика!
- Ранен?
- Не знаю! Наверно! За живот схватился, с машины упал!
Комбат опять не останавливается. Обороты, обороты! Бэтэр рвётся сквозь кусты,
снова вылетает на колею, проскакивает сотни две метров и останавливается за
сараем, на окраине Алхан-Юрта.
Теперь их не видно.
Вышли, ушли из-под огня!
Но сзади, где за ними шли машины девятки и куда свалился раненый Антоха,
разгорается бой - автоматная трескотня всё напряжённее, уже слышатся хлопки
подствольников.
Все спрыгивают с машины, обегают сарай, приседают, постоянно поглядывая в
сторону боя. Короткое совещание.
- Ситников! Берёшь двоих. По правой окраине села. Ты, - комбат тыкает пальцем в
Дениса, - со мной, через село.
Первая угарная паника проходит, сменяется тяжёлым ощущением предстоящего боя.
Немного трясёт мандраж, но страха уже нет. Все серьёзнеют, делают всЈ быстро,
молча, без разговоров, сразу понимая, что от них требуется.
Артём, Вентус и Ситников бегут вдоль сарая к окраине, комбат с Денисом - к
домам. Успевают разбежаться на десяток метров, как над головой раздаётся
короткий резкий свист.
Ситников приседает на одно колено, Артём падает на живот, в голове проносится
идиотская мысль: только бы в коровью лепёшку не вляпаться. Оба оборачиваются,
провожая свист глазами. В том самом месте, где они только что совещались,
шлёпается мина, рвётся хлопком. В небо взлетает жирная грязь.
- Ни хрена себе! Точняком где мы стояли! Он нас видит. Эй, водила, спрячь бэтэр
за сарай, сожгут!
Торчащий из люка водила ныряет внутрь, сдаёт машину за сарай. Артём
поворачивается к Ситникову. Тот уж перелезает через изгородь, болтающаяся за
спиной "муха" стучит его по бронику. Артём поднимается, лезет за ним. Броник и
рация мешают, притягивают к земле, режут плечи. Бежать очень тяжело: килограммов
тридцать на горбу - полупригнувшись, спину ломит, ноги начинают гудеть, тело
становится неповоротливым.
Не отставать, не отставать! Перед глазами всё время ситниковская спина, "муха"
болтается в такт шагам.
Добежав до дома, приседают около угла, выглядывают осторожно. Сразу за домом
колея, за ней - лесок. Ситников рывком поднимается, бежит через дорогу. Артём
занимает его место, ждёт, когда тот добежит до деревьев и прикроет его, затем
перебегает вслед за ним, прикрывает Вентуса.
В леске идёт бой, где-то чуть подальше. За деревьями не видно, но, судя по
звуку, стреляют метрах в двухстах от них. Короткими перебежками одолевают это
расстояние. Молча, глаза напряжены, уши торчком. Лишь изредка Ситников
оборачивается и спрашивает: "Где Женька?" Артём тоже поворачивается: "Вентус! Ты
где?" - "Я здесь!" Вентус, ломая кусты, вываливается вслед за ними, глаза
выпучены, дыхание тяжёлое, автомат и "муха" волочатся по земле. Подбегает,
грузно падает на болотный мох: "Здесь я..."
...Пехота залегла на небольшой поляне, отгороженной от села невысокой, по колено,
земляной насыпью с вросшей в неё плетёнкой из колючки. За плетёнкой была колея,
а за ней, метрах в тридцати, уже начинались дома. Здесь бой поутих, стрельба
переместилась вправо, дальше, туда, где был их бугорок и где осталась семёрка.
Солдаты, рассредоточившись вдоль насыпи, вглядываются в село, высматривают когото
там. Два бэтэра застыли в кустах на правом фланге, слегка шевеля башнями.
Ситников прополз вдоль колючки, дёрнул за ногу ближайшего солдата:
- Где взводный?
Тот показал рукой дальше: "Там".
Взводный лежал посередине насыпи на спине, смолил сигарету, глядя в низкое небо.
Артём с Ситниковым подползли к нему, улеглись рядом.
- Ну что тут у вас, Саша, где чехи?
- Здесь где-то, в этих домах. - Взводный не перевернулся, всё также глядел в
серые тучи. - Чего-то затихли пока. Может, будем уходить потихоньку? Пока не
стреляют.
Начштаба ничего не ответил, заполз на изгородь, стал разглядывать село. Артём
примостился рядом с ним.
В селе было тихо, никакого движения. Пустые глиняные дома, покрошенные
автоматными очередями, не подавали признаков жизни. Надо уходить.
Ситников перевернулся на бок, полуприлег на локте:
- Так, Саша...
Договорить он не успел. Во дворах, прямо перед ними, заговорил автомат, очередь
пронеслась над плечами Ситникова, выбила из насыпи землю у него под локтем. Он
вдёрнул голову в плечи, крякнул, матерясь, скатился с плетёнки. Справа ответила
ещё одна очередь, прошлась по поляне, по пехоте - видно было, как пули впивались
в траву между распластанными фигурами, - и уткнулась в лес.
Артёму показалось, что краем глаза он успел заметить вспышку в окне одного из
домов, а затем перебегавшую из комнаты в комнату тень.
- Вон он, товарищ майор, в этом окне!
- Где? В каком? - Ситников, стаскивая через голову "муху", смотрел на Артёма, в
глазах его было бешенство. - Ну, в каком?
Но окно снова было пустым, дом опять замер, не шевелился, и Артём уже не был
уверен, что чех был именно там. Очереди возникли словно из ниоткуда, внезапно
пронеслись над насыпью и исчезли. И всё. Проследить их не получилось - выстрелов
видно не было, а на слух не определить - затерялись во дворах.
Артём вглядывался в село, но неуверенность от этого только росла. Теперь он даже
не знал, был ли вообще чех. Может, был, а может, и показалось.
- Ну в каком?
- ... а чёрт его знает, товарищ майор... Вот в этом, кажется...
Ситников посмотрел на окно, взвёл "муху".
- Точно там?
Артём не ответил. Тогда Ситников отложил "муху" - жалко попусту тратить - и
полоснул по окну из автомата. Очередь строчкой расковыряла глину на стене,
вышибла деревянный подоконник, закувыркавшийся в воздухе, и утихла в проёме
окна.
И тут Артёму снова показалось движение в доме.
- Да вон он, зараза! - Он вскинул а
...Закладка в соц.сетях
