Жанр: Журнал
Подводя итоги
...требовало от творца куда больше, чем
одеяло из цельного лоскута иль куска мануфактуры, чаще
всего сатина или ситца.
Снова с нуля, снова преодоление себя, своей
неполноценности, сознания, что не дошел и не дорос до
построения такой сложнейшей, многоэтажной
конструкции, как роман. Тут в самую пору придутся слова
из "Азбучной истины" болгарского поэта аж девятого
века Константина Преславского в переводе Валентина
Арсеньева:
...Милости возжаждав от крещенья...
Ныне я о помощи взываю.
Отче, Сыне и Пресвятым Душе,
Пусть сойдет ко мне живое слово,
Руки воздымаю - дан мне мудрость,
Силу, что с небес своих обильно
Уберечь молю от гордой злобы
фараонской, исцели и дай мне
Херувимов шестикрылых силу...
В рассказе, даже в повести еще возможно как-то
инстинктивно увернуться от встречных, очень опасных
препятствий: недостатка знаний, прежде всего
богословия, в котором заложены и осуществлены все
высочайшие постижения человеческого.
Возможен ли новый Шаляпин? Как, впрочем, и
Пушкин тоже? Шаляпин-то может и появится, но вот
явится ли среда, в которой могучий талант может
раскрыться, - в этом я шибко сомневаюсь. Вон какой свал
идет в шаляпинском-то театре, в Большом. Там голый
голого дерет и кричит: "Рубашку не порви!"
Блистательная труппа Большого театра, сформировавшаяся
еще в дореволюционные времена, смогла
продлить себя в одном или даже в двух поколениях, по
инерции возникали и утверждались здесь великие певцы
и танцоры, единицами сияя на когда-то многозвездном
небосклоне, но и развал надвигался неизбежно, и сколько
же в этом свале погублено и растерзано талантов. Театр,
где первенствовало не искусство, а парторганизация,
сделался притчей во языцех, "накал принципиальной
борьбы" в нем за высокое искусство сделался столь
яростен и непримирим, что многие от него сбежали за
рубеж, иных просто выкинули за порог, - время
посредственностей не терпит ничего выдающегося,
последовательная коммунистическая борьба, как молния,
сечет и обезглавливает прежде всего высокое. С тревогой
слежу сейчас за тем, как зарождается новая, сильная
труппа в нашем великом театре, убеждаясь в том, что
русская земля не обесточилась еще, не обессилела и
способна рождать первоклассные таланты - только бы не
завелась здесь снова всепоражающая, растлевающая
красная чума. Я уж не говорю о горькой судьбе
провинциального театра, объединений художников,
музыкантов, писателей. Если бы те усилия, ту крысиную
грызню, которая в них происходит, обратить на труд и
пользу, мы бы завалили первоклассной продукцией весь
свет и "на весь крещеный мир изготовили бы пир!", но
бороться, поднимать бури в провинциальном самоваре
всегда легче, чем работать, делать полезное дело.
Антисреда? Антижизнь? Антитруд? Антиискусство?
Какой народ, какая культура выдержали бы то, что у нас
свершилось? Только очень сильный народ, только
мобильная культура. В нас заложены крепкие мускулы,
большой духовный заряд, которому мы, увы, предпочли
заряд разрушительный, взрывающий, потому как убивать
человек научился раньше, чем думать, творить, и эта
работа ему привычнее.
Германию и Китай спасло от гибели и угасания,
принесенного фашизмом и коммунизмом, то, что все это
мракобесие было кратковременно, и еще то, что немцы не
затянули войну на своей территории. Случись затяжка,
наша армия ограбила, растлила, загнала бы в колхозы
немцев навсегда. Не успели наши благодетели
коллективизировать сельское хозяйство и разум человека
ни там, ни там, и немцы, и китайцы остались
частнособственниками, китайцы даже в городе остаются
крестьянами и ремесленниками, а немцы хоть в селе, хоть
в городе - несравненными тружениками. Те, кому
удалось в наши дни осуществить перестройку и добиться
улучшения жизни: Чили, Южная Корея, Турция, так
называемые страны бывшего соцлагеря, прежде чем
начать перестройку, пересадили коммунистов в тюрьму,
чтобы эти главные смутьяны не мешали делать дело.
Вон они, загнанные в угол, недобитые, изо всех сил
мешают осуществлять реформы, спокойно жить и
работать народу, "с свинцом в груди и жаждой мести"
снова рвутся к власти, чтобы начать расправу над
остатками издерганного, настрадавшегося народа. И снова
им удается обмануть замороченных ими людей
посулами, убедить послушное население, что не они
виноваты в развале Союза, в обнищании народа, как и
прежние лжецы, они следуют по нехитро заданному
курсу: царь виноват, враги народа, оккупанты,
"унутренние" враги, идеологические диверсанты, теперь
вот демократы, хотя демократией, стало быть, и
демократами в России еще не пахло. И на обмане,
горлохватстве, стадном, зверином инстинкте коммунисты
могут повлечь толпу в новый переворот, прийти к власти,
как Наполеон, на сто или двести дней, и, как императоравантюрист,
сумеют за короткий срок залить Россию и ее
окрестности кровью. Но это уже будет последнее
сошествие антихриста на землю русскую, остатная кровь
нашего народа - на большее его просто не хватит.
Большая часть наших сил уходит на преодоление
самих себя, своего гражданского и нравственного
несовершенства, у меня, плюс к тому, еще и физический
недостаток - больная от контузии голова, испорченное на
войне зрение, что не дает возможности запоем, как в
детстве, читать и в чтении находить то, чего недобрал в
жизни. С помощью книг, музыки, природы, театра,
дружеского общения возможно преодолевать свое
дремучее невежество, свои провальные, губительные
недоборы в области культуры. Но время-то неумолимо,
второй же жизни Господь не отпустил, чтобы наверстать
упущенное.
"Да полно тебе гневить Бога-то!" - могут сказать мне
знакомые и друзья, но я-то свои возможности ощущаю
лучше, чем они, и эти возможности, не реализованные
мною, мучают меня, требуют не довольствоваться
полутрудом, полусловом, полузвуком. Они требуют
написать не просто толстую книгу, которую ныне я
написал бы запросто и даже зарядил бы какой-то
энергией занимательности, наделил элементами красоты
и построил бы ее, может, и умело. Но мне-то хочется
написать роман настоящий, мой роман, ни на чей не
похожий, не портящий высокой романной песни,
звучащей могучим хором на просторах Великой русской
литературы, подняться к высотам постижения истины,
постижения смысла наших немыслимых, неисчислимых
страданий. Значит, надо работать, работать, работать, и
пособляй мне Бог в этом, да поменьше мешай суета,
жестокая жизнь, убогий быт, так много сил и нервов
отнимающий у всех людей на нашей забедованной земле,
вечная изнурительная борьба за кусок хлеба, уже
растерзавшие, унизившие народ до того, что силы и
терпение его на исходе.
Несколько лет назад весной я снова побывал на
Урале, в городе Чусовом - надо было поклониться
могилке маленькой дочки, старшей дочери могила
находится в Сибири, мы ежемесячно бываем "у нее",
махонькая же, поди-ка, тяжелой землей раздавленная, все
одна да одна, хотя и гнетет нас с матерью чувство вины
перед нею, и в памяти нашей она будет вечно.
В прошлый раз, когда мы с женой приехали лет через
восемь в Чусовой и собрались на кладбище - день был
весенний, ясный, однако, пока мы собирались, ехали, как
это часто бывает на Западном Урале, все быстро и резко
изменилось.
Когда мы с трудом нашли ограду с могилами многих
родных жены, вместе с которыми покоится и наша дочка,
- свету белого уже не было видно, ураганный ветер
хлестал снегом, завывал в кладбищенских голых
деревьях, набатно бренчал железными венками...
Схватившись за острые прутья ограды, побледневшая
жена моя, обливаясь слезами, в голос казнилась:
"Каменьями надо, каменьями..."
Да, за отношение наше к нашим предкам, родным и
близким, за покинутые и поруганные русские кладбища, в
том числе и воинские, не только нас, аховых родичей, но
и весь наш загнанный народ Господу следовало бы
побить каменьями, он уже и начинает это делать, правда,
нам все недосуг сие заметить, думаем, что беды, как
кирпичи с неба, падают случайно, вовсе не по нашей вине
падают на наши головы, просто наверху не туда и не в
тех целятся.
На этот раз я решил ехать на кладбище пораньше,
пока держит весенний наст, потому как мне сказали -
снегу там по уши. Так оно и оказалось. Из сажей
засоренного, местами уже осевшего черного снега
торчали лишь вершинки могильных знаков и кое-где
острые пики железных оградок. Это кладбище начиналось
при мне, на Красном поселке - место так названо из-за
того, что здесь сплошь залегла красная глина, по ней
окраина поселка. Голо тогда было на скорбной горке,
неприютно, ветрено. Могилы в глине и камне копать
было трудно, но копали, хоронили - много сразу после
войны умирало людей, быстро заселялась красная горка.
Мне довелось покопать и нозарывать людей столько, что
я устал это делать и какое-то время вовсе не ходил на
кладбище.
С тех послевоенных лет на Красном поселке, по
кладбищу вырос лес на могилах, посаженный людьми, и
из семян, принесенных ветром с горных лесистых
перевалов. Много на кладбище горьких осин,
погрызенных зайцами, с прошлого раза я помнил, что
возле ограды наших могил взнялась осина почти в
обхват, но я не мог с ходу найти ту ограду, ту осину, хотя
казалось, так хорошо знал и помнил это кладбище. Еще и
еще заходил я от ворот по главной аллее, еще и еще
дивился кладбищу, превратившемуся в лес, где меж
деревьев пестрели пирамидки, кем-то придуманные
укосины и редко, совсем редко - кресты. На железных
памятниках - город-то металлургов - были звезды и
крестики, но шпана сломала их и погнула. Чего
удивительного? У нас добры молодцы, не знающие, куда
девать силушку свою, ломают будки на автостоянках,
телефонные автоматы, крушат скамьи, ограды,
памятники, в подъездах - двери и перила - такая
могучая энергия разрушения накоплена, надо ж ей где-то
выход найти, вот она и действует.
На Красном поселке, как и на многих других
кладбищах, некоторые памятники упали, их собрали в
кучу, они ржавеют, сыплются на черный снег коростой
ржавчины. Здесь же вьются белыми пятнышками
вытаявшие следы зайцев - нашли косые безопасное
место, прижились. Вверху пели зяблики, тенькали
синицы, хрипело воронье, справляя свои базарные
свадьбы. Из-под горы наплывали запахи гари и дыма -
там тяжело вздыхал, парил разноцветными дымами
усталый современный прогресс.
Оградку с "нашими" могилками я все-таки нашел,
положил купленные у кавказских братьев гвоздики. С
кладбища я уходил, когда солнце стояло уже высоко,
черпал сапогами снег, затем долго сидел на горе и
глядел вниз, на город, прижатый к берегам трех
красивейших горных рек: Чусовой, Вильвы и Усьвы. В
этом городишке прошла моя молодость, родились и
выросли дети. Зачем? Почему здесь живут люди?
Накануне я весь день провел в городе, обул сапоги,
насунул кепку и потопал "изучать жизнь", - одна из
линий третьей книги романа "Прокляты и убиты" должна
пролечь по Уралу и надо было хотя бы зрительно
освежить память. Но что тут обновлять и освежать?
Ничего на Урале не переменилось, дряхлое сделалось
еще дряхлее, дурное - дурнее, больше грязи и дыма, хотя
больше-то уж вроде и невозможно вытерпеть.
Под косогором, с которого скатывается что-то,
отдаленно напоминающее асфальт, вдавшись углом в
пустырь, под электрические опоры - забранный досками
огород, в нем несколько кустов смородины, крыжовника,
были еще черемуха, сирень и другие посадки. Молодые
деревца скрывали убожество избушки, собранной из
старых бревен, из крашеных и продырявленных болтами
вагонных досок, крыша, наполовину крытая толью,
наполовину железом, - мое и моей семьи первое
послевоенное жилье, мною же и сооруженное.
Похоронная процессия всегда до конца нашего огорода
следовала под похоронный марш. Но дальше и выше в
гору оркестранты давали себе передышку. На горе были
знаменитые Жучихины ямы, туда еще до революции
санобоз, содержимый предприимчивой женщиной
Жучихой, вывозил выделяемое населением добро. В мою
здесь бытность этим делом занимался горкомхоз. Старые,
едва прикрытые бочки тащили в гору заезженные лошади,
но после ливней ямы переполнялись, все нечистоты
стаскивало обратно, зимою дорога обмерзала, и тогда
лошадей и машины сдержать было трудно, бочки
гремели, машины "гуляли", все сметая на своем пути.
Каждой весной, люто ругаясь, я чинил огород, после чего
садился за старый стол, притиснутый к стене, и под звуки
похоронного марша, под грохочущий санобоз писал
бодрые худпроизведе- ния, иногда с претензией на юмор.
Очень в те годы много хоронили молодых женщин, часто
без музыки, под рвущий душу отчаянный плач - то были
жертвы изощренных преступлений, творимых Сталиным
и его осатанелыми шестерками - запрещены аборты,
запрещены после войны, когда бывают непременные
прибавки населения, жизнь была сверхтяжелой, и
заботливые отцы-благодетели этаким вот способом
боролись за восстановление населения страны...
Что делалось! Что делалось! Женщины гибли от
самоабортов, травились саморучно сготовленными
изгонными зельями и, если не погибали, то следовали в
тюрьму вместе с тайной акушеркой и, как правило, оттуда
не возвращались. По воле мудрых правителей погибало
сразу трое русских людей: мать, ребенок и подпольщица
- сталинские лагеря не выдерживали и мужчины, что
говорить о женщинах.
Забор нашего огорода и перестроенная, поставленная
на фундамент избушка сохранилась, забор опять снесен -
щепье валяется, но избушка жива.
Напротив нашей избенки строились когда-то, садили
деревья на засыпанном отроге оврага наши родственники,
так у них не только ограда, но и столбы, и лиственницы,
выросшие до опор, - сметены, искрошены. Оставшаяся
одна-одинешенька свояченица сидит среди щепы,
собранной в огороде на топливо, и повествует о том, что
построены на горах отстойники, даже и очистительные
сооружения, но, как все и везде у нас, часто они
ломаются, выходят из строя, и тогда течет все добро
прежним путем, по дороге. Вот так-то текло, текло,
намерзало, намерзало да и в катушку дорога
превратилась, по катушке той лесовоз да тоже, видать,
неисправный. "Ка-ак понесло его, милого, вниз, так и
давай он все сметать на пути, перелетел через канаву,
сшиб огород, деревья, остановился, на него тут же верхом
насели "жигуль", "москвич" и еще транспорт разный..."
Ох-хо-хонюшки! Ехал я от Перми до Чусового на
электричке, мимо вокзалов станций и полустанков,
некоторые, еще дореволюционных, демидовских времен,
вросли в землю, белели торцами штабеля леса, прели
хлысты брошенных лесин и черная ломь. Мне тридцать
лет назад казалось, что с лесом на Урале уже покончено.
Мне говорили за рубежом, что за погубленное, брошенное
и промотанное нами добро, только от одной нефти сотни
миллиардов, можно было многое сделать, даже золотые
каемочки на дорогах навести, но... не в коня корм.
По-прежнему старчески вздыхает натруженный завод,
курясь равнодушно дымами; за рекой Усьвой вспыхивает
небо от вылитого раскаленного шлака. Внизу, на грязных
улицах, возле черных от копоти домов копошится народ,
что-то даже строится - и не простое, а модерновое.
Ближняя от нашего жилья была пятая школа, где
начинали учиться мои ребятишки, называлась она
"татарской" оттого, что в округе жило много татарских
семей. По баракам, неуклюже, в два этажа рубленных,
обреталось много пролетариев, нашим детям было самое
место в той, со стороны оврага бревнами подпертой,
школе. Анна Ивановна, ликом схожая с усталой
крестьянкой, но не с бодренькой совучительницей,
раздавала почти всю свою зарплату своим ученикам - на
завтраки (тогда всего гривенник), барачные папы и мамы
- нами порожденное человеческое отребье - пропивали
все, вплоть до последнего гривенника и рубах.
Сгнила "татарская" школа, наверное, покинула сей
свет и пожилая сердобольная учительница. На месте
школы сооружено здание под стиль "а ля рюс", все в
деревянной резьбе, с залом, нумерами, кухней, окна с
петухами на наличниках занавешены непроницаемыми,
стильными занавесками, как в шестом районе
Амстердама, где в каютах за стеклами сидят красотки и
во время "сеанса" застенчиво занавешиваются, - бардаки
там буржуазные, а это вот нарядный советский чусовский
бардак, только именуется хитро: "Дом для приемов". Как
пели в тридцатые годы: "Цыпленок тоже хочет жить".
Чусовское начальство давно доказало, что его запросы и
вожделения нисколь не хуже и не ниже, чем у "тех", что
наверху. На рынке наподобие петушков там-сям
выстроены ларьки для индивидуальной торговли, тоже
все в деревянной резьбе и лаке, стоят меж грязных луж и
рытвин, но никто в них ничем не торгует. И свор грязных,
разномастных собак не видать - пришили их бичи или
кавказские братья на "бараньи" шашлыки употребили -
любят они повертеться в наших бесприютных русских
дырах. Около проходной завода, на фоне полинявшей
грязной скульптуры Ленина толпится народ. "Митинг, -
подумалось мне, - это в смирнейшем-то городишке!.." Но
то был не митинг, то рабочие металлурги после смены
штурмовали автобус. Одна баба, похожая на медведя, ревя
зверем, размахивала сумкой направо и налево, пробивая
себе путь к транспорту. Никаких автобусов прежде в
Чусовом не было, с работы и на работу люди ходили
пешком, жизнь ютилась подле и вокруг завода, но когда
от металлургического завода отпочковался в отдельный
ферросплавный завод и стал выделять совсем
небывалый смертоносный чад, Министерство черной
металлургии вынуждено было пойти на расходы, и
решено было строить мост через реку, начать
строительство жилого массива, чтоб хоть частично
спасти жизнь новому поколению металлургов, а то ведь и
до пенсии многие не доживают. Когда шел я по главной
аллее кладбища отыскивать могилы родственников, куда
ни посмотрю: и направо, и налево все знакомые фамилии
- я же в Чусовом вставал на учет в военкомате, работал на
разных работах, в газете, на радио, и многих-многих
жителей города знал не только в лицо, но и пофамильно.
Лежит на этом кладбище и знакомый врач, большой,
добродушный выпивоха, хвалился он когда-то: "Почти
всех, что здесь покоятся, я лечил..."
Редакция "Чусовского рабочего" находится теперь за
рекой, в Новом городе. Сходить бы надо, но посмотрел я
газету - и расхотелось. В бытность нашу в "Чусовском
рабочем" мы тоже были верными приспособленцами,
послушными исполните- лями, как и вся совпресса,
оскверняли родное слово, но до подлостей повального
порядка все же не доходили. Газета "слепо" напечатана,
целые столбцы смазаны, она почти нечитабельна, - это
при своей-то типографии! Бывало, наши рассыльные не
успевали обувь чинить, бегая от редакции до типографии,
которая располагалась отчего-то на железнодо- рожном
товарном дворе. На четвертой полосе газеты все в
порядке: напечатаны объявления, реклама, даже
линеечки, виньеточки, рамочки - все путем, все как надо!
- за это платят. Стишки, обличающие демократов, в
газетке тоже четко напечатаны, - стишки под мне
известным псевдонимом - старый чусовской демагогпартократ
скрывается за тем псевдонимом - жив курилка,
борется, воняет в валенки перепрелой вонью.
Мы до чего дошли-то? До чего дожили? Мне
говорили, мол, директор завода и администрация города
- неплохие, но ведь это среди совсем плохих!
Попробовал бы хозяин завода, скажем, в Питсбурге или в
Бристоле, не привезти рабочих на работу и не увезти с
работы - трудящиеся его вместе с заводоуправлением
снесли бы, каменьями забили, заодно и власти городские,
сыто наверху дремлющие, разогнали бы. Как привычно -
власти хорошие, но в городе нельзя жить. Впрочем, по
Уралу, да и только ли по Уралу, есть немало городов и
городишек, в сравнении с которыми грязный Чусовой -
райское место. Город Красноярск, в котором я живу, разве
лучше? В нем тоже нечем дышать. Дети мрут как мухи,
рождаемость давно отстает от смертности. Секретные,
спрятанные под землей города-спутники, начиненные
урановой супер-продукцией, радиацией, фтором и массой
других отравляющих веществ и гадостей, днем и ночью
убивают людей.
"Зачем? Почему здесь живут люди?" - еще и еще
задавал я себе вопрос, сидя на горе и глядя на город моей
молодости, затянутый пеленой газа, дыма, сажи. Но здесь
впору спросить: зачем мы вообще живем? Зачем
родились? - "Приемлем с жизнью смерть свою, на то,
чтоб умереть, родимся?" - гремел когда-то Гаврила
Державин. Зачем нам выпало жить в стране,
превращенной в помойку, в душегубку, в холодный
карцер, куда бросают провинившихся зэков граждане
начальники? "Но раз мы люди и в такое время жить нам
выпало - никуда не денешься", - это самоцитата из
одной моей ранней повести. Ее я набросал мимоходом,
не думая, что она со временем сделается такой
злободневной, почти пророческой. Нет у нас запасной
родины, нет другой жизни, значит, надобно все вытерпеть
и пережить ради того, чтобы обиходить, спасти эту
забедованную, ограбленную, почти убитую землю, на
которой нам выпало жить, наладить жизнь, которой
наградил нас Создатель, сохранить в себе душу ради того,
чтобы во всем и во всех она была века, веки-вечные жива.
Утром я уезжал на станцию из спортивного лагеря
"Огонек" и на рифленом заборчике старого чусовского
кладбища увидел крупно, суриком написанное: "Да
здравствует КПСС! Слава товарищу Сталину!".
О, родина моя! О, жизнь! О, мой народ! Что вы естьто?
Чего еще надо сделать, чтобы прозреть, воскреснуть,
не провалиться в небытие, не сгинуть? И если ты еще
есть, мой народ, может, вслушаешься в вещие слова
современного гонимого поэта: "А может, ты поймешь
сквозь муки ада, сквозь все свои кровавые пути, что слепо
верить никому не надо и к правде ложь не может
привести".
Но закончить все же хочется мне не назиданием, а
заветом, что всегда у меня на столе, выписанном из
стихов вологодского поэта Сергея Чухина, тоже рано себя
сгубившего:
Работай, мой друг,
Душою чист,
Один проходи науку.
По правую руку -
Бумаги лист,
И сердце -
По левую руку.
Но легче будет писать
Вдвоем,
Если,
Навек условясь,
Рядом с тобою -
Поводырем
Незамутненная совесть.
А трудно станет
В пургу и свист,
Поделят поровну
Муку:
По правую руку -
Бумаги лист
И сердце
По левую руку.
...Прошло более четырех лет со дней написания этой
статьи для собрания сочинений, издание которого в
современных экономических условиях осложнилось и
задержалось.
За это время я написал и напечатал две первые книги
романа о войне, он называется "Прокляты и убиты".
Первая книга - "Чертова яма", уже неоднократно
изданная, и вторая - "Плацдарм" - подвергнуты разбору
в печати, получены на них и письма от читателей. Как я и
ожидал, читатель высокопоставленный - это еще не
значит - высококультурный, подвергает роман разносу,
пользуясь старой, но для них, высокопоставленных,
неизносимой моралью и терминологией: - "Мы
победили, и это главное", "Клевета на войну", "Поклеп
на все святое, главное, на партию", "Где автор этакое
видел? Было не так, а вот как?", ну и т. д. и т. п.
Да, увы и ах! Времена-то изменились, генеральские
окрики не только на писателя, но и на подчиненных мало
или почти не действуют.
Главные, как всегда для меня, письма от людей,
видевших войну из окопов, а несколько писем - от
солдат, служивших в том же Бердском полку
одновременно со мной или за мной, и я непременно
помяну их в тех томах, где будет напечатан роман
"Прокляты и убиты".
За это время не только писалось, но и думалось
много - более всего поразило меня воскресение гидры
- коммунистической партии, давно уже и закономерно
превратившейся в партию фашистскую, сеявшую смуту и
злобу на нашей усталой земле, и снова часть
замороченного народа, пока, слава Богу, небольшая,
вместо того, чтобы молиться, готова бороться, бить,
побеждать, чтобы вернуться к тому прошлому, когда была
дешевая колбаса.
Поразительная страна! Феноменальный народ! Шелшел
по трупам и потокам крови к светлому будущему,
теперь готов идти тем же кровавым путем к "светлому"
прошлому. На Руси Святой, более всех других государств
пострадавшей от немецкого фашизма, расправляет
крылья, каркает и готов взлететь фашизм советский, уже
идеологи свои появились, доказывающие, что без свалки
и крови на обратном пути никак не обойтись, надо
жертвовать собой и детьми своими, а партия сумеет за
все за это отблагодарить. И все это снова от имени народа
делается недобитыми коммунистами и воротилами,
готовыми ввергнуть его в пучину кровавых бедствий, и
уже снова попробовано пролитие крови.
Мы, русские, так ничему и не научились, все
неисчислимые жертвы и муки народа, войну
перемогшего, кажется, забыты. Это в стране, где народ до
сих пор не восстановился, население после войны не
прибыло, а убыло. Запуганный большевистской
демагогией, во все времена обманываемый народ, снова
желающий обмануться, вроде как бы не понимающий
простых истин, так и не пришедший к Богу с покаянием,
народ, подверженный сомнению и не верящий, что
"никогда, ничего не вернуть, как на солнце не вытравить
пятна, и, в обратный отправившись путь, все равно не
вернешься обратно".
Отученный свободно жить и отвечать за себя, русский
народ хочет обратно в стойло, под ярмо, к общей
кормушке, в общую тюрьму, на общие нары. Конечно же,
часть населения, которая не потеряла еще разума и
отлично сознает, куда его тянут авантюристы и пройдохи
ленинско-сталинской выучки, как может, сопротивляется
этому, протестует, пытается оградить доверчивых и
несчастных людей от нового безумия, от новой крови, и
потому написалась у меня "внеплановая" повесть под
первоначальным названием "Не надо крови".
Не надо! Всем строем и содержанием этой повести, -
она опубликована под названием "Так хочется жить" -
действие в ней простирается от войны и до наших дней, я
пытаюсь образумить, предостеречь людей русских - нам
не выдержать новой смуты, если мы схватимся в
междоусобице. Это будет уже последняя кровь. Пока еще
есть надежда, пусть и небольшая, на спасение народа,
воскресение Руси. Но если начнем свалку, - ничего не
останется: ни народа, ни государства нашего Великого.
Есть в задумке рассказы, "затеси", повесть для детей
о собаке. Дал бы Бог силы творцам и народу успокоение,
да хоть сдвиги и надежды на улучшение вконец
расшатанной российской жизни, все тогда планы
осуществятся,
Закладка в соц.сетях
